Александр-Невский Наука. История. Современность. Религия. Путин

Васнецов-Витязь-на-распутье
Витязь на распутье. Художник Виктор Васнецов 1882 г.
Русский музей
КОРЗУХИН ВОСКРЕСНЫЙ ДЕНЬ
Воскресный день. Художник Алексей Корзухин 1884 г.
Харьковский художественный музей

Бесконечность истории российского государства

 

Каким было на Руси государство до монгольского нашествия


  О России часто говорят, что это загадка, завёрнутая в тайну. Одну из таких загадок исследовал Константин Дмитриевич Кавелин (1818-1885), профессор вначале Московского, а затем Петербургского университетов, в очерке «Взгляд на юридический быт древней России», написанном в 1846 году. Он отметил, что до XVIII века Россия и Европа мало соприкасались друг с другом и развивались по-разному, но «с XVIII века наше отчуждение, холодность к Европе вдруг совершенно исчезают и заменяются тесной связью, глубокой симпатией. Так же ревностно принялись мы отказываться от своего и принимать чужое, европейское, как прежде отказывались от чужого и держались своего. Наших старинных обычаев, природного языка, самого имени мы стали стыдиться...Теперь это время прошло. Мы можем судить его беспристрастно. Оно было вызвано горячим, искренним, но бессознательным стремлением выйти из положения, в котором стало как-то тесно и неловко. Но когда мы стали выходить из этого положения, которого не понимали, в другое, которого тоже не понимали, руководствуясь одним тёмным чувством, оказалось, что мы чуть-чуть не дети. Мы обнаружили много сил, ума, благородства, много очень хорошего, но в таких юношеских формах, как будто мы только что начинали жить. Что же делали до XVIII века?».
  Вот она, загадка: что же мы делали до XVIII века? Ведь люди жили, государство развивалось, территории прирастали. А в сравнении с Европой, так вроде бы ничего и не происходило. В чем же состояло наше развитие до XVIII века? Какова была цель его? Философ и публицист Пётр Яковлевич Чаадаев (1794-1856) в своих знаменитых «Философских письмах» описывал нашу раннюю историю как нечто бессмысленное: «Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее иноземное владычество, жестокое и унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, – вот печальная история нашей юности». Кавелин объяснил, в чём была причина заблуждений Чаадаева: «На древнюю русскую историю смотрели с точки зрения истории всех возможных восточных и западных, северных и южных народов, и никто её не понял, потому что она в самом деле не похожа ни на какую другую историю...Некоторые записные учёные пошли дальше. Они объявили, что теория русской истории, другими словами – русская история как наука – невозможна, даже ненужна, даже вредна; что должно изучать и изучать одни факты. Исторически они были правы. Они сказали это, когда являлись теории и взгляды, одни других несообразнее, страннее, а фактов почти никто не знал. Но ошибка их состояла в том, что когда это время прошло, они всё продолжали твердить одно и то же».
  Кавелин писал свой очерк на пятнадцать лет позже «Философских писем» Чаадаева, который считал, что существование России — бессмысленно, и истории у неё вообще нет. Почему же такая разница в оценке родного государства? Разница — в образовании. Чаадаев слушал лекции в Московском университете с 1807 по 1811 год. Кавелин учился там же с 1835 по 1839 годы, а с 1844 года преподавал на юридическом факультете МГУ (в ту пору называвшимся Императорским Московским университетом). За те тридцать лет, что прошли между временами учёбы Чаадаева и Кавелина, культура и наука в России сделали большой скачок в своём развитии. Русская интеллигенция стала, наконец, понимать смысл существования и развития своей страны. В 1818 году Карамзин начал издавать тома своей «Истории государства российского» - первое полное, систематическое и осмысленное изложение всех этапов формирования Российского государства. Появилась отечественная история как наука.
  Имя Константина Дмитриевича Кавелина, мало кому известное в наше время, в XIX веке было одно из самых заметных. Он читал лекции в Московском и Петербургском университетах, преподавал русскую историю и гражданское право наследнику престола старшему сыну императора Александра II цесаревичу Николаю Александровичу (умершему от болезни в 1865 году). Примечательно, что одним из своих учителей он считал Белинского. В своём очерке Кавелин объяснил, что делала Россия до петровских реформ: создавала огромное, сильное, независимое и чрезвычайно устойчивое государство. Он показал непрерывность и неразрывность российской истории и доказывал ошибочность деления её на периоды до и после Петра, что как раз делал Чаадаев и его единомышленники.
  Были времена, когда историю разделяли на какой-то тёмный период до 1917 года и светлый — после, словно происходил какой-то огромный, можно сказать — квантовый скачок, при котором как раз и нарушается непрерывность. Затем, после 1991 года, появилась другая крайность: весь советский период истории был презрительно обозван «совком», и вновь создаваемое по западным советам капиталистическое общество определялось как новая, светлая жизнь. Но если мы продолжим идеи Кавелина и многих других русских историков о непрерывности российской истории на XX и XXI века, то увидим, что революционные события в 1917 году были неизбежно обусловлены всеми предшествующими эпизодами жизни в России, начиная от варягов, а советский уклад жизни был не чем-то абсолютно новым, а сохранял все особенности психологии и обычаи народов, населявших Российскую империю, а ещё прежде — Московское царство.
  Точно также, события 1991 года, приведшие к распаду Советского Союза и смене социального строя произошли не под влиянием извне, а имели сугубо внутренние причины, которые начали созревать ещё в 1917 году. Для нас было бы вполне логично относится ко всем периодам отечественной истории с одинаковым уважением, хотя какие-то эпизоды может быть и неприятно вспоминать. Наша история не закончилась, государство развивается.
  Многие из проблем, которые обсуждались в XIX веке, во времена Кавелина, актуальны и сегодня. Октябрьский переворот насильственно прервал естественный ход культурного развития страны. История как наука в советский период развивалась достаточно слабо, поскольку сосредоточилась, главным образом, на субъективном изучении событий захвата власти большевиками и деятельности коммунистической партии. В высших учебных заведениях история России не изучалась, вместо этого был курс «история КПСС»: съезды, партийные конференции, строительство коммунизма. Также все изучали марксистско-ленинскую философию, которая собственно и философией не была. Обязательным к изучению был и научный коммунизм, в котором не было науки. На 70 лет развитие гуманитарных наук существенно замедлилось. Относительно поиска пути развития страны мы вернулись к началу XX века, поскольку сейчас стоят те же нерешённые вопросы о сочетании централизации и демократии, о сохранении национальных особенностей и о восприятии зарубежных идей.

***

  Люди чаще всего изучают историю своей страны для того, чтобы лучше понять общество, в котором они живут и оценить, каким может быть будущее. В прошлом мы ищем причины настоящего. Как ни странно, на наши теперешние привычки и обычаи оказал влияние даже сам процесс расселения славян на территории нынешней России, хотя это происходило полторы тысячи лет тому назад.
  Славянских племён было много и они расселялись в разных направлениях. На наши земли славяне пришли с Дуная. Но уже в это время возникла существенная разница между славянскими племенами. Кавелин писал: «Есть большое вероятие, что точно такой же исключительно семейственный, родственный быт имели первоначально и все прочие славяне; но историческая судьба их и наша была неодинакова. Последние в разные времена смешались с другими народами или подпали под их власть. Оттого их исключительно родственный, семейственный быт должен был насильственно прерваться, может быть, слишком рано для их дальнейшего исторического действования и даже для самого их существования».
  В России складывались другие обстоятельства: иноплеменные завоеватели никогда не селились между славянами и потому не могли придать их истории свой национальный характер. Если в Европе германские племена перемешивались с кельтскими и латинскими, то славяне заселяли Восточную Европу в одиночестве. Этот факт общеизвестный, но о его значении часто забывают. Европейские государства образовывались на остатках Римской империи, которое как государство ослабло, но культуру свою сохранила. Эту культуру постепенно и впитывали варварские племена. И не очень быстро, недаром в европейской истории есть «тёмные времена» - период почти в тысячу лет от падения Западной Римской империи до эпохи Возрождения. Это был период практически культурного застоя, который затем сменился периодом развития начиная с XV века.
  В восточной Европе славянские племена расселялись в местах, где никакой культуры не было. Было ещё одно важное обстоятельство. Хотя множество народов прошло через Русь, на её территории никогда иноплеменные завоеватели не селились между славянами и потому не могли передать им свой национальный характер. Монеты, найденные в России, указывают на беспрестанные сношения с иностранцами. Были и завоевания: авары, хазары, норманны (варяги) и монголы попеременно покоряли русских славян, опустошали их земли и собирали тяжкую дань. Но все эти столкновения с иноплеменниками не имели того последствия для русской истории, какое имело в других землях поселение завоевателей среди местного населения и смешение их между собою. Торговые сношения с иноземцами, как бы часты и продолжительны они не были, не смогли существенно изменить домашний и общественный быт русских славян. Ещё менее могли изменить их быт варвары, которые быстро появлялись и столь же быстро исчезали. Авары никогда не смешивались с русскими славянами, да и быстро исчезли. Хазары брали только лишь дань, да тем и ограничилось их владычество. Монголы господствовали над Русью издалека. Им нужны были подушная дань (которую называли выход) и покорность. Влияние их на русскую внутреннюю жизнь ограничивалось лишь посылкою в русские княжества сборщиков дани. Монголы не только не поселились в русских землях на правах завоевателей, они даже не ставили там своих ханов, а сажали русских же князей, которые никогда искренно не держали их стороны, кланялись им, пока это было нужно и выгодно, и воспользовались их покровительством, чтоб усилиться и свергнуть их же власть.
  Лишь выходцы с севера, варяги, составили исключение. Сначала они покорили северо-западных славян, ограничившись, подобно другим, только данью. Но потом, призванные несколькими славянскими племенами, они дружиной поселились между ними, из призванных властителей стали завоевателями, покорили все племена, им ещё не подвластные, поставили в их городах своих правителей, и основали обширное феодальное государство. Но вот, что интересно. Тогда как в других землях варяги, иначе называемые викингами или норманнами, надолго придавали свой характер быту страны, ими покорённой (достаточно привести в пример образование на территории нынешней Франции герцогства Нормандского, которое потом завоевало Англию), то на Руси, напротив, они подчинились влиянию славянского характера и, наконец, совершенно растворились в русском населении, оставив в наследство мысль о государственном единстве всей русской земли, дружинное начало и систему областного правления. Впрочем, и эти следы северной дружины так переродились на русской почве, так прониклись национальным элементом, что в них почти невозможно узнать их неславянского первообраза.
  А между тем, варяги – единственные, принесшие к нам какие-то чуждые элементы. Финно-угорские племена на северо-востоке Руси просто растворились в пришедших с юга славянах. Таким образом, посторонние начала никогда насильственно не вносились в жизнь русских племён. На своей земле мы не имели предшественников, а если и имели, то таких, от которых нам нечего было заимствовать.

***

  В летописях славян изначально называют по племенам. Но читая летописи далее, мы видим, что имена полян, древлян, вятичей и других постепенно исчезают и заменяются рассказами о волостях — крупных территориях со своим главным городом. Волости и называли по имени города. Позже сами эти волости стали именоваться княжествами, поскольку их правителей называли князьями. У историков возник вопрос: из каких мелких союзов состояли сперва племена, а затем волости? Какая связь скрепляла людей: родовая или общинная, территориальная?
  Теория родового быта, сторонником которой был Кавелин, полагала, что славяне изначально были обществом, построенном на родовых началах. Во главе рода стоял старший в роду, это было патриархальное общество. Со смертью старшего родовая собственность не делилась, всё движимое и недвижимое оставалось во владении рода. Родовой быт исключал возможность личной собственности.
  Русские племена состояли из больших и малых поселений. Каждое поселение - это разросшаяся, размножившаяся семья, члены которой со своими детьми и внуками жили вместе. Здесь ещё не было власти и подчинённости, прав и сословий, собственности и администрации; все, как члены одной семьи, поддерживали, защищали друг друга, и обида, нанесённая одному, касалась всех. Такой быт, считал Кавелин, должен был воспитать в русских славянах семейные добродетели: кроткие, тихие нравы, доверчивость, необыкновенное добродушие и простосердечие.
  Родовой быт постепенно заменялся семейным, а затем и общинным. Кровные связи слишком непрочны, чтобы поддерживать общественный быт. Племена, заселявшие Россию, большею частью разрозненные и иногда враждующие между собою, тоже произошли от одной семьи, но постепенно почти совсем забыли свое единство, и от него осталось одно смутное воспоминание. То же предстояло и семейному быту поселений - рано или поздно он должен был поколебаться. Чем дальше расходились линии, тем больше должно было забываться между ними кровное родство. Вдобавок семьи и роды переходили из поселения в поселение, ссорились и отделялись друг от друга. Мало-помалу внутренняя разрозненность поселений повлекла за собою важные изменения в их быте и устройстве. Главами поселений были сначала старшие по роду и возрасту, потому они и назывались старейшинами; по смерти одного на место его заступал старший в роду. Но когда народонаселение усилилось, семьи и линии в одном поселении размножились, появилось много старших родом и годами, а кто из них старее, невозможно было определить, – стали избирать старейшин.
  Возрастающее значение старейшин было признаком возрастающей разрозненности семей. Каждая семья всё более и более начинает погружаться в свои особенные интересы, жить внутри себя своею особенною жизнью, точно такою же, какою жило сначала целое поселение. В этих семьях – тот же семейный, родственный быт, связи и кровное единство, такой же старейшина по роду и возрасту. Общие потребности ещё поддерживают связи между семьями. О важнейших делах, которые до всех их касаются, старейшина поселения совещается с руководителями семьи. Образуются в поселениях общие совещания – веча (от вещать), такие же неопределённые, юридически неустановленные собрания, как и весь тогдашний быт. Мало-помалу семьи привыкают, несмотря на внутреннюю разрозненность, все важные и общие дела делать вместе, поговорив между собою. Поселения становятся общинами. Некоторые из них для защиты от внешних врагов строят ограды и получают название городов, но внутреннее устройство всех общин по-прежнему совершенно одинаково, ибо одна и та же основа во всех.
  Таким образом, считает Кавелин, у славян, расселившихся на территории России, изначально существовал родовой быт, который по мере их размножения и расселения постепенно сменился общинным. При этом другие народы, в том числе и жившие в этих же землях, на устройство быта славян влияния не оказывали. Таких же взглядов придерживался и историк Сергей Михайлович Соловьёв (1820-1879).
  Однако, была и другая теория. Общее владение и отсутствие личного землевладения могут доказывать существование не родовых форм быта, а общинную организацию. Учение об общине было развито известным славянофилом Константином Сергеевичем Аксаковым (1817-1860) и историком Иваном Дмитриевичем Беляевым (1810-1873, профессор Московского университета).
  Беляев в «Лекциях по истории русского законодательства» писал: «Римские и греческие писатели свидетельствуют, что славяне на Дунае жили в родовом быте, без городов и селений, рассеявшись на большом пространстве отдельными семьями». Он приводит свидетельство греческого историка IV века Маврикия: «Славяне охотно селятся в лесах при реках и озерах, не имеют городов, ведут одинокую жизнь, любят свободу, каждый род их имеет родоначальников». Но переселяясь в другое место, славяне должны были изменить свой образ жизни, поскольку новые условия их жизни были неблагоприятны для родового быта.
  Устройство общественной жизни славян на Руси до Рюрика, по мнению Беляева, было общинное, а не родовое. Он приводит слова летописи о древнем устройстве общественной жизни у русских славян: «Новгородцы бо изначала, и смольняне, и кияне и вся власти, яко же на думу на вече сходятся, и на чем старшие сдумают, на том и пригороды станут». Общинное вечевое устройство у славян проникло во все стороны общественной жизни. Каждое племя является союзом городов, город является союзом улиц, улица – союзом семейств. Следовательно, первобытное устройство славянских обществ на Руси было вечевое, а вече при родовом быте неуместно, поскольку там глава всего устройства родоначальник, а не вече.
  Земля, на которую переселились славяне, была занята племенами неславянскими. Так, по свидетельству греческих и римских писателей, земли на востоке от Дуная были заняты скифами, сарматами и другими племенами, а на севере от Припяти и Оки вплоть до Балтийского моря и Северного океана, по свидетельству наших летописей, жили племена литовского и финского происхождения. Эти иноплеменники совершенно стёрли бы национальность славян, если бы они и на Руси продолжали жить так же, как жили на Дунае, врассыпную, каждая семья отдельно. Таким образом, чтобы обезопасить себя со стороны туземцев и сохранить свою национальность, славяне, при первом появлении на Руси, должны были оставить родовой быт, селиться массами и строить города, так что скандинавы назвали здешнюю страну, занятую славянами, страною городов – «Гордорикией». А существование городов есть уже явный признак общинного быта, поскольку городская жизнь, на какой бы степени развития она ни была, не может быть не общинной, ибо с ней тесно связано первое и главное условие общинности – жить вместе и управляться одной властью, общей силой поддерживать укрепление города, защищать город, иметь общие улицы, площади, быть в постоянных сношениях с гражданами; без этих условий нельзя представить городской жизни, а эти условия и представляют главные начала общинности, отрицающие родовой быт в самых его основаниях и составляющие корень и основание всякого общественного развития.
  Славянские племена, двигаясь на восток, несли с собой определённую культуру, что подтверждается тем, что они уже занимались земледелием. В сравнении с местными финскими и литовскими племенами они были несравненно выше в своем развитии, чему лучшим доказательством служит то, что большая часть литовских и финских племен ещё до Рюрика была подчинена славянам, и притом не столько войною, сколько колонизацией, постройкой славянских городов между финскими и литовскими племенами. Так, история уже застает Ростов, Суздаль, Белоозеро и другие славянские города среди поселений веси, мери и муромы, которых уже в XII веке трудно было отличить в некоторых местах от славян – явный признак того, что славяне пришли на Русь, уже находясь на известной степени развития, что общественное устройство у них было не родовое, а общинное, так что они принимали всякого иноплеменника в свое общество и делали его равноправным. Родовой быт этого не допускал: здесь всякий, вступавший на землю чужого рода, должен был сделаться или рабом, или умереть, как это было у германцев. Напротив, у славян на Руси нет свидетельств, чтобы исключали неродича. Славяне принимали в свое общество финнов как равноправных. Например, известно, что в приглашении варяго-руссов вместе со славянами участвовали и чудь, – которая, следовательно, признавалась равноправной со славянами. Это же условие принятия в общество иноплеменников явно указывает на общинное устройство у славян на Руси, – только община не полагает различия между единоплеменниками и иноплеменниками.
  Славяне, по мнению Беляева, начали менять свой родовой быт ещё на Дунае и преимущественно от влияния соседних греков и римлян. Славянские племена, пришедшие на Русь с Дуная, заняли пространство земли от Черного до Белого и Балтийского морей. Естественно, что они не все жили одинаково: иные из них скорее почувствовали необходимость в общинном быте и развили его, другие, напротив, могли остаться при старом родовом быте.
  Ссылаясь на Нестора, Беляев пишет, что родовой быт сохранился только у одного из славянских племен, переселившихся на Русь – у полян. Но и поляне недолго держались этой формы быта. Летописец Нестор же говорит далее, что над всеми родами полянскими возвысился род Кия, Щека и Хорива, и что у них был построен город Киев. Из этого видно, что поляне оставили впоследствии родовой быт и стали держаться быта общинного, потому что преобладание одного рода над другими невозможно при родовом быте, точно так же, как и построение города есть прямое отрицание родового быта.
  Если Беляев считал, что славяне сразу после переселения перешли к общинному строю, то Кавелин полагал, что они жили некоторое время родовым строем, а затем уже перешли к общинному.
  Разница во взглядах Кавелина и Беляева объяснялась, главным образом, в отсутствии надёжных данных о жизни славян в древней Руси. Документов было мало, а те, что имелись, были противоречивы. Поэтому историкам приходилось строить теории и предположения. Например, нет достоверных данных о заселении другими племенами тех земель, куда переселялись славяне. Кавелин считает, что часть из этих земель были свободны, и пришедшие славянские племена могли спокойно жить в родовом строе. Беляев же исходил из того, что все земли были кем-то населены, и в таких условиях славяне могли бы выжить только в общине.
  Другой стороной этих теорий является вопрос размножения славян. Кавелин полагал, что это происходило исключительно за счёт рождаемости. Действительно, при родовом строе иноплеменники не могли стать членами славянского общества.
  Но у историка Льва Николаевича Гумилёва (1912-1992, автор пассионарной теории этногенеза) была иная точка зрения: «В VI-VIII век славяне — народ сильный и энергичный — имели большие успехи. Население множилось не столько за счёт моногамных браков, сколько благодаря пленным наложницам»(«От Руси к России»). В таком случае было много смешанных браков.
  Славяне граничили с землями, населёнными другими племенами: «В своём движении вверх по Днепру, на северных и северо-восточных окраинах своих новых поселений, славяне приходили в непосредственную близость с финскими племенами и постепенно оттесняли их всё далее на север и северо-восток. В то же время на северо-западе соседями славян оказывались литовские племена, понемногу отступавшие к Балтийскому морю перед напором славянской колонизации. На восточных же окраинах, со стороны степей, славяне, в свою очередь, много терпели от кочевых азиатских пришельцев...Поляне, северяне, радимичи и вятичи, жившие восточнее прочих родичей, в большей степени к степям, были покорены хазарами, можно сказать, вошли в состав хазарской державы». Из этого отрывка из «Полного курса лекций по русской истории» Сергея Фёдоровича Платонова (1860-1933, действительный член Академии наук) следует, что славяне постоянно соприкасались самым тесным образом с множеством других племён, следствием чего могло быть множество смешанных браков, и, как следствие, возникновение смешанного населения.
  Но, в любом случае, ко времени призвания викингов русские славяне проявляли терпимость к другим народам. Иначе они не пригласили бы в свои общины целые варяжские дружины. Летописи не отмечают каких-либо национальных противоречий в то времена. Если с тебя никто дани не требует, то все люди — хороши.
  Имеет ли вообще значение, какой — родовой или общинный строй был у славян, пришедших на русские равнины? Или это представляет интерес лишь для учёных, желающих установить исторические факты?
  В XIX веке общине стали предавать особое значение, как исконной и естественной форме русского общества. Это стало уже не вопросом истории, а идеологии. Идеи от том, что община является естественным состоянием русского человека, привлекали славянофилов, а позже — Герцена. Если рассматривать современный строй общества, то родовой более соответствует монархической или президентской, а общинный — республиканской форме правления.
  Вопрос заключается в том, какой тип более естественен для русского народа. Кавелин считал, что психология родового быта сохранялась и в XIX веке: «Многие не без основания думают, что образ жизни, привычки, понятия крестьян сохранили очень много от древней Руси. Их общественный быт нисколько не похож на общественный быт образованных классов. Посмотрите же, как крестьяне понимают свои отношения между собою и к другим. Помещика и всякого начальника они называют отцом, себя – его детьми. В деревне старшие летами зовут младших – робятами, молодками, младшие старших – дядями, дедами, тетками, бабками, равные – братьями, сестрами. Словом, все отношения между неродственниками сознаются под формами родства или под формами прямо из него вытекающего и необходимо с ним связанного, кровного, возрастом и летами определенного, старшинства или меньшинства» («Взгляд на юридический быт Древней России»).
  Установление самодержавия в Русском государстве было поддержано народом, который воспринимал правителя как отца, который заботится о своих детях. Все слои общества терпели даже определённую потерю личной свободы, полагая это неизбежным следствием единовластия. Это было отнюдь не следствием рабской психологии, якобы присущей русскому народу, как убеждены на Западе. Возможно, это и есть приверженность к родовому быту во внутренней политике. Народу не хочется самому заниматься управлением, он предпочитает, чтобы этим занимался отец, то есть князь, царь, император, президент. От царя требуется немного: чтобы он обеспечивал внутренний порядок, защищал от внешних врагов и не вмешивался в народный быт.
  В XIX веке многие считали, что русскому народу более характерен общинный тип быта, при котором все вопросы решаются сообща на разного типа собраниях. Была даже теория, что посредством крестьянской общины можно перейти от самодержавия прямо к социализму, который уже частично содержался в общинном строе. Большевики, когда задумывали советы рабочих и крестьян, фактически хотели создать общинную систему управления государством. Но, в итоге, всё свелось к политической форме родового строя: вначале несколько вождей, а затем только один вождь — отец народов. Единоначалие вполне устраивает народ России, главное — чтобы начальник был хороший. Сколько в России не было бунтов и восстаний, но все они имели цель сменить плохого государя на хорошего, а вовсе не установление какой-нибудь республиканской системы правления.
  С другой стороны, Беляев отмечал, что принятие в свой круг иноплеменника характеризует как раз общинный строй. А ведь на территории России проживает много десятков разных народов, и источники не указывают на какие-либо вооружённые конфликты между славянами и этими народами. Даже православная вера не насаждалась. Поэтому мы можем сделать вывод, что психология и родового и общинного строя древних славян осталась в образе мыслей и наших современников. Предпочтение единовластия и отсутствие особо сильного желания к каким-либо вечам — это от родового строя, а терпимость к иноплеменникам и иноверцам осталась от общинного строя.
  Но, возможно, все эти особенности психологии русских славян могли иметь и другую причину — православие. Действительно, в христианстве Бог, в любой своей ипостаси: и Бог-Отец и Бог-Сын, выступает в роли отца, а все христиане, без какого-либо исключения, как бы его дети. Бог создал людей. Он заботится о них, защищает, воспитывает, наказывает и вознаграждает. То же самое делает и отец для своих детей. По отношению друг к другу — все люди братья и сёстры. Об этом говорил сам Иисус, и эту идею распространял апостол Павел, например, в своих письмах к жителям Галатии (область в Малой Азии): «Нет уже иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» и к жителям города Колоссы (во Фригии, западнее Галатии): «Отложите всё: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших; не говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но всё и во всём Христос».
  Эти особенности психологии русских славян усилились после принятия православие. Действительно, в христианстве Бог, в любой своей ипостаси — и Бог-Отец и Бог-Сын — выступает в роли отца, а все христиане, без какого-либо исключения, как бы его дети. Бог создал людей. Он заботится о них, защищает, воспитывает, наказывает и вознаграждает. То же самое делает и отец для своих детей. По отношению друг к другу — все люди братья и сёстры. Об этом говорил сам Иисус, и эту идею распространял апостол Павел, например, в своих письмах к жителям Галатии (область в Малой Азии): «Нет уже иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» и к жителям города Колоссы (во Фригии, западнее Галатии): «Отложите всё: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших; не говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но всё и во всём Христос».
  Однако, мысль об отце-защитнике оставалась в головах русских славян. Особенно она стала актуальной после монгольского погрома, когда население отчётливо поняло, что такого защитника у него нет. Но эта мысль должна была ещё созреть и в головах самих князей, причём мысль о защите не только своего княжества, своих подданных и своей дани, а о защите всех русских людей, всех православных. То есть о защите всей Русской земли. Тому, кто это осознал и стал готовым взять на себя такую огромную ответственность, тому народ, в итоге, и согласился отдать всю полноту власти. Мы можем предположить, что такими людьми, постепенно, от Ивана Калиты к его детям, внукам и правнукам, становились московские князья.

***

  Сами по себе славяне государства не создавали, это сделали прибывшие с севера варяги. Скорее всего, они пришли с территории нынешней Скандинавии, но их нельзя отнести к народам западной цивилизации, поскольку христианство появилось в этих странах только в Х веке. Приглашение правителя со стороны — вещь, распространённая у всех народов.
  Взаимные зависти мешали племенам решиться на выбор руководителя из своей среды, и они, понимая необходимость власти и невозможность управляться самим, предпочли подчиниться третьему, стороннему, одинаково чуждому для всех. Но это приглашение несколько изменило общественные отношения в Новгороде. Несмотря на выбор князей из страны, сходной по обычаям и общественному устройству с Новгородом, новгородцы не могли удержать своей старины в неприкосновенности, поскольку варяжские князья пришли не одни в новгородскую землю, а привели с собой и своё племя, которое внесло новый дух в быт новгородцев. Племя варяго-руссов как родственное князю, естественно должно было стать ближе к нему, чем люди новгородские, потому-то оно и составило княжескую дружину. Таким образом, вместе с княжеской властью в новгородском обществе появилась дружина – класс жителей, совершенно отдельный от местного населения и до сих пор не известный в Новгороде, притом зависящий напрямую от князя и нисколько не подчинённый общинному вечу.
  На Русь прибыла воинственная дружина под предводительством некоего Рюрика, которого наши предки по-своему называли князем. Что касается братьев Рюрика, Синеуса и Трувора, то эта легенда возникла из-за неправильного понимания слов летописи: «Рюрик, его родственники (sine hus) и дружинники (thru voring)».
  Говоря о создании государства на Руси, мы неизбежно приходим к вопросу о варяго-руссах: кто они? Из всех летописных источников ответов на этот вопрос найти невозможно, поскольку сведения достаточно противоречивы. Гумилёв считал, что Рюрик происходил из племени руссов германского происхождения. Варяг - это скорее, обозначение профессии: наёмный воин. Руссы, побеждённые в своё время готами, двинулись частично на юг, частично на восток. Своим промыслом они сделали набеги на соседей, в том числе и на славян. Те руссы, которые ушли на восток, заняли три города: Киев, Белоозеро и Старую Руссу.
  Карамзин в своей «Истории государства Российского», проанализировав имеющиеся источники, пришёл к выводу, что относительно происхождения руссов (или россов) невозможно сказать что-либо определённое, можно только строить предположения: «Вероятность остаётся вероятностью: по крайней мере знаем, что какой-то народ шведский в 839, следовательно, ещё до пришествия князей варяжских в землю новгородскую и чудскую, именовался в Константинополе и Германии россами».
  Чаще всего говорят, что руссы пришли либо из Швеции либо из Норвегии, то есть — из Скандинавии. Аскольд и Дир в Киеве, которых победил Олег, тоже были руссами. И именно руссы и пополняли дружины первых русских князей. Но вместо руссов мы чаще говорим варяги, хотя, как отмечалось выше, это означает, скорее, не народ, а профессию. Пришельцев из Скандинавии называли норманнами, что переводится, как «люди с севера». Часть норманнов ходила на Запад и известна там под этим именем; другие выбирали Восток — этих обыкновенно звали (в Византии) варяги, то есть наёмники, солдаты, принятые на службу.
  Что побудило значительное количество людей из одного места к такой жизни? Можно предположить, что суровая природа их родины, быстрый рост населения при ограниченных ресурсах страны, рост централизации и укрепление королевской власти понуждали недовольных конунгов собирать отряды викингов и устремляться в свои путешествия и походы за богатством, добычей, землёй и властью. Гонимые материальной нуждою, влекомые жаждою подвигов, удальством и мыслью о легкой наживе, норманны легко снимались с места, без особого труда покидали свою скудную родину и совершали, начиная с IX века, набеги то на Британию, то на Францию, доходили до Сицилии, Южной Италии; они снаряжали целые флотилии двухпарусных лодок и грабили не одно морское побережье, а продвигаясь внутрь страны, вверх по рекам, повсюду вносили ужас и разорение. За краткий период сорока лет (840-880) от их набегов жестоко пострадали Гамбург, Кёльн, Бонн, Аахен, Кобленц, Трир, Руан, Реймс, Тур, Орлеан, Бордо, Тулуза, Севилья, итальянская Пиза. Париж норманны держали в осаде за это время два раза. Панический страх охватывал население при одном известии о приближении этих удалых, не знавших пощады морских пиратов. «От ярости норманнской избави нас, Господи», - такая молитва сложилась на Западе в эти тяжелые годины грубой силы и бесправия.
  В свои набеги норманны обыкновенно отправлялись сравнительно небольшими дружинами (отрядами) и, вернувшись домой, могли быть уверены, что найдут на старом месте и дом свой, и сородичей. В этом было их отличие от других германских племен: вестготы и остготы, франки, бургунды, снимаясь со старого места, переселялись на новые места всем племенем: с жёнами, детьми, с домашним скарбом, со всеми стадами скота и табунами лошадей; после их ухода оставалось «пустое место», которое могли занять другие племена.
  Каковы бы ни были варяги, пришедшие к нам, их значение в русской истории весьма важно. Они принесли с собою первые зачатки гражданственности, политического и государственного единства всей русской земли. Нет оснований утверждать, что без них и то и другое было бы невозможно, но произошло именно так. Во всех действиях варягов видны суровые победители, равнодушные к призвавшему и покорённому народу, страстные к войне, жаждавшие добычи. Воинственный дух заставлял их искать новых завоеваний, вёл к стенам Византии, и полуваряг-полуславянин Святослав даже мечтал навсегда поселиться в Болгарии. Где дружине было лучше, там и было её отечество.
  И хотя варяжские дружины и привели к созданию государственного объединения русских княжеств, они не оказали никакого влияния на быт славян. Частые известия летописей о варягах на Руси указывают лишь на сожительство славян с людьми чуждого германского племени. Водворение варяжских князей в Новгороде, а затем и в Киеве не принесло с собой сколь-нибудь заметного влияния на жизнь славян. Да и само по себе летописное описание призвания варягов имеет определённый налёт легенды.
  Рюрик умер, согласно летописи, в 879 году. Он оставил сына Игоря, по-скандинавски — Ингвара. Поскольку Игорь был ещё очень мал, по смерти Рюрика власть принял воевода по имени Хельги, то есть Олег. Согласно Иoaкимoвской летописи, он был братом Ефанды - жены Рюрика. «Хельги» - это было даже не имя, а титул скандинавских вождей, означавших одновременно «колдун» и «военный вождь». Если Рюрик — персонаж легендарный, то Олег — реальный.
  Под водительством Олега варяги оставили север России и двинулись на юг. Они покорили Смоленск и Любич и обосновались в Киеве, где убили тамошних вождей Аскольда и Кира. Это произошло в 882 году. В 883 году Олег занял Псков и обручил малолетнего Игоря с псковитянкой Ольгой. Ольга — это женский род имени Олег. Здесь мы, скорее всего вновь сталкиваемся с титулом, не зная имени исторического лица.
  Олег сделал Киев своей столицей, говоря, что Киев будет «матерью городов русских». Ему удалось объединить под своей властью все главнейшие города на важном торговом пути «из варяг в греки». Затем он покорил древлян, северян и радимичей. Таким образом, он собрал под своей рукой все главные славянские племена, кроме окраинных, и все важнейшие города и освободил русские племена от хазарской дани. Для защиты от восточных кочевников Олег начал строить крепости на границе степи. Он удачно сплавал к Константинополю, где взял дань и заключил с императором договор о сотрудничестве. Киев стал центром большого государства.
  Деятельность Олега, прозванного «вещим», то есть мудрым, имела исключительное значение: он создал из разобщённых городов и племён большое государство, вывел славян из подчинения хазарам, и наладил выгодные торговые отношения с Восточной Римской империей. Олег был создателем первого русского государства, которое, однако, несло на себе неславянский отпечаток. Со времён варягов появляются на Руси явления, ей до того совершенно неизвестные. Она была раздроблена, и варяги соединяют её в некую государственную систему. Первая идея государства на русской почве тоже им принадлежит. Они принесли с собою дружину, учреждение, основанное на приоритете личности и чуждое древним славянам. Варяги ввели новую систему управления, неизвестную семейно-общинной доваряжской Руси. Эта система совершенно равнодушна к управляемым, противопоставляет их интересы интересам правителя, его обогащение ставит главною целью и резко выдвигает его лицо из всех остальных.
  По смерти Олега в 912 году на престол вступил Игорь. Хотя его называют сыном Рюрика, но точно это неизвестно. Мы знаем лишь, что после Олега был Игорь и оба были скандинавы и варяги. Игорь не обладал способностями Олега и погиб в 945 году при попытке собрать с древлян двойную дань. Его жена Ольга (Helga) осталась с малолетним Святославом. По славянскому обычаю вдовы пользовались гражданской самостоятельностью, и Ольга была полноценной правительницей. В 957 году в Константинополе её крестили патриарх и император, но на славянском населении это не сказалось и оно продолжало быть языческим.
  Святослав, сын Игоря и Ольги, хотя и носил славянское имя, был типичный варяг-воин. Он составил себе большую и храбрую дружину и разгромил хазарское царство, подчинил вятичей, победил племена ясов (аланов) и касогов (черкесов), овладел местностью на Таманском полуострове и взял Тмутаракань. Русь при Святославе стала главной силой в Причерноморье.
  По приглашению византийцев Святослав воевал и против дунайских болгар. Собрав большую рать, он завоевал Болгарию и остался там жить в городе Переяславце на Дунае, так как считал Болгарию своей собственностью. «Хочу жить в Переяславце Дунайском, - говорил он, - там центр моей земли там собираются всякие блага: от греков золото, ткани, вина и плоды, от чехов и угров [венгров] — серебро и кони, из Руси меха, воск, мёд и рабы».
  Надо сказать, что идея Святослава устроить новую столицу на окраине своей земли была не такой уж и странной. В Киеве он чувствовал себя неуютно, порядки, заведённые его матерью ему не нравились. Хотелось самому создать себе новую жизнь. Такие же чувства были и у императора Константина, которому надоел объевшийся, ленивый и разлагающийся Рим, и он основал новую столицу на месте маленького Византия в центре Востока. Другой император, Пётр Первый, не выносил московского духа, и построил новую столицу на свежем невском просторе.
  Греки не желали допустить господства русских над болгарами и потребовали удаления Святослава назад на Русь. Он отказался, началась война, и в итоге Святослав вынужден был заключить невыгодный мир и отправиться домой. По дороге на него напали печенеги, и Святослав был убит в 972 году.
  Если бы византийцы не вытеснили Святослава из Болгарии, вполне могло случиться, что он имел бы своё государство на Балканах, а его сыновья, оставшиеся в Киеве, создали бы своё. Поэтому княжество Святослава если и можно назвать государством, то лишь временным и непрочным.
  После смерти Святослава на Руси между его сыновьями Ярополком, Олегом и Владимиром начались междоусобные войны, в которых погибли Ярополк и Олег, а Владимир остался единственным князем. Уже здесь можно было видеть характерную особенность варяжской системы правления: как только наследников становилось более одного, немедленно начинался делёж власти и распри.
  В те времена ничто не объединяло славян, кроме власти над ними иноземных варягов - руссов. То, что существовало, не было государством славян. Ничего не изменилось и при Владимире: он был таким же диким варягом со своей варяжской дружной, который воевал и собирал дань. Но при нём на Руси стало распространяться христианство, и это кардинально изменило ситуацию. Религия — это было то, что объединило всех славян. Князь был вне народа и чужд ему. Владимир или Ярополк — для народа было всё ровно. Но митрополит — вот, кто был признанным авторитетом для всего населения. И с этого момента, с распространения единой для всех веры, и началось Русское государство. В этом смысле Владимира можно назвать первым русским государем.
  Власть в русских землях в тот период истории, который стал обозначаться как Киевская Русь, была довольно своеобразной. Она состояла из иноземных князей с иноземной же дружиной, но эти иноземцы не явились завоевателями, а пришли по приглашению нескольких племён, а остальные племена покорили позже. Варяги не считали землю своей собственностью. Киевские князья в сущности представляли собой воинское подразделение, которое за плату, которой и была дань, охраняло общество от неприятеля. Главная деятельность князей направлялась на то, чтобы объединить славянские племена и создать единое государство. Далее они стремились наладить как можно более выгодные торговые отношения с соседями и обезопасить торговые пути. Всё это имело целью не улучшение жизнь народа, а обеспечить повышение своих доходов.
  Все войны князья вели собственными дружинами; славянское население, как правило, в них не участвовало, за исключением обороны городов. Дружины вполне успешно справлялись с соседями, окружавшими Русь.
  В военном отношении Русское государство было самым сильным в Восточной Европе, но именно как государство оно было незрелым и непрочным. После Владимира осталось 12 сыновей, и не трудно догадаться, что началась жуткая распря. Старший сын Святополк убил сначала младших братьев — Бориса, князя Ростовского и Глеба — князя Муромского, которые ему казались опаснее других по той простой причине, что их любил отец, и дружина по смерти князя Владимира звала Бориса княжить в Киев. Затем Святополк убил и третьего брата, Святослава и предполагал покончить и с остальными братьями.
  Сидевший князем в Новгороде Ярослав понял, какая опасность ему грозит, собрал войско из варягов и новгородцев и разбил Святополка у Любеча (в нынешней Черниговской области). Но это было только начало. Святополк сбежал к своему тестю польскому королю Болеславу, который вступился за него и разбил Ярослава на реке Буг. Теперь уже Ярослав бежал в Новгород и хотел бежать и дальше, за море, к варягам. Однако новгородцы не пустили его и дали другое войско, с которым он пошёл на Святополка. А тот, в свою очередь, успел поссориться с Болеславом, который ушёл к себе в Польшу, и Святополк вышел против Ярослава с толпами печенегов. В битве на реке Альте (в нынешней Киевской области) Святополк потерпел поражение, бежал к печенегам и пропал без вести.
  Ярослав после этой битвы сел в Киеве, но спокойная жизнь была недолгой. Против него выступил брат Мстислав, княживший в Тмутаракани. В состоявшейся битве победил Мстислав, но он, как выяснилось, хотел лишь прибавки к своим владениям. Братья договорились, что всё земли западнее Днепра достались Ярославу, который сел в Киеве, а то, что было на восток от Днепра, досталось Мстиславу, который обосновался в Чернигове.
  Мстислав вскорости умер, не оставив детей, и Ярослав стал владеть всеми русским областями, кроме Полоцкого княжества, которое ещё Владимир отдал своему сыну Изяславу, и там правил сын Изяслава Брячислав.
  Ярослав умер в 1054 году, оставив о себе хорошую память. Он был умный и храбрый, распространял христианство и грамотность в народе, покупал много книг, которые читал днём и ночью. Ярослав нанял писцов, которые переводили книги с греческого языка на славянский, строил церкви. Ему приписывают первые писанные законы на Руси, собранные в «Русскую правду». При Ярославе русскими землями управлял один князь, она была сильнейшим государством в Восточной Европе и процветала. После его смерти начался длительный период междоусобиц, который закончился лишь с образованием Московского царства.  

Единство Руси на фоне княжеских междоусобиц


  Конечно, Ярослав Мудрый догадывался, что после его смерти начнётся междоусобная борьба среди сыновей, которая могла закончится распадом русских земель на несколько государств. Это он мог понять и из собственного опыта. Даже когда осталось всего два брата, была опасность раскола страны. Будь у Мстислава наследники, то вполне могла сложиться ситуация, когда в землях западнее Днепра стали править потомки Ярослава, а в землях восточнее Днепра — потомки Мстислава, и возникли бы разные государства.
  Ярослав был хорошо знаком с Европой. Сам он был женат на Ингегерде — дочери шведского короля Олафа. Трёх дочерей выдал замуж за европейских королей: Елизавету — за норвежского, Анастасию — за венгерского, Анну — за французского. Сестру Добронегу выдал за польского короля. Скорее всего, он знал историю империи Карла Великого и причины её распада. И надо отдать должное мудрости Ярослава, он придумал, как сохранить своё государство в целости, и его план удался. Когда сейчас мы с приятным удовлетворением осознаём огромные размеры нашей великой страны, то должны с благодарностью вспомнить Ярослава Мудрого.
  Империю Карла Великого иногда называют «Евросоюз средневековья». При нём была единая Европа, которая после его смерти распалась на множество государств, непрестанно воюющих друг с другом. Почему же так произошло, и Европа не смогла, в отличии от России, остаться единой страной?
  Карл родился в 747 году, в 768 году стал королём франков. Созданная им империя была необъятна, охватывала практически всю Западную Европу и включала территории нынешних Испании, Франции, Нидерландов, Бельгии, Люксембурга, Италии, Германии, Австрии. Чтобы пересечь страну из конца в коней, гонцу требовался по крайней мере месяц.
  У империи было одно существенное уязвимое место. Обычаи франков не разделяли понятие государства, возглавляемого правителем, и владений, составлявших его собственность. Со смертью правителя и то, и другое должно было перейти к его сыновьям и быть поделённым как обычное наследство. В 806 году император формально разделил всю территорию государства между тремя сыновьями. Раздел лишь подтвердил то, что уже было установлено ранее. Италия и Аквитания (юг современной Франции) с сопредельными областями закреплялась за королями Пипином I и Людвигом. Старший сын, Карл, получал всё остальное. Все три короля были тесно связаны между собой в целях сохранения статуса империи. Пепин I и Карл умерли оба в 811 году, соответственно, акт о разделе утратил силу. Карл Великий скончался в 814 году, и его сын Людовик (Благочестивый) унаследовал, таким образом, всё состояние своего отца.
  Свою главную задачу Людовик видел в сохранении империи от раскола. У него было три сына, и неизбежно возникал вопрос: как в таких условиях сохранить единство государства.
  После долгих споров на сейме в столице империи Ахене в 817 году был принят Акт «Обустройство империи». Хотя в преамбуле Акта стояли слова: «Ни нам, ни нашим праведным советникам [то есть Церкви] не представляется возможным из любви к нашим детям разрушать единство империи», это был документ о разделе государства. Формально императорский титул получил старший сын Людовика Лотарь, который с этого времени становился соправителем отца, а после его смерти наследовал империю. Остальные два сына получили по королевству: Пипин II Аквитанию, которой он и так управлял, Васконию (земли гасконцев и басков) и Испанскую марку; Людовик II – Баварию, Каринтию и земли, примыкающие к ним на востоке. В ведении Лотаря оказались Нейстрия (там, где сейчас Париж), Австразия (северо-восточные регионы Франции, Бельгия, Нидерланды, а также западные территории Германии), Саксония, Тюрингия, Алемания (французский Эльзас, немецкий Баден-Вюртемберг, восточная часть Швейцарии), Септимания (средиземноморское побережье Франции), Прованс.
  В «Обустройстве» вовсе не был упомянут внук Карла Великого, сын короля Италии Пипина I, племянник Людовика Благочестивого, Бернард, после смерти отца унаследовавший королевство и утверждённый в этом звании дедом в 811 году. Усмотрев в подобном умолчании выпад против себя лично, и подстрекаемый вельможами из прежнего окружения Карла, Бернард восстал с целью защиты своих прав. Восстание было подавлено, Бернард осуждён и умер.
  Позже началось то, что привело к распаду империи. В 819 году император овдовел и подумывал удалиться в монастырь, оставив империю сыновьям. Однако, он встретил одну молодую особу, приятной наружности, и женился на ней. В 823 году у них родился сын Карл. Отец его очень любил, и захотел оставить ему какие-то земли. В 829 году на сейме в Вормсе император торжественно заявил, что меняет условия «Обустройства империи», а через два года опубликовал и соответствующий акт. Карлу был выделен удел, состоявший из Алемании, Эльзаса, Реции и части Бургундии. А это задевало интересы Лотаря, который стал протестовать, за что отец изгнал его в Италию и фактически лишил императорского звания. Но братья поддержали Лотаря, империя разделилась на сторонников и противников императора, и, в конце-концов, ему пришлось вернуться к Акту 817 года.
  Ситуация продолжала оставаться беспокойной. Младшие братья Пипин II и Людовик были недовольны своевластием Лотаря и поддержали бедного отца. Лотарь опять попал в опалу. Однако император не нашёл общего языка с младшими сыновьями, и те вновь переметнулись к Лотарю. Людовик и сыновья стали собирать армии, которые встретились в 833 году в Эльзасе. Но сражения не было, поскольку большая часть сторонников императора перешла в лагерь его противников. Людовика Благочестивого взяли под стражу, а затем заставили его пройти величайшее унижение, когда он публично каялся за свои прегрешения. Императорский титул перешёл к Лотарю.
  Публичное унижение помазанника многим не понравилось. Собравшись в Тионвилле, епископы и аббаты после обсуждения объявили Людовика невиновным. Он был восстановлен в императорских правах.
  Главной заботой императора стало обеспечение своего любимого сына Карла. В 838 году умер Пипин II. Людовик, успевший оттягать у него в пользу Карла всю Нейстрию и Бретань, теперь принялся и за Аквитанию, лишив права наследования сына Пипина. Он, также, прихватил для Карла и часть земель своего сына Людовика. В 839 году император встретился в Вормсе с Лотарем, и они заново поделили империю на две части, по линии, идущей с севера на юг вдоль Мааса и далее к Средиземному морю. Лотарь, которому было предоставлено право выбора, выбрал восточную часть, Карлу осталась западная. Императорский титул достался Лотарю. Он обязался защищать Карла, а тот — чтить своего покровителя и повиноваться ему. Третьему сыну Людовику осталась одна Бавария. Сам Людовик Благочестивый остался ни с чем, и всё ради любимого сына. Он умер в 840 году.
  Осталось три сына. Лотарь, Карл, который вошёл в историю как Карл Лысый и Людовик, который был прозван Немецким, поскольку он ориентировался на восточные области империи. Распря продолжалась. Лотарь навязал Карлу новый раздел, сильно сокращавший его владения. Тогда Карл заключил союз с Людовиком.
  Силы сторон сложились следующим образом. Вокруг Лотаря объединилось большинство франков. За Людовиком пошли восточные франки, алеманы, саксы и тюринги. К Карлу примкнули жители Бургундии и те из аквитанцев, которые не перешли к Лотарю. Таково было этническое размежевание сторон. В 841 году произошло сражение при Фонтенуаан-Пюизе, при котором погибло более 40 тысяч человек, что по тем временам было огромной цифрой.
  В конце-концов, в 843 году в городе Вердене внуки Карла Великого заключили договор о разделе государства на три части. Младшему, Карлу Лысому, достались земли к западу от Рейна – Западно-Франкское королевство. Средний, Людовик Немецкий, получил территорию к востоку от Рейна – Восточно-Франкское королевство. Старший, Лотарь, унаследовал титул императора, а также Италию и широкую полосу земель между Западно-Франкским и Восточно-Франкским королевством, получившую по его имени название Лотарингия. Таким образом, возникли три франкских государства: восточное, срединное и западное. В будущем на этих землях образовались Франция, Германия и Италия. Диакон лионской церкви Флор написал тогда ставшие известными строки: «Увы! Где она, та империя, которая объединяла верой чуждые друг другу народы и наложила на покорённые узду спасения?… Она утратила имя и честь. Вместо царя появились царьки, вместо царства — жалкие обломки».
  По-немецки Франция — Frankreich, то есть империя франков. В источниках франки упоминаются впервые в 242 году, когда один из их отрядов вторгся в Галлию и был разбит римлянами. Областное имя «Франция» (Francia) и соответственно этнический термин «франки» в III — начале IV века прилагались к территории вдоль нижнего течения Рейна и к германским племенам, населявшим эту территорию: хаттам, хамавам, тенктерам, бруктерам, марсам, сугамбрам и другим (А. Левандовский «Франкская империя Карла Великого»). На рубеже V и VI веком процесс внутренней консолидации франков достиг такого уровня, что в начале не очень прочный племенной союз начинает превращаться в народность. Складывание единой территории ускорило этот процесс, усилив сознание общей этнической принадлежности.
  После распада державы Каролингов (потомков Карла Великого) термин «Франция» в значительной мере утратил свой первоначальный этнический смысл. Францией ещё долго называли северную часть Западно-Франкского королевства, «восточной Францией» по-прежнему именовали восточную часть Австразии, вошедшую в состав Восточно-Франкского королевства. Позднее она превратилась во Франконию. Лишь столетие спустя название «Франция» окончательно закрепилось за территорией Французского королевства. Распад, а затем и исчезновение «провинции Франция» означали распад, а затем и исчезновение франкской народности.
  Франкская империя, созданная Карлом Великим, и сам народ франков перестали существовать. Княжество Ярослава Мудрого превратилось в огромное и могучее государство, а русские славяне составили самый многочисленный народ в Европе.

***

  Перед Ярославом Мудрым встала та же задача, как и когда-то перед Карлом Великим далеко на западе: сохранить единство государства. Чтобы решить эту задачу, Ярослав придумал не имеющие аналога в истории своеобразное правило наследования княжеских престолов, которое хоть и часто нарушалось, но обеспечило сохранение Руси.
  У Ярослава к концу его жизни (он умер в 1054 году) оставалось в живых пятеро сыновей и один внук от старшего сына Владимира, умершего в 1052 году. В Полоцке княжили потомки Изяслава, старшего брата Ярослава Мудрого, и он эти земли в наследство не определял.
  Прежде всего Ярослав выделил пять самых важных городов: Киев, Чернигов, Переяславль (который впоследствии стали назвать Переяславлем-Русским или Переяславлем-Южным, поскольку появились Переяславль-Залесский и Переяславль-Рязанский), Смоленск и Владимир (который стали называть Владимиром-Волынским, поскольку позже появился Владимир на Клязьме). Эти города приведены в порядке убывания их важности и богатства. Каждому из сыновей он отдал по одному из этих важных городов. Все свои владения Ярослав разделил на пять неравных частей и раздал своим сыновьям. Таким образом, у каждого князя был стольный город — его резиденция, и земли. Старший Ярославович Изяслав сел в Киеве, присоединив к нему и Новгород, куда он посылал наместника. Второму сыну Святославу досталась Черниговская земля с примыкающей к ней по Оке Муромо-Рязанской землёй и отдалённой Тмутараканью на Тамани. Третий сын Всеволод сел в Переяславле и получил в придачу к этой сравнительно небольшой и окраиной волости отдалённые Ростовские и Белоозёрские земли на верхнем Поволжье. Четвёртый, Вячеслав, сел в Смоленске. Пятый, Игорь — на Волыне во Владимире. Внук Ярослава Ростислав получил от своих дядей небольшой удел в Ростовской земле.
  Чем старше был брат, тем доходнее были полученные им земли, но и затрат они требовали больше, поскольку были ближе к степям с печенегами и требовали больших расходов на оборону.
  Один город был выделен особо — Киев. Князь который здесь сидел, назывался великим князем, и он считался старшим среди остальных князей, был носителем единства княжеского рода и политического единства Руси. Киев, таким образом, становился столицей всей русской земли.
  То, что государь делит свои земли между сыновьями в наследство — обычная практика. Но дальше начинается самое интересное. Ярослав перед смертью собрал сыновей и объяснил им, что они будут совместно управлять русской землёй и изложил свой порядок наследования, который стали назвать лéствичным правом.
  В этой системе было три особенности. Первая заключалась в том, что тот князь, который сидел в Киеве, не имел никаких юридических прав относительно остальных потомков Ярослава. Он был как старший брат, заботился и опекал остальных и организовывал проведение совместной политики, как внешней, так и внутренней. Но в своём княжестве каждый князь был единоличным властителем. Вторая особенность предоставляла права управления княжествами только потомкам Ярослава, и никого со стороны приглашать было нельзя. И, наконец, третья, возможно самая важная особенность. Все дети Ярослава и их потомки совместно управляли всей страной. Никто никакое княжество не мог иметь в собственности или пожизненном владении и передавать княжение своим детям. Хотя последний пункт часто старались нарушить, но это другими князьями воспринималось как нарушение правил и против этого боролись.
  Самой важной особенностью системы Ярослава Мудрого была ротация князей. Если где-то становился вакантным княжеский стол, то на это место переходил следующий по старшинству. Его место освобождалось, на него перебирался второй по старшинству. Таким образом, любой князь рано или поздно переходил в другое княжество, а некоторые таких перемещений делали довольно много. Соответственно, и великокняжеский стол не закреплялся за одним каким-либо князем и его сыновьями, а занимался другими князьями в порядке старшинства после смерти великого князя. Принципиально важным в этой системе было то, что наследование земель зависело не от воли какого-то человека, а определялось ясным алгоритмом.
  Император Карл называется великим, потому, что завоевал много земель. Князь Ярослав называется мудрым, потому что полученные земли сохранил. На европейской земле много государств, а на русской — одно. При этом, что в Европе, что в России живёт множество народов.
  Идея, что все его потомки совместно управляют единою Русью, была придумана самим Ярославом Мудрым, и не вытекала ни из каких объективных обстоятельств. Случайность это, или промысел Божий, но без этой системы нынешнего российского государства не было бы. Что-то государственное на этих землях, конечно, рано или поздно должно было появиться, но это было бы не Московское царство и не Российская империя.
Владения сыновей Ярослава Мудрого в 1054 году
Изяслав Святослав Всеволод Вячеслав Игорь Ростивлав, внук
Великий князь, Киев и Новгород Чернигов, Тмутаракань и земли по Оке Переяславль (Русский), земли на Волге, Ростовская земля, Белоозеро Смоленск Владимир Волынский Удел в Ростовской земле

  Согласно схеме наследования Ярослава Мудрого, после смерти Изяслава киевский стол должен был наследовать Святослав, а другие князья перемещались из одного княжества в другое: Святослав — из Чернигова в Киев, Всеволод — из Переяславля в Чернигов, Вячеслав — из Смоленска в Переяславль, Игорь из Владимира - в Смоленск. Важно было то, что киевский стол (как и другие княжеские столы) наследовал не сын великого князя, а его брат. Когда великий или другой князь умирал, происходило перемещение всех князей из одного удела в другой. Чем старше был князь, тем лучше и богаче волость ему доставалась.
  Если раньше князья стремились к единоличному владению всеми областями, то после Ярослава появилась традиция к семейному, братскому владению Русской землёй всеми членами княжеского рода под главенством старшего в роду. Установленная Ярославом система наследования обеспечила сохранение единого русского государства.
  Князья владели русской землёй сообща, не разделяясь. Старший, или великий, князь владел старшим княжеством, другими словами — старшим столом. Другие князья владели другими волостями по старшинству. Важно то, что ни великий князь, ни младшие князья не владели своими княжествами вечно и не передавали их своим детям. Когда умирал великий князь в Киеве, его место занимал старший в роде, причём и другие князья передвигались таким же образом по старшинству из одного княжества в другое, из худшего в лучшее. Это передвижение не могло происходить идеально правильно, отсюда постоянные ссоры и войны.
  Серьёзной проблемой системы наследования было правило, что если князь умирал, не достигнув старшинства в роде, то есть никогда не был великим киевским князем, то его сын не мог быть великим князем и оставался навсегда владельцем одного какого-то княжества. Таким образом, какие-то из князей Рюриковичей и их потомки могли навсегда лишиться права занимать великокняжеский стол, что представлялось им несправедливым, и вело к распрям.
  Идею Ярослава усвоили его сыновья и старались, придерживаться её при дальнейшем распределении волостей. Но всё же сразу после смерти Ярослава Мудрого начались проблемы, причиной которых стал Ростислав, сын старшего сына Ярослава, Владимира, умершего ещё при жизни отца. Поскольку отец Ростислава не был великим князем, то и Ростислав никогда не мог бы получить киевский стол. Мало того, поскольку княжества не наследовались, то Ростислав не получил даже и Новгорода, где некогда княжил его отец. Поэтому он должен был довольствоваться тем, что дадут ему его дяди. А дали ему удел в далёкой Ростовской земле.
  Далее произошло следующее. В 1057 году умер четвёртый из братьев Вячеслав Ярославович, князь Смоленский. На его место из Владимира Волынского перешёл пятый брат Игорь. Когда Игорь умер в 1060 году, то жившие тогда три сына Ярослава: Изяслав, Святослав и Всеволод решили поделить дань со смоленской земли на три части. Владимир Волынский отдали Ростиславу, а его удел в Ростовской земле передали Всеволоду. Казалось бы, всё — по закону, и проблема решена. Но тут проявилось то, что обычно ломает все установленные правила — дурной характер. Ростислав был недоволен полученным княжеством, набрал себе дружину, ушёл с нею на восток и овладел в 1064 году Тмутараканью на Таманском полуострове, выгнав оттуда Глеба Святославовича, старшего сына Святослава. Отсюда он стал ходить на окрестные народы, но херсонские греки в 1067 году его отравили. После Ростислава остались сыновья Володарь, Василько и Рюрик. Сам Владимир Волынский стал вотчиной старшего брата Изяслава.
  Тем временем, в степь пришли половцы, которые победили живших там печенегов, и также, как и печенеги, стали нападать на Русь. Если против печенегов русские князья успешно сражались, от половцев потерпели тяжёлое поражение. Великий князь Изяслав с братьями пошёл воевать против них, но был разбит на реке Альте и бежал в Киев. Дальше проявилось ещё одно обстоятельство, которое часто нарушало принцип наследования княжества, установленного Ярославом Мудрым — воля народа. Киевляне потребовали у Изяслава продолжить борьбу, но он противился. После отказа князя выдать народу оружие из своих арсеналов и коней для вторичного сражения с половцами, население Киева восстало против него. Вследствие мятежа Изяслав бежал в Польшу. Король Болеслав, приходившийся по матери двоюродным братом Изяславу, оказал помощь родственнику, и Изяслав вернулся в 1069 году в Киев, но не надолго. Он поссорился со своим братом Святославом Черниговским, который в 1073 году вместе с третьим братом Всеволодом Переяславским выгнал его из Киева, и сам стал здесь княжить.
  Всеволод из Переяславля перешёл на княжение в Чернигов, а в Переяславле братья посадили княжить Давида Святославовича, третьего сына Святослава.
  Изяслав вторично бежал в Польшу, но в этот раз Болеслав его не принял. Тогда Изяслав совершил с точки зрения идей своего отца Ярослава Мудрого недостойный поступок. Он добрался до императора Священной Римской империи Генриха IV и попросил помощи. Генрих отправил посольство в Киев к Святославу с требованием вернуть престол Изяславу. В противном случае император угрожал немецкой интервенцией. Святослав отказал, а немецкое посольство вернулось под впечатлением силы киевского князя. Генрих предоставил Изяслава своей участи. Тогда тот обратился к папе Григорию VII, обещая признать духовную и светскую власть Римской Церкви над Русской землёй. Обрадованный папа в 1075 году отправил грамоту в Киев с требованием подчиниться Изяславу. Также, как это имело бы место и в наше время, грамота не произвела никакого действия.
  Великий князь Святослав умер в 1076 году. После его смерти Изяслав опять пришёл на Русь с польской помощью и занял Киев. Всеволод с ним помирился и остался в Чернигове, а в Смоленске сел сын Всеволода Владимир.

Владения сыновей Ярослава Мудрого в 1076 году
Изяслав Всеволод Давид Святославович, сын Святослава, внук Ярослава Мудрого Владимир Всеволодович Мономах, сын Всеволода, внук Ярослава Мудрого
Киев Чернигов Переяславль Смоленск

  Междоусобицы, тем временем, продолжались. В 1076 году после смерти Святослава осталось в живых только два сына Ярослава Мудрого, остальные умерли. Но у умерших братьев остались сыновья, которым дяди не хотели давать княжеств. А поскольку два оставшихся сына - Изяслав и Всеволод - были старшими среди всех Рюриковичей, то они и распределяли волости. Тогда двое из этих сыновей, Олег Святославович и Борис Вячеславович, ушли в Тмутаракань, набрали там рать из половцев, вернулись и выгнали дядю Всеволода Ярославовича из Чернигова. Великий князь Изяслав заступился за брата и пошёл с ним на племянников. В состоявшейся битве погибли Борис Вячеславович и сам Изяслав.
  После смерти Изяслава Ярославовича в 1078 году великим князем стал его брат Всеволод, последний из сыновей Ярослава Мудрого. Перейдя в Киев, он передал Чернигов своему старшему сыну Владимиру, по прозванию Мономах, мать которого была дочерью византийского императора Константина IX Мономаха. Старший сын покойного Изяслава Святополк княжил в Новгороде, откуда потом перебрался в Туров (258 км от Гомеля), поближе к Киеву, где должен был княжить после смерти Всеволода как старший сын старшего брата (Изяслава).
  Другому сыну Изяслава, Ярополку, великий князь отдал Владимир Волынский. Но с этим городом возникли сложности. Его князем был изначально сын Ярослава Мудрого Игорь. Затем Игорь перешёл в Смоленск, на его место вступил внук Ярослава Мудрого Ростислав Владимирович. Сын Игоря Давид и сыновья Ростислава Рюрик, Володарь и Василько тоже претендовали на Владимиро-Волынское княжество. Сейчас Владимир Волынский (в Волынской области) небольшой город, но в те времена его значение было велико. На его основе позже было образовано Галицко-Волынское княжество, самое крупное и сильное в Юго-Западной Руси после падения Киева. Это княжество стало центром создания Малороссии, подобно тому, как Владимирское княжество стало центром формирования Великороссии.
  В 1093 году великий князь Всеволод умер, и киевляне хотели, чтобы его сменил Владимир Всеволодович Мономах, наделённый многими достоинствами и любимый в народе. Однако по закону киевский стол должен был занять Святополк, старший сын Изяслава, и Владимир не стал нарушать порядок. Прошло сорок лет со смерти Ярослава Мудрого, и установленное им правило наследования княжеского стола, в основном, соблюдалось. Владимир сохранил за собой Ростов и распространил свою власть на Смоленск.
  Святополк, человек корыстолюбивый и властный, сел в Киеве. В самом начале своего княжения, вопреки совету Владимира Мономаха он вступил в войну с половцами и потерпел два поражения. Олег, сын Святослава и внук Ярослава Мудрого, воспользовался неудачей великого князя, нанял половцев и напал с ними на Чернигов, которые разграбили город. Владимир Всеволодович Мономах уступил ему этот город, поскольку им раньше владел Святослав, отец Олега и перебрался в Переяславль, которым изначально владел его отец Всеволод. Это было справедливо, но Олег, ожесточённый долгим изгнанием и несправедливость дядей, не доверял двоюродным братьям. Усобицы достигли и далёкого Северо-Востока: сын Владимира Мономаха Изяслав захватил с согласия граждан принадлежавший Олегу Святославовичу Муром.
  В 1096 году Святополк Изяславович и Владимир Всеволодович Мономах пригласили двоюродного брата Олега Святославовича в Киев на совещание по борьбе с половцами, но Олег в пренебрежительной форме отказался. Великий князь Святополк и Владимир Мономах начали против него военные действия, двинувшись на Чернигов. Олег убежал в Стародуб, самый северный город Черниговской земли. Князья осадили город. 33 дня продолжалась осада, пока Олег не попросил мира. Его противники потребовали, чтобы он со своим братом Давидом приехал на совещание в Киев, но братья не явились. Святополк и Владимир пошли было на Давида, но помирились с ним. Олег же с Давидовыми полками вновь добыл Муром, убив при этом сына Владимира Мономаха Изяслава, и захватил Суздаль, Ростов и всю землю Муромскую и Ростовскую, назначил в городах посадников и стал собирать дань. В Новгороде сидел в это время старший сын Владимира Мономаха, Мстислав, который выступил против Олега и прогнал его не только из всех завоёванных им городов, но и из Рязани. Положение Олега было безвыходным, но Мстислав, обещал хлопотать за него перед отцом. Мономах согласился на мир и написал Олегу длинное письмо, в котором убеждал его покончить, наконец, все раздоры и междоусобия.
  Потерпевший неудачу на севере, Олег Святославович согласился, наконец, ехать на общий съезд в Любече (в нынешней Черниговской области), который состоялся в 1097 году. Князья решили жить единодушно и совместно бороться с врагами. Для прекращения всяких споров они договорились, чтобы каждый владел тем, чем владел его отец. Святополк Изяславович остался в Киеве, Владимир Всеволодович — в Переяславле, Олегу Святославичу с братьями Давидом и Ярославом отдали владения отца их, то есть Чернигов с вятичами, Рязанью, Муромом и Тмутараканью. Княжество Владимиро-Волынское, изначально принадлежавшее Игорю, разделилось: сама Волынь осталась за Давидом Игоревичем, а западная часть, Галицкая или Червонная Русь, отдана была Ростиславовичам — Володарю и Васильку (их брат Рюрик уже умер).
Владения внуков Ярослава Мудрого в 1097 году
Святополк, сын Изяслава Олег, сын Святослава Владимир Мономах, сын Всеволода Святослав Владимирович, сын Владимира Мономаха Давид, сын Игоря Правнуки Володарь и Василько, сыновья Ростислава, внука Ярослава Мудрого
Великий князь, Киев Чернигов, Тмутаракань, Рязань, Муром Переяславль (Южный), Суздаль, Ростов, Белоозеро Смоленск Волынь Галиция или Червонная Русь

  На Любецком съезде была прекращена усобица на востоке, в Черниговской земле, территориальную основу которой составляли земли левого берега Днепра и бассейна его левобережных притоков, главными из которых были Десна, Псёл, Суда, а на севере она достигала верховьев Оки. Её главными городскими центрами были Козельск (72 км от Калуги), Трубчевск (94 км от Брянска), Рыльск (124 км от Курска), Новгород-Северский (165 км от Чернигова), Стародуб (145 км от Брянска), Брянск. В XII–XIII веках в них образуются свои княжества.

***

  Таким образом, к концу XI века распределение внуков Ярослава Мудрого по основным княжествам оставалось таким же, как и среди их отцов. Несмотря на некоторые споры, князья смогли договориться и Русская земля продолжала оставаться единой под управлением потомков Ярослава Мудрого.
  Великий князь Святополк Изяславович умер в 1113 году. В Киев должен был перейти кто-либо из сыновей Святослава, поскольку они правили в Чернигове, втором по значению городе. Однако киевляне решительно не захотели иметь князем Олега Святославича, которого не любили за то, что приводил половцев, грабивших русские города. Они хотели, чтобы княжил у них Владимир Мономах, на деле уже давно превосходивший всех князей по своим достоинствам. Владимир отказался, чтобы не давать повода к усобицам, но когда в Киеве узнали об его отказе, то возник бунт, и жители послали к князю сказать, что если он не придёт, будет большая беда. Тогда Мономах приехал в стольный город и стал великим князем в нарушение правил наследования киевского княжества. Естественно, что обойдённые Святославичи (потомки сына Ярослава Мудрого Святослава) затаили обиду. Но они не решились идти на Владимира, поскольку он был любим народом и оставался самым сильным из князей.
  Владимир Мономах умер в 1125 году, и киевский стол занял его сын Мстислав, что было прямым нарушением лéствичного права. Однако соперничать с Мстиславом было крайне трудно. Он был любим народом, кроме того, потомки Мономаха были сильнее других княжеских линий прежде всего обширностью и богатством волостей: в Новгороде княжил его сын Всеволод, в Смоленске — другой сын, Ростислав. Братья Мстислава княжили: Ярополк в Переяславле, Вячеслав — в Турове, Андрей на Волыне (которую отняли у Давида Игоревича), Юрий — в Ростовской и Суздальской земле. Пользуясь своей силой, Мстислав захватил ещё и Полоцкое княжество. Причём, Мономаховичи отличались братским единодушием, тогда между Святославовичами Черниговскими шла борьба. После смерти Олега и Давида Святославичей оставался третий брат, Ярослав Святославович, который как старший в роде должен был править в Чернигове. Однако его племянник Всеволод Ольгович (сын Олега; по старым правилам отчество писалось не Олегович, а Ольгович) выгнал его из Чернигова и Ярослав должен был довольствоваться северо-восточными владениями своего семейства — Рязанью и Муромом.
  Таким образом, уже при внуках Ярослава Мудрого установленное им правило наследования княжеского престола было нарушено. Резко усилились потомки Владимира Мономаха, которым принадлежало большинство русских земель, и возникла возможность установления единоначалия одной семейной ветви из всех Рюриковичей. Но поскольку вся власть Мономаховичей опиралась на силу и авторитет Мстислава, то после его смерти в 1132 году начались очередные междоусобные войны, и прежде всего, в самом потомстве Мономаха. Но теперь для этих споров возникла новая причина. Если раньше усобицы происходили оттого, что дяди обижали племянников и не давали им княжеств, то теперь произошло обратное: по смерти Мстислава Владимировича его племянники, сыновья старшего брата, пытались отнять у младших дядей старшинство и стол киевский. После смерти Мстислава в Киев из Переяславля перешёл его следующий по старшинству брат Ярополк. Соответственно, в Переяславль должен был перейти следующий за Ярополком брат Вячеслав, но вместо этого Ярополк перевёл туда из Новгорода своего племянника Всеволода, сына умершего Мстислава. То есть, племянник занял княжеский стол вперёд дяди, хотя он был более старший в роду.
  Дяди, особенно самый деятельный из них, Юрий Ростовский, шестой сын Владимира Мономаха, прозванный впоследствии Долгоруким (это тот, которой основал Москву) начали борьбу за Переяславль против племянников. В эту борьбу, но уже против Мономаховичей включились Святославичи Черниговские, а также князья полоцкие, воротившиеся из Греции, куда их отправили при Мстиславе.
  В 1139 году умер великий князь Ярополк Владимирович, и старший после него брат Вячеслав Владимирович занял киевский стол. Однако Всеволод Ольгович Черниговский (старший сын Олега Святославовича, то есть Святославович) выгнал его оттуда, основываясь на своём старшинстве в целом роде. Это было справедливо. Во-первых, на киевский стол обычно перемещались из Чернигова. Во-вторых, Владимир Мономах обосновался в Киеве не по-правилам: великим князем должен был стать Олег Святославович, чей сын и претендовал теперь на Киев. Самый старший из Мономаховичей - Вячеслав - был князем слабым, потому это семейство не смогло отстоять великокняжеский стол.
  Всеволод Ольгович княжил в Киеве до самой смерти в 1146 году. Он хотел, чтобы после него великим князем стал его брат Игорь Ольгович, что было бы по закону Ярослава Мудрого. Но тут опять вмешались жители Киева, которые не любили Ольговичей. Они объявили своим князем Изяслава, второго сына Мстислава Владимировича, внука любимого ими Владимира Мономаха, который княжил в Переяславле. Изяслав выгнал из Киева Игоря Ольговича, который был вскоре убит. В Киев опять сели Мономаховичи.
  Великий князь Изяслав Мстиславович правил в Киеве против лéствичного права, то есть незаконно. Во-первых, прежде дядей, во-вторых, прежде Святославичей. Дядя его Юрий Долгорукий, дважды захватывал Киев и дважды был изгоняем Изяславом. В качестве тактического хода Изяслав призвал в Киев самого старшего своего дядю Вячеслава, княжившего в родовом гнезда Мономаховичей Переяславле, покаялся перед ним, объявив, что согрешил, осмелившись мимо него занять старший стол. Вячеслав, довольный честью старшинства, отдал всё управление Изяславу.
  Изяслав Мстиславович умер в 1154 году, ровно через сто лет после Ярослава Мудрого. Старик Вячеслав принял к себе в сыновья и в правители великого княжества Киевского вместо Изяслава другого брата его, Ростислава, князя Смоленского. Вскоре Вячеслав умер, а добрый и набожный Ростислав проиграл сражение против старшего тогда среди черниговских князей Изяслава Давидовича, двоюродного брата прежнего великого князя Всеволода Ольговича. Изяслава поддерживали половцы и Глеб Юрьевич, сын Юрия Долгорукого. Ростислав бросил Киев и сбежал обратно в Смоленск.
  Однако вскоре Изяслав Давидович вынужден был уступить Киев Юрию Долгорукому, пришедшему с войском с севера. Юрий княжил до своей смерти в 1157 году. Ростислав Мстиславович, оставшийся после смерти Юрия старшим в потомстве Мономаха, позволил занять киевский стол опять Изяславу Давидовичу.
  Но в то время на Волыне княжил сын знаменитого Изяслава Мстиславовича из рода Мономаховичей Мстислав Изяславович, который храбростью и активностью был похож на отца. Изяслав Давидович на свою беду поссорился с галицким князем Ярославом, а тот был в союзе с Мстиславом Изяславовичем. Мстислав с помощью Ярослава дважды изгонял из Киева Изяслава Давидовича и посадил, в конце концов, здесь дядю Ростислава, а после его смерти в 1167 году сам сел в Киеве. Но заняв Киев, Мстислав оказался в таком же положении, как прежде его отец, ибо не был старшим в потомстве Мономаха. Старшим был его двоюродный дядя Андрей Юрьевич Боголюбский, сын Юрия Долгорукого. Андрей, подобно своему отцу, княжил на севере, но он не хотел видеть в Киеве своего племянника Мстислава Изяславовича и, воспользовавшись недовольством, которое тот возбудил против себя среди южных князей, послал против него большое войско в 1160 году. Мстислав не мог сопротивляться соединённым силам одиннадцати князей. Киев был взят и страшно разграблен. Но Андрей не приехал в столичный город, отдал его брату Глебу, а сам остался на севере, оттуда распоряжаясь делами на юге как старший и сильнейший князь. Карамзин считал, что если бы Боголюбский сделался великим киевским князем, то мог бы установить единовластие во всей Руси, поскольку был «одним из мудрейших князей российских в рассуждении политики».

***

  Несмотря на постоянные княжеские споры, Русь продолжала оставаться единой, управляемой потомками Ярослава Мудрого, которые при всех своих разногласиях, чувствовали себя одной семьёй. Княжеские междоусобицы мало сказывались на жизни остального народа, хотя вследствие частых военных действий народное хозяйство, конечно, страдало. От всех внешних врагов князья успешно отбивались, и русские земли постепенно увеличивались в размерах, в основном, в восточном направлении.
  Государственная система, созданная Ярославом Мудрым, было достаточно устойчивая. Хотя установленное им лéствичное право наследования княжеских престолов часто нарушалось, но все понимали, что это есть нарушение закона, и рано или поздно справедливый порядок восстанавливался. Однако, соблюдать правила становилось всё труднее по той простой причине, что князей становилось всё больше, в силу плодовитости Рюриковичей. Действительно, допустим, у каждого князя рождается пять сыновей. Тогда пять сыновей Ярослава дают 25 внуков, а те 125 правнуков. А третье поколение даёт уже 625 князей. Конечно, не у каждого князя было 5 сыновей, у некоторых — ни одного. Но возьмём более реальную цифру в три сына. Тогда второе поколение даёт 9 сыновей, третье — 27, а четвёртое уже 81 потомков. Определить, кто имеет больше прав на тот или иной княжеский престол при таком количестве князей было весьма непросто. Кроме того, следует учитывать, что большую роль играли и городские веча, которые часто высказались в пользу то или иного князя, или наоборот, категорически возражали против кого-то. Понятно, что жителям хотелось такого князя, который бы их лучше защищал и творил праведный суд. А то, что по лéствечному праву приезжал заведомо слабый князь, то людям это не нравилось, ибо какое дело было народу до княжеских правил. Князь приехал, князь уехал, он был чужим для населения городов и сёл.
  Надо признать, что идея Ярослава Мудрого, чтобы все его потомки совместно управляли всей русской землёй, хотя и имела своим побочным следствием междоусобицы, сохранила государство Киевской Руси, хоть и не в полном объёме. Даже после монгольского разгрома и включения Юго-Западной Руси в состав Великого княжества Литовского, в Северо-Восточной Руси единство русских земель сохранилось и стало основой воссоздания Русского государства, которое со временем, в силу естественных законов своего развития, превратилась в самую большую по территории и военной мощи империю.
  Если бы в том историческом периоде, который называют Киевской Русью, был другой порядок наследования, не от старшего к младшему в роде, а от отца к сыну, то единство русских земель не сохранилось бы. Княжеские династии прочно сидели бы в своих княжествах, рассматривали бы эти земли, как свою собственность, и такие княжества превратились бы постепенно в независимые государства, правители которых со временем утратили бы свои некогда родственные отношения. Собственно, это и произошло в Северо-Восточной Руси, когда в XIV веке княжеский стол стал наследоваться от отца к сыну. Но к тому времени Московское княжество уже набрало такую силу, что смогло включить в свой состав все остальные. Поэтому Северо-Восточная Русь не распалась на несколько государств, а преобразовалась в единое Московское царство.
  Междоусобная борьба князей, конечно, ослабляла совокупную военную мощь, и Русь могла ещё до монголов попасть в зависимость от других государств или потерять часть территорий. Но долгое время этого не происходило. Карамзин считал, что это было просто везением с князьями: «Государство, раздираемое внутренними врагами, могло ли не быть жертвой внешних? Одному особенному счастью надлежит приписать то, что Россия в течение двух веков не утратила своей народной независимости, от времени до времени имея князей мужественных, благоразумных. Как Ярослав Великий решительным ударом навсегда избавил отечество от свирепости печенегов, так Мономах блестящими победами в княжение Святополка II, ослабил силу жестоких половцев: они всё ещё тревожили Днепровскую область набегами, но уже не столь гибельными, как прежде; в отношении к своим диким нравам чувствовали превосходство россиян, любили называться славянскими именами и даже охотно крестились. Два раза поляки были господами нашей древней столицы [Киева], но испытав ужасную месть россиян и стеная от собственных бедствий внутри государства, волнуемого мятежами, оставляли нас в покое. Мужественные князья галицкие — Владимирко, Ярослав, Роман — служили для России щитом на юго-западе и держали венгров в страхе… Болгары [сейчас говорят: булгары] камские не имели духа воинского. Рыцари немецкие вытеснили новгородцев и кривичей из Ливонии, но далее не могли распространить своих завоеваний: а литовцы были не что иное, как смелые грабители. Других, опаснейших врагов отечество наше тогда не знало, и, несмотря развлечение внутренних сил его, ещё славилось могуществом в отношении к соседям».  

Перемещение центра русской жизни на северо-восток и формирование Великороссии


  После смерти Ярослава Мудрого его потомки некоторое время жили между собою в согласии. Но недолго. Дяди начали ущемлять племянников в пользу своих сыновей, племянники восставали на дядей, сыновья присваивали себе владения отцов, на которые предъявляли свои права старшие родичи.
  Постепенно единство княжеского рода начало колебаться, и вопрос о старшинстве между всеми князьями стал спорным, а с ним стало спорным и право владения Киевом. Начались непрерывные междоусобные войны. Их предметом были Киев или уделы. Сам по себе Киев долго сохранял в глазах князей значение политического центра России, и долго ещё с его обладанием соединялась мысль о власти над прочими князьями. Но с упадком единства княжеского рода эта власть всё более становилась призрачной. Мало-помалу формальный представитель единства, великий князь Киевский, стал простым князем. Члены княжеского рода начали с общего согласия решать дела, которые касались до всего рода и всей Руси. Появились съезды князей, которые в истории рода соответствовали вечам в истории общин. Но и съезды не смогли поддержать единство распадающегося рода. Они только обнаружили слабость великих князей.
  Часто меняя владения, переходя из одного места в другое, князья не могли иметь одних интересов с общинами, которые, за редким исключением, равнодушно смотрели на князей. Отсюда – угнетения и насилия со стороны князей и их дружин. Им были нужны деньги и войско, а прочее их мало заботило. За битвой и победой следовал грабёж, опустошение областей побеждённого князя. Все это должно было наконец нарушить пассивность общин. Они почувствовали необходимость внутреннего единства, сомкнутости и приняли оборонительное положение. Не способные жить без князя, они, разумеется, желали себе князей, отличавшихся гражданскими и воинскими доблестями, которые, управляя ими без насилия, могли, в случае нужды, защитить их от беспрестанных и разорительных набегов. Ослабление князей дало общинам возможность осуществлять это желание. Они обладали средствами для войны, они были целью вечных распрей между князьями. Оттого они мало-помалу стали выбирать себе князей, призывать и изгонять их.
  С этого времени государственное управление начало принимать новый вид. Сознание родового единства между князьями постепенно исчезало, а с ним и последний признак политического единства Руси. Великого князя в прежнем смысле уже не было, и Киев перестал быть столицей. Распадаясь и разъединяясь всё более и более, ветви прежде единого княжеского рода перестают наконец думать о Киеве, перестают искать великокняжеского достоинства. Ближайшие семейные интересы всё более сосредоточивают на себе всё их внимание. Они заботятся только об удержании за собою наследственных уделов – не более. Таким образом княжеские ветви получают наконец осёдлость. Князья перестают блуждать по русской земли, ища владений и чести, соответствующих месту, которое они занимают в родовой лестнице. Русь распадается на несколько территорий, совершенно отдельных и независимых друг от друга, и каждая получила во главе свой особый княжеский род.
  Старший в роде назывался великим, и потому по мере размножения княжеские родов появилось много великих князей. Между князьями продолжаются распри за старшинство, сами княжества всё более раздробляются на уменьшающиеся части. Это должно было придать новый характер власти князьям. Действуя в ограниченной сфере, они становятся простыми вотчинными владельцами, наследственными господами отцовских имений. Их отношения к владениям, сначала неопределённые, теперь определяются. Области княжения обращаются в их собственность, которую они делят между своими детьми. Когда князь стал вотчинником, господином в своих владениях, то его дружинники сделались его слугами. Они отправляли при нём придворные должности. По-прежнему слуги лично свободны, переходят от одного князя к другому, но они служат, а князь – господин.
  Веча постепенно потеряли государственный характер. Само управление областями получает другое значение. Из неопределённого, каким было сначала, когда князь сажал в области своих сыновей, оно более и более становится домашним, вотчинным. Князю нужно удержать у себя в службе своих слуг. Прежде они жили вместе с ним войной и добычей, но теперь им нужно содержание, и князь отдает им в кормление области. Слуги-кормленщики управляют ими и получают с них доход. При отсутствии правильной государственной администрации эта система управления падает страшным разорением на области: произвол и корыстолюбие правителей, ничем не ограниченные, возрастают до безмерности. Постепенно Русь распалась на несколько независимых друг от друга владений.
  Конечно, не вдруг произошли все эти перемены и не одинаково последовательно совершались они в разных частях Руси, но зачатки этого первого порядка вещей уже видны в стремлениях Андрея Боголюбского: он окружен уже не дружиной, а двором. Впервые при нём встречается это общее название приближённых князя. Он не терпел в своих землях соперников и хотел быть самовластным. Братьев и племянников своих он удалил из своего княжества. В Боголюбском впервые воплощается в государственном быте древней России новый тип – тип вотчинника, господина, неограниченного владельца своих имений, тип, который ещё определеннее высказывается потом в его брате и преемнике, Всеволоде Георгиевиче, и развивается окончательно в Москве.

***

  Карамзин писал как-то: «Ещё при жизни Георгия [Юрия] Долгорукого сын его, Андрей, в 1155 году уехал их Вышгорода [15 км от Киева] (не предупредив отца о сём намерении). Театр алчного властолюбия, злодейств, грабительств, междоусобного кровопролития, Россия южная, в течение двух веков опустошаемая огнём и мечом, иноплеменными и своими, казалась ему обителью скорби и предметом гнева небесного» («История государства Российского»).
  Возможно, не один Андрей Боголюбский устал от этих бесконечных споров за наследство, и бесконечных войн, в которых охотно участвовали наёмные половецкие орды, с удовольствием разоряющие русские земли по приглашению русских же князей.
  По сравнению с бурной жизнью южной Руси на северо-востоке, отделённом от Киева густыми и почти непроходимыми лесами, царила тишь и благодать. Условия жизни в Север-Восточной Руси сложились иными, чем в южных землях. Здесь было мало населения и городов. Главным при Юрии Долгоруком был Ростов, за ним шёл Суздаль. Большая часть других городов была построена позже, в том числе и самим Долгоруким.
  То, что Северо-Восточная, а не Юго-Западная Русь, стала фундаментом для создания могучего Русского государства, общеизвестно. Но, конечно, интересно понять, было ли это чистой случайностью или здесь проявилась цепь логически связанных событий.
  Прежде всего возникает вопрос, как славяне заселяли эти края. «Новгородцы колонизировали север - Двинскую область, Вологду, Вятку, Пермь, с юга потянулись колонии в Рязань, Владимир, Москву. Новгородские поселения были, кажется, главным образом - торговые, княжеские, судя по последующему времени, по преимуществу - военные, при участии, однако, церкви и свободного движения русского племени» (Кавелин «Краткий взгляд на русскую историю»).
  Здесь жили финские племена, на редкость миролюбивые. Летописи не отмечают каких-либо конфликтов между славянами и местными обитателями. Места для жилья было много и, очевидно, пришлый народ селился обособленно от аборигенов. Однако, иногда славяне просто прогоняли местных жителей. Карамзин в «Истории государства Российского» приводит рассказ Хлыновского летописца о первом населении Вятки россиянами: «В 1174 году некоторые жители области Новогородской, отчасти наскучив внутренними раздорами, отчасти теснимые возрастающим многолюдством в их пределах решились выехать из отечества, и Волгою доплыв да Камы, завели селение на берегу её. Зная, что далее к северу обитают народы дикие в стране лесной, изобильной дарами природы, многие из сих выходцев отправились вверх до устья Осы; обратились к западу; дошли до Чепцы и, плывя ею вниз, покорили бедные жилища вотяков; наконец, вошли в реку Вятку и на правом берегу её, на горе высокой, увидели красивый городок, окружённый глубоким рвом и валом. Место полюбилось россиянам: они захотели овладеть им и навсегда там остаться». Дальше рассказывается, что новгородцы долго молились, а затем взяли город. Местные жители бежали в лес.
  В то же время, продолжает летопись, те новгородцы, что остались на Каме, опасаясь живущих недалеко булгар, решили найти более безопасное место. Они приплыли к устью Вятки и дошли до черемисского города Кокшарова и завладели им. Овладев Вятской землёй, новгородцы основали город Хлынов и жили в тех краях «маленькой республикой», сохраняя новгородские обычаи, но оставаясь независимыми от Новгорода. «Первобытные обитатели земли Вятской, чудь, вотяки, черемисы, хотя набегами беспокоили их, но были всегда отражаемы с великим уроном» (Карамзин, там же).
  Славяне заселяли междуречье Волги и Оки, названное Северо-Восточной Русью двумя потоками. Один шёл с севера, от Новгорода, другой — с юга, от Киева. Это был естественный процесс расселения. Новгородцы постепенно освоили все северные земли от нынешней Финляндии и до Урала. Причин для такого движения было множество. Например, семья увеличивается и начинает осваивать соседние пустующие земли. Или надоело платить оброк какому-нибудь князю, и люди перебирались по-дальше. Иной монах уединялся в отдалённом скиту. Привлечённые его святостью и мудростью, рядом селились другие подвижники. Со временем они основывали монастырь, возле которого появлялось селение.
  С юга переселялось население, которое устало от половецких набегов и постоянного разорения из-за бесконечных княжеских усобиц. Другими словами, люди переселялись в более спокойные места. Причём, это спокойствие, очевидно, было крайне важным, ведь места на Северо-Востоке были более суровыми, с резкими переменами температуры, да и земли здесь были намного менее плодородными по сравнению с южными чернозёмами.
  Но, возможно, даже и не надо искать причин для распространения славянского племени по территории России. По определённым причинам, славяне, жившие на Дунае, двинулись в разных направлениях, в том числе и на восток. Они пришли в края, где было мало населения и много территории. Местные племена жили разрозненно, и между их редкими посёлками вполне можно было основывать новые города и селения. Иногда славян привлекали и земли, на которых жили местные племена, тогда они их просто отбирали. Серьёзных конфликтов не было из-за крайнего миролюбия живущих здесь племён, которым проще было перейти на новое место, чем воевать.
  Не было никаких препятствий для славянского движения на восток. Здесь не было никаких государств, ни высоких гор, ни бесплодных пустынь. Столетиями русские беспрепятственно осваивали новые земли, и это стало их естественным состоянием. Возможно, это произошло бы и с любым другим народом, попавших на эти земли, но судьба распорядилась, чтобы этим народом оказались славяне.
  Василий Осипович Ключевский (1841-1911) привёл одну из причин расселения славян, связанную с особенностью ведения сельского хозяйства в северных районах: «Тогдашние приёмы обработки земли сообщали подвижный, неусидчивый, кочевой характер этому хлебопашеству. Выжигая лес на нови, крестьянин сообщал суглинку усиленное плодородие и несколько лет кряду снимал с него превосходный урожай, потому что зола служит очень сильным удобрением. Но то было насильственное и скоропреходящее плодородие: через шесть-семь лет почва совершенно истощалась и крестьянин должен был покидать её на продолжительный отдых, запускать в перелог [ участок земли, бывший прежде под пашней, оставленный без обработки более года и заросший сорной растительностью]. Тогда он переносил свой двор на другое, часто отдалённое место, поднимал другую новь, ставил новый починок на лесе. Так, эксплуатируя землю, великорусский крестьянин передвигался с места на место и всё в одну сторону, по направлению на северо-восток, пока не дошёл до естественных границ русской равнины, до Урала и Белого моря» («Курс русской истории»).

***

  Если расселение славян в восточном направлении — явление, логически обоснованное, то политическое и государственное отделение северо-восточной Руси от её остальной части произошло в результате случайного стечения множества событий. Обычно начало этого процесса связывают с Юрием Долгоруким. Но если говорит более точно, то всё началось с Владимира Мономаха, который отдал в удел одному из младших своих сыновей Юрию отдалённый Ростов. Раньше у Ростова не было своего князя, и для поступка Мономаха были свои веские причины.
  Когда новгородцы в 862 году пригласили к себе варяго-русских князей, то среди прочих владений уступили им в непосредственное владение и Ростовскую землю. Варяги стали строить там города и посылать туда своих людей, как сказано в летописи: «И раздал Рюрик мужам своим грады: овому Ростов, другому Белоозepo, а повеле грады рубити», то есть строить новые города. Таким образом, эти земли были заселены и освоены Новгородом, и ему же принадлежали.
  Но передача варяжским князьям Ростовской земли мало изменила положение этих мест и строй здешней общественной жизни: реальная власть принадлежала местным боярам, которые были настолько могущественны, что князья с первого раза не нашли для себя возможным приступить к радикальным переменам и ограничились только построением нескольких городов, оставляя край в том же положении в отношении к своей власти, в каком он был в прежнее время в отношении к Новгороду. Даже преемник Рюрика, Олег, недовольный своим положением в Новгороде, не решился удалиться в Ростовскую землю, вероятно не находя возможным вступить в борьбу с тамошними земскими боярами, родными братьями новгородцев. Вместо этого он пошёл на юг и, спустившись вниз по Днепру, утвердился в Киеве, а оттуда начал подчинять себе различные славянские племена по обоим берегам Днепра и его притокам. Удаление Олега на юг ещё более обеспечило свободу и самовластие новгородских бояр-колонистов в Ростовской земле. Олег и его преемники, занятые многими делами на юге в Приднепровье, довольствовались только почти номинальной покорностью тамошних хозяев, земских бояр, и исправным доставлением оговоренной дани. До Юрия Владимировича Долгорукого ни один русский князь не жил здесь, даже ниоткуда не видно, чтобы по смерти Рюрика здесь сидели княжеские наместники или посадники, а напротив, летописи свидетельствуют, что сюда только временно присылались княжеские даньщики с небольшими отрядами дружины, которые обыкновенно, собрав дань и учинив суд и управу людям, удалялись к своим князьям.
  Хотя по смерти Ярослава Мудрого Ростовская земля была причислена к Переяславскому уделу и передан третьему сыну Ярослава — Всеволоду, но от этого причисления и упразднения подчинения Новгороду здесь ничего не изменилось, поскольку этот край был слишком удалён от самого Переяславля (расстояние от Ростова Великого до Переяславля-Хмельницкого, как сейчас называется Переяславль-Русский, составляет 948 км по прямой) и отделялся владениями Черниговскими, Рязанскими и Муромскими, принадлежащими к уделу второго Ярославова сына, Святослава; да и земля вятичей, лежавшая на дороге к Ростову, была ещё не совсем покорена.
  У самого Всеволода и его знаменитого сына Владимира Мономаха было столько дел на юге, где они бились за то, чтобы окончательно утвердить за собой и своим потомством Киев, что вовсе не оставалось ни времени, ни средств обратить надлежащее внимание на Ростовский край (правда, согласно летописи, Мономах построил там в 990 году город Владимир на Клязьме). Поэтому эти земли продолжали оставаться при прежнем устройстве и находились полностью в руках здешних земских бояр, богатых и сильных землевладельцев, которые, кажется, даже не ездили к своим далеко живущим князьям и знали о них только потому, что платили дань присылаемым от них даньщикам. Здесь даже в городах не было княжеских дружин и наместников, а всё зависело от здешних же земских бояр, которые и управляли краем и защищали его от врагов.
  Однако, когда Олег Святославович ходил на Муром, чтобы отнять свою вотчину у сына Владимира Мономаха Изяслава, то, вступив в Ростовско-Суздальскую землю, не встретил там никаких княжеских полков и без сопротивления занял Суздаль и Ростов, ибо ростовские и суздальские бояре не считали нужным сопротивляться Олегу, справедливо полагая, что для них всё равно – признавать ли власть Олега Святославича или Владимира Всеволодовича. Тогда у Мономаха открылись глаза: он увидел, что этот край нельзя оставлять на прежнем положении, что его должно перестроить и поставить в иные, более надежные отношения к княжеской власти, что здешние земские бояре хотя и исправные плательщики дани и подданные, по-видимому, мирные и покорные, но ненадежные и вовсе не охотники защищать права своего прирождённого князя, а напротив, готовы признать власть любого, лишь бы он не слишком тревожил их. Поэтому Владимир Мономах отправил в Ростовско-Суздальскую землю своего младшего сына Юрия Долгорукого, назначив ему в удел Ростов и Суздаль и дав ему достаточную дружину и надежных советников.
  Юрий первым из всех русских князей решился жить в доставшемся ему после отца уделе. В этом малолюдном краю он строил города, зазывал поселенцев из Приднепровья и других краёв Русской земли, населял пустынные места. Он построил Юрьев Польский, Ярославль на Волге, Кострому, Переяславль-Залесский, Дмитров и многие другие города. Привязанный к юго-западной Руси, цели всех русских князей, невольный изгнанник в далёком краю, младший из всех, Долгорукий окружил себя воспоминаниями и на новую почву переносил названия киевских окрестностей. В 1152 году он основал город, который назвал так же, как и родовой центр его предков - Переяславль. Мало того, он и местную речку назвал Трубеж, как и в родном Переяславле-Русском (в 1095 году был основан ещё один Переяславль, теперь уже Рязанский, и так же на реке Трубеж). Киев был ещё для Юрия тем же, чем и для других удельных князей со времён Ярослава, и он всячески добивал чести быть великим князем киевским, главою прочих князей. Всю свою жизнь он преследовал эту цель и, наконец, достиг её незадолго до смерти.
  Городов на северо-востоке было мало, и главным из них долгое время был Ростов, впервые упомянутый Нестором в летописи под 862 годом в качестве уже существующего города. Полное его название — Ростов Великий. Есть ещё Великий Новгород, Великий Устюг и Великие Луки. Коренным населением Ростовской земли было финно-угорское племя меря, постепенно перемешавшееся со славянскими переселенцами. Ростов расположен на озере Неро, из которого вытекает река Которосль, впадающая в Волгу в Ярославле. Ещё в XIX веке река была судоходна на всём протяжении от озера до Волги. Расположенный на удобном водном пути, Ростов постепенно стал торговым, экономическим и культурным центром на северо-востоке Руси. До начала XII века город сохраняет относительную независимость от Киева. Великие князья управляли городом через посадников, собиравших с населения дань, а при необходимости Ростов предоставлял князю ратную помощь. Фактически городом управляло вече — собрание граждан, а князья и их наместники редко наезжали в далёкую вотчину. Ростов не раз давался в удел наследникам великих князей Киевских: в 988 году — Ярославу Мудрому, в 1054 году его сыну Всеволоду, а в 1093 году — внуку Ярослава — Владимиру Мономаху.
  Население Ростовской земли постоянно росло, привлекаемое богатыми охотничьими и рыбными угодьями, плодородными почвами. Хотя эти края относятся к нечернозёмной полосе, и урожайность зерновых здесь существенно ниже, чем на юге, но урожаи бывают неплохие. В богатом Новгороде своего хлеба выращивалось мало, и его привозили с «низа», как новгородцы зазывали Северо-Восточную Русь.
  При Юрии Долгоруком Ростов становится центром одного из крупнейших русских княжеств - Ростово-Суздальского, занимавшего территорию нынешних Владимирской, Вологодской, Ивановской, Костромской, Московской, Нижегородской, Ярославской областей. Богатство, многолюдство и военная мощь позволяли городу играть важную роль в политической жизни Киевской Руси. На ростовскую рать опирался Юрий в своей долгой, но успешной, в результате, борьбе за киевское великое княжение.
  Другим центром северо-восточных земель был Суздаль, впервые упомянутый в летописи в 1024 году. В этот город Юрий перенёс свою резиденцию в 1125 году. Князь Ростовской волости, Юрий Владимирович, жил чаще в Суздале, чем в Ростове. Резиденция князя начинает, таким образом, обособляться от старшего города. Хотя Юрий был посажен на стол в Ростове, но на деле его стольным городом был Суздаль. Возможно, князю надоело ростовское вече, постоянно ограничивающее его власть.
  Факт постоянного пребывания князя в городе не мог не влиять благотворно на его развитие. Князья обыкновенно украшали свои города постройками, обогащали их монастыри и церкви подарками из своего многоимения, жителям же раздавали доходные должности. Овладев Киевом в 1155 году, Юрий окружил себя там не ростовцами, а суздальцами и им раздал кормления по городам и селам. Суздаль был обязан своим возвышением не одному себе, но и князю, Юрию Долгорукому, который предпочел его старшему Ростову.
  Ростовско-Суздальский край являлся фамильным уделом Мономаховичей. Сам Юрий Долгорукий был шестым сыном Владимира Мономаха. Из его старших братьев трое были великими князьями Киевскими: Мстислав Великий (1125-1132), Ярополк (1132-1139) и пятый сын Мономаха - Вячеслав (1139, 1150 и 1151-1154). После Вячеслава киевский стол должен был наследовать ростовский князь Юрий, однако по смерти Вячеслава в Киеве обосновался Изяслав Давидович, из Святославичей. Причём, Изяслав обосновался в стольном граде с помощью половцев, на которых традиционно опирались потомки сына Ярослава Мудрого Святослава, а также войск Глеба Юрьевича — сына Юрия Долгорукого. Отношения русских князей между собой были весьма запутанными, и в один прекрасный момент Юрий решил, что имеет больше других прав на киевский престол, собрал рать и выгнал Изяслава. Он оставался киевским князем до своей смерти в 1157 году.
  Юрий, рассчитывая, что старшие сыновья после его смерти удержатся на юге, планировал оставить Ростов и Суздаль своим младшим сыновьям и взял с Ростова и Суздаля соответствующую присягу. Однако его второй сын Андрей, княживший в Вышгороде, уехал в Суздаль.
  Если Юрий шёл обычным путём: имея право по старому правилу Ярослава Мудрого на великокняжеский престол, он долго его добивался и добился, то уже совершенно иначе действовал его сын Андрей Боголюбский. Он вырос и был воспитан далеко от Киева. Киев для него был не то, что для его отца. Воспоминания не связывали его с южными землями, и сердце его лежало к Ростово-Суздальской земле. Ему здесь было хорошо и он не думал переезжать в Киев и садиться на великокняжеский престол. И в самом деле, в его глазах, не отуманенных историческими предрассудками, что было киевское великокняжеское достоинство? – пустой титул, не дававший никакой власти.
  Именно при Андрее Боголюбском начался перенос политического центра Руси на Северо-Восток. Он на захотел управлять всеми русским землями как великий князь Киевский, а «ослеплённый пристрастием к северо-восточному краю, он хотел основать там новое сильное государство, нежели восстанавливать могущество древнего на юге» (Карамзин «История государства Российского»).
  Среди прочего, одной из предпосылок для появления нового политического центра на Северо-Востоке послужило событие, произошедшее в Ростове в 1160 году. При разборе сгоревшей дубовой церкви Успения были обнаружены мощи святого Леонтия — ростовского епископа-мученика. Как известно, Ростов был одним из первых городов, принявших крещение, это случилось в 989 году, и здесь была образована вторая после киевской самостоятельная епископия. Однако старые традиции были ещё сильны, и в 1071 году язычники убили епископа Леонтия. В те времена религиозные традиции составляли идейную основу общественной жизни и государственного устройства, поэтому обнаружение мощей священномученика Леонтия стало великим событием. Ростово-Суздальское княжество приобрело свою святыню, а князь Андрей Боголюбский - обоснование переноса русского центра на дальнюю окраину государства. По словам летописи, он прямо заявил: «Теперь я уже ничем неохужден перед другими». Для мощей святителя князь прислал белокаменную раку, а его мастера возвели в Ростове белокаменный Успенский собор в 1161-1162 годах.
  Князь Андрей, так же, как его отец, хотел быть старшим князем на Руси. Но он поступил не традиционно, а посадил в Киеве своего брата, сам же остался во Владимире. Таким образом, впервые реальный великий князь находился не в Киеве, а в другом городе. Боголюбский основал и новый титул — великий князь Владимирский, хотя до этого великими князьями могли назваться только владетели Киева, Чернигова, Переяславля, Смоленска и Владимира-Волынского — тех городов, которые стали центрами княжения для пяти сыновей Ярослава Мудрого.
  Жители Ростова, как и в других старинных городах, в важных случаях сходились по звону колокола на веча. Здесь решались основные проблемы. Решению этих собраний подчинялись и младшие города, называемые пригородами. Во Владимире, как городе новом, ещё не возникло привычки решать свои дела самостоятельно на вече. Поэтому княжеская власть не встречала себе тех препятствий, которые возникали в Киеве, Новгороде или Ростове. В том числе и поэтому, князь Андрей, тянувшийся к самовластному правлению, перебрался в молодой и маленький Владимир. Не желая ни с кем делить власть, он выгнал из Ростово-Суздальского княжества своих младших братьев и племянников, а также многих бояр, служивших его отцу.
  Андрей Боголюбский после смерти отца стал полновластным хозяином северо-восточных земель. Они были обширны, давали хороший доход и здесь можно было собрать значительную по численности рать. Резким контрастом этой благодати была Южная Русь с её вечной княжеской суетой вокруг киевского престола. Сидя во Владимире и будучи самым сильным князем на Руси, Боголюбский в значительной мере управлял всеми русским землями. По-видимому, такое положение его вполне устраивало. Можно предположить, что особенность психологии Боголюбского сыграла важную роль в обособлении Северо-Восточной Руси.
  После смерти Боголюбского в 1174 году началась очередная распря за княжеские престолы, теперь уже не в южных, а в северных землях, пока в 1176 году владимирским князем не стал десятый сын Юрия Долгорукого Всеволод III Юрьевич Большое Гнездо (1176-1212). Ростов при нём окончательно уступил первенство Владимиру. Впоследствии все князья Северо-Восточной Руси были потомками Всеволода III.
  Если ростовский князь Юрий Долгорукий хотел сесть на киевский стол и добился этого, то его сын Андрей совсем и не желал киевского княжества. Младший брат Андрея, Всеволод III, сидел в Киеве всего лишь чуть больше месяца. Но оба: и Андрей и Всеволод - были наиболее авторитетными среди прочих князей и фактически управляли большей частью русских земель. Всеволод вёл себя также, как и старший брат. Он не дал волостей племянникам, подчинил себе Рязань, Новгород, сажал князей в Киев. Он решил продолжать линию брата: укреплять и расширять своё княжество и из его пределов влиять на политические события остальной Руси.
  В южной Руси продолжались прежние усобицы между Мономаховичами и Ольговичами. Всеволод поддерживал своих, Мономаховичей, но не хотел и окончательного низложения Ольговичей, чтобы не дать никому большой силы.
  Князь Всеволод проявлял характер, ставший отличительной чертой северных князей: он был очень осторожен, старался избегать решительных битв, исход которых заранее не был ясен, готов был уступить в тех случаях, когда не было верного выигрыша. При этом он был настойчив в достижении цели, которая была и для него, и для его потомков вполне однозначной: приобрести как можно больше владений, усилиться за счёт всех других князей и подчинить их себе. Это упорное стремление Всеволода Большое Гнездо и его потомков постепенно и привело к утверждению единовластия в России.
  При Всеволоде Владимирско-Суздальское княжество достигло своего расцвета. Он него зависели Новгород, Рязань, Чернигов и Смоленск. Часть новгородских земель по Северной Двине и Печоре отошла к Владимиро-Суздальскому княжеству, а на востоке были вытеснены за Волгу волжские булгары.
  К этому времени политическая картина начинает принимать на Руси новый вид. Сознание родового единства между князьями совершенно исчезло, а с ним постепенно и последний признак государственного единства Руси. Великого князя в прежнем смысле уже не было, и Киев перестал быть столицей. Распадаясь и разъединяясь более и более, ветви прежде единого княжеского рода перестают наконец думать о Киеве, перестают искать великокняжеского достоинства, и ближайшие семейные интересы сосредоточивают на себе всё их внимание. Чем владели деды и отцы, тем хотели владеть и их потомки, не простирая далее своего честолюбия. Они заботились только об удержании за собою наследственных уделов. Таким образом княжеские ветви и фамилии получают наконец осёдлость. Князья перестают перемещаться по русской земле, ища владений и чести, соответствующих месту, которое они занимают в родовой лестнице. Русь распалась на несколько территорий, совершенно отдельных и независимых друг от друга, и каждая имела в главе свой особый княжеский род.

***

  То, что именно Северо-Восточная Русь стало основой Русского государства, имеет известные исторические причины. Ещё в XII веке значение Киева стало падать, резко ослаб его авторитет как единого центра из-за междоусобиц киевских князей. Постепенно образовались два новых, богатых и влиятельных центра: Владимирское княжество и Галицко-Волынское. После взятия Киева ханом Бытыем, этот великий город превратился в захудалое местечко, в котором насчитывалось едва 200 дворов. И напротив, Галицко-Волынское княжество при Данииле Романовиче (1205-1264) превратилось в мощное государство, сохранившее своё значение даже после монгольского погрома. Монголы ушли, но вокруг осталось много врагов: поляки, венгры и быстро набирающее силу Великое княжество Литовское. После Даниила Романовича в южной Руси не было достойного князя, и в течение примерно ста лет все русские княжества потеряли свою независимость. Галич отошёл к Польше, а остальные стали частью Литвы.
  Совсем другая ситуация сложилась на северо-востоке. Здешние княжества стали частью Золотой Орды. Однако монголы жили далеко, а поначалу оставили здесь только своих сборщиков дани, поскольку только дань (выход) их и интересовала. Затем русские князья сами стали собирать дань и отвозить её в Орду. Монголы редко совершали свои набеги, а большей частью не вмешивались во внутренние дела русских княжеств. Единственное, они оставили за собой право назначать князей на то или иное княжество. Но делали они это не из политических или каких-то управленческих соображений, а исключительно из денежных. Претенденты на тот или иной княжеский стол, а прежде всего на главный — владимирский, приезжали в Орду, одаривали богатыми подарками не только хана, но и кучу его приближённых. Ярлык, в итоге, получал кто-то один, а остальные просто зря тратили свои богатства.
  Поэтому на северо-востоке Русь варилась, как говорится, в собственном соку. Несмотря на зависимость от ханской власти, здесь не ослабло культурное и духовное единство русских людей — они сохранили единый язык, свои законы и религию. Каждое крупное княжество считало себя преемником Киевской Руси, продолжателем её традиций и истории. И юридически, и по своему характеру Русь осталась только на северо-западе. Население южных княжеств, оказавшись в составе других государств с другой религией и укладом жизни, постепенно стало менять свою психологию, привычки и систему ценностей, то есть, становилось другим народом, чем тот, который жил при великих князьях Киевских. Западное влияние меняло жителей этой части Руси.
  Но можно ли сказать, что население Северо-Восточной Руси тоже изменилось относительно киевских времён, но в другую, восточную, другими словами, в азиатскую сторону? Многие так считают, но твёрдых доказательств этому нет. О том, что касается характера народа, можно говорить только в вероятностном смысле: наверное, на такие-то черты повлияло то-то. Но как повлияло, и повлияло ли вообще — это только предположения. Однако, есть один твёрдо установленный факт: на территории Северо-Восточной, или Владимирской, Руси никогда не жили иноземцы. Никакого стороннего влияния на характер и привычки русских людей не было. Монголы набежали, ограбили и так же быстро убежали. Здесь жили одни только славяне и те племена, которые населяли эти края до прихода славян. Какие тогда основания предполагать, что население Северо-Восточной Руси при Орде стало сколь-нибудь существенно отличаться от жителей Киева, Новгорода, Чернигова в домонгольский период?
  Ключевский писал о разрыве надвое русской народности: «Главная масса русского народа, отступив перед непосильными внешними опасностями с днепровского юго-запада к Оке и верхней Волге, там собирала свои разбитые силы, окрепла в лесах центральной России, спасла свою народность и, вооружив её силой сплочённого государства, опять пришла на днепровский юго-запад, чтобы спасти оставшуюся там слабейшую часть русского народа от чужеземного ига и влияния» («Русская история»).

***

  Историческую Русь делят на три части: Белую Русь, Малую Русь и Великороссию (Большую Русь). Ту часть русского народа, которая и создала Русское государство, называют великороссами. Но являются ли эти части одним народом, или разными? Если вы поживёте несколько лет в южном Ростове на Дону, а затем переедете на некоторое время в северный Архангельск, то некоторое различие в поведении людей отметите. Например, что южане более говорливы, чем северяне. Отметите, также, некоторые отличия в произношении некоторых слов. Но вряд ли у вас возникнет сомнение, что в обоих городах живут русские. В сельской местности вы сможете заметить больше различий, например, в обычаях жителей архангельской деревни и станицы в Ставропольском крае. Но легко заметить, что все отличия объясняются разницей в особенностях местности, погоде, в характере работы. А чем отличались жители Новгорода, Чернигова и Суздаля в древней Руси? Только тем, что жили в разных природных условиях и разном количестве набегов и междоусобиц.
  Но было одно, что отличало великороссов от малороссов и белорусов. Первые всегда жили в своём государстве, ведущем своё начало от Владимира Святого, среди своих соплеменников и свободно исповедуя свою исконную веру — православие. А вторые проживали в окружении чужих племён, в чужом государстве, среди чужих обычаев и в окружении людей чужой веры. Они пытались сохранить свои исконные обычаи, но чуждое окружение всё равно на них влияло и как-то изменяло. Мы можем смело утверждать, что изменения были, но насколько сильными — неизвестно
  Когда говорят о каком-то особом характере великороссов, то предполагают, что те люди, которые долгое время жили в Северо-Восточной Руси, стали как-то отличаться от своих предков, живших в Киеве, Чернигове, Новгороде. Первую причину для таких изменений видят в смешении с местными финскими племенами. Но когда славяне пришли в те места, где впоследствии появились Новгород, Киев и другие города Киевской Руси, там уже жили финские и литовское племена, которые под напором славян отступали на север и на восток. Но какие-то контакты между ними были, были смешанные браки. Так что, какое-то смешение народов было и здесь. Но когда русские продвигались в Северо-Восточную Русь в XI и XII веках, то для такого смешения было серьёзное препятствие: вера. Местные племена были язычниками, а для христиан брак с язычником был невозможен. Православие никогда не крестило насильно, поэтому живущие здесь народы достаточно долго переходили в новую веру. За это время славянское население стало очень сильно преобладающим, так что, и если и были какие смешанные браки, они не могли сколь-нибудь заметно сказаться.
  Кавелин, который любил разгадывать загадки русской истории, писал: «Исконная несамостоятельность западной России, неспособность её образовать единое сильное государство, резко выдвигает вперед характеристическую особенность Великороссии, которой главнейшая жизненная задача как будто исключительно в том только и состояла, чтоб создать и упрочить государство...Спрашивается: что же такое великорусы? Откуда взялись они, когда до XI или XII века они не существовали? Откуда взялся у них этот удивительный смысл к государству – удивительный тем более, что его, в этой степени, не оказалось ни у одного из прочих славянских народов?» («Мысли и заметки о русской истории»).
  Прежде всего возникает вопрос: являются ли великороссы результатом смешения русского и финских племён? Другой вопрос: что произошло с финскими племенами, которые жили на территории нынешней России? Кавелин считал, что эти племена обрусели: «Восточная отрасль русского племени образовалась частью из переселенцев из Малороссии и северо-западного края на финской земле, частью из обруселых финнов...Мы знаем несомненно, что финские племена обрусевают; но смешивались ли западно-русские переселенцы с туземцами или вытесняли их и занимали их места – этого мы не знаем. Если судить по позднейшему времени, то последнее гораздо вероятнее... Мы не имеем права утверждать положительно, что великороссы – смесь финнов с западнорусскими поселенцами. Верно только, как сказано выше, что массы финнов обрусели» (там же).
  В междуречье Оки и верхней Волги в XI-XII веках жили три финских племени: мурома, меря и весь. Летопись довольно точно обозначает места жительства этих племён: мурома - на нижней Оке, меря - по озёрам Плещееву и Ростовскому, весь - в области Белоозера. Ныне уже нет в живых остатков этих племён, они обрусели.
  Таким образом, русские племена, переселившиеся на север-восток, так и остались русскими, без каких-либо этнографических изменений. Жившие здесь финские племена обрусели, то есть в итоге стали тоже русскими.
  Что такое обрусение, когда и почему человека начинают называть русским или он сам себя начинает так называть? Одно обстоятельство, возможно, является самым важным. Переселенцы с юго-запада были уже христианами, когда перешли в новую родину, и принесли с собой Православную Церковь со всеми её учреждениями. Название православного стало отличительным их признаком посреди язычников-туземцев и надолго заменило сознание народности. Русский и православный, в народном понятии, одно и то же. Православный, хотя бы и не русский по происхождению, все-таки считается русским, а природный русский, но не православной веры, не признается за русского. Таким образом в Великороссии христианская вера стала народным признаком, заступала место родовой народности. Этим, в том числе, объясняется огромное политическое значение православия в Великороссии.
  Ключевский подробно освятил вопрос возникновения Великороссии. Он, в частности, описал влияние природы Северо-Восточной Руси на характер великороссов. Это описание можно считать классическим. Ключевский взял, с одной стороны, характерные черты русского человека современного ему XIX века, с другой стороны добавил особенности природы средней полосы России и нашёл связь между ними: «Великороссия XIII - XV вв. со своими лесами, топями и болотами на каждом шагу представляла поселенцу тысячи мелких опасностей, непредвидимых затруднений и неприятностей, среди которых надобно было найтись, с которыми приходилось поминутно бороться. Это приучало великоросса зорко следить за природой, смотреть в оба, по его выражению, ходить, оглядываясь и ощупывая почву, не соваться в воду, не поискав броду, развивало в нём изворотливость в мелких затруднениях и опасностях, привычку к терпеливой борьбе с невзгодами и лишениями. В Европе нет народа менее избалованного и притязательного, приученного меньше ждать от природы и судьбы и более выносливого. Притом по самому свойству края каждый угол его, каждая местность задавали поселенцу трудную хозяйственную загадку: где бы здесь ни основался поселенец, ему прежде всего нужно было изучить своё место, все его условия, чтобы высмотреть угодье, разработка которого могла бы быть наиболее прибыльна. Отсюда эта удивительная наблюдательность, какая открывается в народных великорусских приметах...Народные приметы великоросса своенравны, как своенравна отразившаяся в них природа Великороссии. Она часто смеется над самыми осторожными расчётами великоросса; своенравие климата и почвы обманывает самые скромные его ожидания, и, привыкнув к этим обманам, расчётливый великоросс любит подчас, очертя голову, выбрать самое что ни на есть безнадёжное и нерасчётливое решение, противопоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский авось [или — русская рулетка]. В одном уверен великоросс - что надобно дорожить ясным летним рабочим днём, что природа отпускает ему мало удобного времени для земледельческого труда, и что короткое великорусское лето умеет ещё укорачиваться безвременным нежданным ненастьем. Это заставляет великорусского крестьянина спешить, усиленно работать, чтобы сделать много в короткое время и впору убраться с поля, а затем оставаться без дела осень и зиму. Так великоросс приучался к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привыкал работать скоро, лихорадочно и споро, а потом отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья. Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс; но и нигде в Европе, кажется, не найдём такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному, постоянному труду, как в той же Великороссии. С другой стороны, свойствами края определился порядок расселения великороссов. Жизнь удалёнными друг от друга, уединёнными деревнями при недостатке общения, естественно, не могла приучать великоросса действовать большими союзами, дружными массами. Великоросс работал не на открытом поле, на глазах у всех, подобно обитателю южной Руси: он боролся с природой в одиночку, в глуши леса с топором в руке. То была молчаливая чёрная работа над внешней природой, над лесом или диким полем, а не над собой и обществом, не над своими чувствами и отношениями к людям. Потому великоросс лучше работает один, когда на него никто не смотрит, и с трудом привыкает к дружному действию общими силами. Он вообще замкнут и осторожен, даже робок, вечно себе на уме, необщителен, лучше сам с собой, чем на людях, лучше в начале дела, когда ещё не уверен в себе и в успехе, и хуже в конце, когда уже добьётся некоторого успеха и привлечёт внимание: неуверенность в себе возбуждает его силы, а успех роняет их. Ему легче одолеть препятствие, опасность, неудачу, чем с тактом и достоинством выдержать успех; легче сделать великое, чем освоиться с мыслью о своём величии. Он принадлежит к тому типу умных людей, которые глупеют от признания своего ума. Словом, великоросс лучше великорусского общества. Должно быть, каждому народу от природы положено воспринимать из окружающего мира, как и из переживаемых судеб, и претворять в свой характер не всякие, а только известные впечатления, и отсюда происходит разнообразие национальных складов, или типов, подобно тому как неодинаковая световая восприимчивость производит разнообразие цветов. Сообразно с этим и народ смотрит на окружающее и переживаемое под известным углом, отражает то и другое в своём сознании с известным преломлением. Природа страны, наверное, не без участия в степени и направлении этого преломления. Невозможность рассчитать наперёд, заранее сообразить план действий и прямо идти к намеченной цели заметно отразилась на складе ума великоросса, на манере его мышления. Житейские неровности и случайности приучили его больше обсуждать пройденный путь, чем соображать дальнейший, больше оглядываться назад, чем заглядывать вперёд. В борьбе с нежданными метелями и оттепелями, с непредвиденными августовскими морозами и январской слякотью он стал больше осмотрителен, чем предусмотрителен, выучился больше замечать следствия, чем ставить цели, воспитал в себе умение подводить итоги насчёт искусства составлять сметы. Это умение и есть то, что мы называем задним умом. Поговорка русский человек задним умом крепок вполне принадлежит великороссу. Но задний ум не то же, что задняя мысль. Своей привычкой колебаться и лавировать между неровностями пути и случайностями жизни великоросс часто производит впечатление непрямоты, неискренности. Великоросс часто думает надвое, и это кажется двоедушием. Он всегда идёт к прямой цели, хотя часто и недостаточно обдуманной, но идёт, оглядываясь по сторонам, и потому походка его кажется уклончивой и колеблющейся. Ведь лбом стены не прошибешь, и только вороны прямо летают, говорят великорусские пословицы. Природа и судьба вели великоросса так, что приучили его выходить на прямую дорогу окольными путями. Великоросс мыслит и действует, как ходит. Кажется, что можно придумать кривее и извилистее великорусского просёлка? Точно змея проползла. А попробуйте пройти прямее: только проплутаете и выйдете на ту же извилистую тропу. Так сказалось действие природы Великороссии на хозяйственном быте и племенном характере великоросса».  

Были ли объективные причины для возвышения Москвы?


  Возвышение или упадок того или иного города зависит от множества причин и происходит случайно. Москва является тому наглядным примером.
  Ключевский писал в «Русской истории» о Москве: «Её судьба представлялась неожиданной и дальнейшим поколениям севернорусского общества. Задавая себе вопрос, каким образом Москва так быстро поднялась и стала политическим центром Северо-Восточной Руси, древнерусское общество затруднялось найти ответ: быстрый политический подъём Москвы и ему казался исторической загадкой». И пытаясь объяснить таинственность московской истории, он продолжает: «Причина загадочности первых успехов города Москвы заключается в том, что древние памятники нашей истории отметили далеко не первые моменты роста, а уже крупные внешние приобретения, каких добилась Москва после долгих и незаметных подготовительных усилий. Но уцелели некоторые косвенные указания, в которых вскрываются таинственные исторические силы, работавшие над подготовкой успехов Московского княжества».
  Русские историки, пытаясь понять закономерности развития нашего государства, часто писали о загадках и тайнах, с которыми они сталкивались. Отчасти эти загадки и тайны объясняются скудностью русских летописей, которые, как правило, описывали какое-то событие, давая крайне мало сведений о его причинах. Именно это и имеет место в случае с Москвой. Мы не знаем в точности всех обстоятельств, которые вели цепочку логически связанных событий от основания небольшого селения на Москве-реке к образованию сильного московского княжества, послужившего основой для создания огромного государства со столицей в Москве. Но мы можем сделать предположения, как и почему это произошло. И это сделать нам особенно интересно, поскольку нас интересует ответ на главный вопрос: есть ли во всей истории России какая-то неизбежная логика, которая определяет не только её прошлое, но и будущее.
  Ясно, что судьба московского княжества во многом определялась, среди прочего, и той системой политических взглядов, которая сложилась в Северо-Восточной Руси ещё до появления Москвы.
  При Юрии Долгоруком Москва была даже не уделом, а так, небольшим перевалочным пунктом. А через сто лет уже становится княжеством. Но при Долгоруком северо-восток Руси был единой Ростово-Суздальской землёй. Однако мы знаем, что со временем Московское княжество стало доминирующим в этих местах. Следовательно, некогда единый Ростово-Суздальский край распался на несколько отдельных княжеств. И это при том, что Андрей Боголюбский всячески боролся против уделов, желая создать единое государство и избежать междоусобиц. Причины, приведшие к образованию в Северо-Восточной Руси нескольких княжеств, проявились и в Москве, поскольку она наследовала особенности политической системы, сложившейся в этих краях. Московские князья также делили своё княжество на уделы.
  Ростово-Суздальская земля долгое время управлялась не князем, а боярами. Андрей Боголюбский перенёс свою резиденцию во Владимир (точнее, в расположенное рядом Боголюбово), и в отличие от прежних князей, бывших в этих местах лишь наездами, стал жить здесь постоянно. Фактически он основал новое Суздальско-Владимирское княжество, охватывавшее всю прежнюю Ростовскую или, другими словами, Ростово-Суздальскую землю и ещё ряд территорий. Когда Юрий Долгорукий, и особенно его сын Андрей начали устанавливать в здешнем крае твёрдое княжеское управление, то, естественно, встретили сопротивление местных бояр, привыкших к самостоятельности. Именно в результате боярского заговора был убит Андрей Боголюбский. Встал вопрос о его преемнике.
  В Северо-Восточной Руси к этому времени образовалось три центра: Ростов, Суздаль и Владимир. Самый древний и потому требующий к себе особого уважения, был Ростов с вековыми традициями народного веча. Суздаль был помоложе, но при Юрии Долгоруком был княжеской резиденцией. Таким образом, к концу XII века в Ростовской земле образовались два старших города, и потому уже точнее было говорить Ростово-Суздальская земля. Хотя Ростов всегда занимает первое место, но ввиду того, что Суздаль стал стольным городом, стали иногда и всю землю называть просто Суздальской. Ростов и Суздаль составляли как бы один старший город, Владимир же был их общий пригород, то есть младший город. Местное боярство всегда стремилось, чтобы была одна волость с одним главным городом.
  Наша древность не знает единого «государства Российского», она имеет дело со множеством одновременно существующих небольших государств. Эти небольшие государства назывались: волостями, землями, княжениями, княжествами, уделами, отчинами князей, уездами. Отчина — это то, чем владел отец. Слово волость, то есть «власть», обозначает территорию, состоящую под одною властью.
  Великий князь Киевский Юрий Долгорукий хотел оставить свои обширные северо-восточные владения двум младшим сыновьям, Михаилу и Всеволоду, и получил на это согласие жителей, которые целовали ему в том крест. То есть он решил разделить Ростовскую волость на две части. Но у Юрия было не два сына, а девять, да ещё два внука от умершего при его жизни сына, Ростислава. Отчего же они ничего не получили? Не оттого, конечно, что Ростовская волость не могла прокормить большого числа князей. Скорее всего, дальнейшее дробление встретило сопротивление у старейшин волости. Деление же на две части было принято в силу существования двух одинаково сильных городов, Ростова и Суздаля, между которыми и должно было произойти размежевание прежде нераздельной волости.
  Таким образом, деление прежде единой и неделимой Ростовской земли началось уже при Юрии Долгоруком. Но даже и деление на две части не очень соответствовало вкусам боярам. Оно было принято ими, пока был жив князь Юрий, и немедленно нарушено, как только он умер. Когда Андрей Боголюбский, против воли отца уехавший из расположенного рядом с Киевом Вышгорода, прибыл в Ростов, то волею местного ростовского и суздальского боярства он был посажен в Ростов для управления всей единой Ростовской волостью. Если князья склонны были делить свои владения между сыновьями, то бояре твёрдо стояли за неделимость волостей.
  Князь Андрей, избранник старших городов, княживший в Ростовском крае без малого 18 лет и оказавший сильное влияние на ход дел всей Русской земли, не жил, однако, ни в Ростове, ни в Суздале. Любимым местопребыванием его был пригород Владимир и недалеко расположенное от него село Боголюбово, а в Суздале посадником был сын его, Мстислав. Это второй случай несовпадения столичного города со старшим после того, как Юрий Долгорукий управлял Ростовской волостью из Суздаля. Старшим городам на этот раз был предпочтен совсем новый младший город, пригород Владимир.
  Таким образом, в Ростовской земле появилось три города, которые могли стать центрами новых волостей. Великий князь мог сидеть в одном из городов, а другие отдать в удел своим сыновьям, следовательно, могли образоваться удельные княжества. А эти уделы, в свою очередь, могли вырасти в крупные княжества, стремящиеся добиваться независимости от великого княжества. Так было до сих пор на Руси, так пошло дело и в её северо-восточной части, но всё-таки, в конце-концов, здесь история пошла другим путём.
  Городов в здешних местах становилось всё больше, сыновей у великих князей было много, поэтому отдавая своим детям города в уделы, великие князья создавали и удельные княжества. Например, когда в 1277 русские князья под руководством хана Золотой Орды Менгу-Темира отправились воевать на Кавказ, в Южный Дагестан, то среди них были Борис Ростовский, Глеб Белозёрский, Фёдор Ярославский, Андрей Городецкий — все удельные князья великого княжества Владимирского.
  Подобно Киеву в южной Руси, предметом устремления всех северных князей стал Владимир. Но со временем на северо-востоке Руси сформировались два принципа. Первый: будучи великим князем, не обязательно сидеть в самом стольном граде. Второй принцип: уделы желательно делать наследственными, то есть передавать власть в удельном княжестве не старшему в роде, как следовало из лéствичного права Ярослава Мудрого, а от отца к сыну. Эти принципы сформировались не сразу, и князья придерживались их не всегда строго, но, всё-таки, они были основными во внутренней политике в этой части Руси.
  После убийства Андрея Боголюбского некому было назначить нового великого князя во Владимир. Эту задачу взялись решать сами города: Ростов, Суздаль и Владимир. Здесь мы сталкиваемся с новым явлением: население города начинает выбирать себе князя. Казалось бы, что тут нового, это давно было принято в старинных русских городах, где столетиями важные вопросы решались на вечах. Но во Владимире такой традиции не было, не было и веча, а было стихийное народное собрание. Главное отличие такого собрания от веча в том, что вече действовало по неписанным законам, то есть по обычаям, и реально им управляли бояре.
  Жители Ростова решили выбрать себя князя, правящего по-старинке, а не так, как Андрей Боголюбский. Поэтому они избрали не его младших братьев, Михаила и Всеволода, которые как раз и должны были получить ростовский удел по договору Юрия Долгорукого с этим городом, и не сына Андреева, Юрия. А призвали Мстислава и Ярополка Ростиславовичей, племянников Михаила и Всеволода от старшего брата Ростислава, давно умершего. Оба племянника по лéствичному праву не могли при жизни дядей надеяться на княжеский престол, и поэтому, как думали ростовчане, будучи обязаны своему возвышению боярам этих городов, станут поступать по их желанию. Но оба дяди, Михаил и Всеволод, тоже заявили свои права на княжение. Жители Владимира пригласили к себе Михаила. Однако Ростов, полагая себя главным городом и считая Владимир младшим городом, то есть своим пригородом, пошёл войной на Владимир со своим князьями Ростиславовичами. Не выдержав осады, владимирцы отказались от Михаила. Старший из Ростиславовичей, Мстислав, сел в Ростове, младший Ярополк — во Владимире. Однако, дружина Ярополка, набранная в южной Руси, где ранее жил этот князь, стала грабить местных жителей. Тогда владимирцы договорились избавиться от Ростиславовичей и опять призвали Михаила. Тот в 1175 году сумел разбить противника и утвердил свой стол во Владимире, а его брат Всеволод, получивший впоследствии прозвище Большое Гнездо, сел в Переяславле-Залесском, также младшем городе. Таким образом, к исходу XII века в Ростово-Суздальском крае рядом со старыми городами, Ростовом и Суздалем, делаются заметными и два новых: Владимир и Переяславль.
  В 1176 году Михаил умер. Ростов вновь призвал своего прежнего князя Мстислава. Но Всеволод разбил Мстислава, после чего Ростов окончательно уступил своё место старшего города Владимиру. Сами владимирцы и переяславцы присягнули Всеволоду и его детям. Во-первых, это первый случай, когда присягали не только князю, но и его детям. Предполагалось, что после смерти князя будет править его сын. Такое случалось и раньше, но юридически не оформлялось. Во-вторых, в Северо-Восточной Руси складывалась тенденция к быстрому росту значения новых городов, примером чего служили Владимир и Переяславль. Позже это случилось и с Москвой.
  Всеволод продолжил линию старшего брата Андрея Боголюбского: не давал уделов племянникам и распоряжался Киевом. Он мог бы при своей реальной власти на Руси начать создавать единое государство. Но время для возникновения такой мысли ещё не подошло. Всеволод пошёл по пути Ярослава Мудрого, раздавая княжества своим детям. Подобно тому, как на Руси правили дети и потомки Ярослава Мудрого, в её северо-восточной части волостями стали управлять дети и потомки Всеволода Большое Гнездо. Живя во Владимире, он в 1207 году послал старшего сына Константина в Ростов. Таким образом появилось отдельное Ростовское княжество. В его состав входили города Белоозеро, Углич, Великий Устюг, Ярославль. Москва по завещанию Всеволода вошла в состав Владимирского княжения.
  Перед смертью Всеволод Юрьевич сделал распоряжение, чтобы Константин, став великим князем, переехал во Владимир. Ростов он отдал второму сыну, Юрию. Но Константин не был доволен таким распоряжением и требовал от отца, чтобы кроме Владимира тот отдал ему и Ростов, который хотел сделать своей столицей. Всеволоду эта строптивость не понравилась и он лишил Константина владимирского великого княжения и передал его Юрию. В 1212 году великий князь умер и началась распря между братьями.
  После битвы на реке Липица в 1216 году великим князем стал Константин, но в 1219 году он умер, и Юрий получил обратно Владимир, где и сидел до самого нашествия Батыя. Раздробление северо-восточных земель продолжалось. Ростовское княжество было разбито на три удела, в которых стали княжить дети Константина: Василько — в Ростове и Белоозере, Всеволод — в Ярославле, Владимир — в Угличе.
  Таким образом, число княжеств в Северо-Восточной Руси увеличивалось, то есть шло её политическое деление. Однако, во всех княжествах сидели потомки Всеволода Большое Гнездо, поэтому сохранялось родовое единство.
  Между тем, наиболее активный из детей Всеволода, Ярослав, княжил в Переяславле-Русском, Переяславле-Залесском, Новгороде, а в 1236 году сел в Киеве, воспользовавшись очередной смутой в Юго-Западной Руси. Таким образом, два сына Всеволода Большое Гнездо сосредоточили в своих руках власть в обеих русских столицах: Ярослав - в Киеве, Юрий — во Владимире. В Новгороде, третьем центре Руси, своим наместником Ярослав оставил сына Александра, будущего Невского. Ярослав Всеволодович до 1238 года владел, также, Переяславским княжеством. Территория последнего включала Переяславль-Залесский, Дмитров, Тверь, Зубцов, Кснятин и Нерехту.
  Второе десятилетие XIII века знаменовало собой начало нового этапа в развитии древнерусской государственной территории на Северо-Востоке. Феодальное дробление, намечавшееся еще в 40-50-х годах XII века, теперь стало реальностью. Вместо одного сформировались семь княжеств, каждое из которых имело свою территорию и свои границы. Главным из них было великое княжество Владимирское, князь которого был старшим среди остальных князей, главой дипломатии и военных сил во внешнеполитических акциях. Ему же принадлежало право на выморочные княжества (в которых не было наследников). Но несмотря на относительное единство, каждое княжество было достаточно суверенным.
  После монгольского нашествия на Руси сложилась совершенно новая политическая ситуация: полная потеря независимости. Смирится с этим было непросто, особенно учитывая, что до сих пор русские князья довольно успешно и без большого напряжения отражали внешнюю угрозу, да и сами не раз совершали удачные походы в окрестные земли. К счастью, в это время у власти оказались такие государственные мужи, как Ярослав Всеволодович и его сын Александр Невский. Они сумели в совершенно новой и неожиданной ситуации сформировать принципы внешней политики, которые позволили русским княжествам не только уцелеть, но и сохранить некоторую самостоятельность, окрепнуть и, в итоге, сбросить ордынскую власть. Этим принципам придерживались впоследствии и все московские князья.
  В феврале 1238 года Батый взял Владимир и сжёг его полностью, а в марте разгромил войска владимирского великого князя Юрия Всеволодовича, который погиб в бою. Узнав о гибели старшего брата, из Киева во Владимир приехал Ярослав Всеволодович и начал восстанавливать жизнь в разгромленном городе. Он понял, что о сопротивлении монголам нечего и думать, и нужно было другими средствами оберегать страну от новых набегов. Поначалу Ярослав надеялся, что Батый больше не появится на Руси, хотя бы в её северной части. Но кочевники не ушли обратно в Монголию, а остались в южных степях на постоянное поселение. Поняв, что монголы — это надолго, Ярослав решил придерживаться политики лояльности. В 1243 году Батый позвал Ярослава к себе, и князь отправился в ставку хана на Волгу. Одновременно он вынужден был отправить своего сына Константина в Монголию. Батый принял Ярослава хорошо и назначил его главным русским князем, отдав ему Киев.
  Сам Батый не был верховной монгольской властью, а лишь местным владетельным ханом - царём, по терминологии русских летописей. Окончательно все вопросы решались в ставке великого хана в Монголии, которого в то время как раз выбирали. Батый ожидал проблем для себя и на курултай не поехал, а послал своим представителем великого князя Ярослава, который умер в 1246 году в ставке нового великого хана Гуюка. Его смерть поставила вопрос о наследовании. Согласно порядку старшинства владимирский престол занял брат Ярослава суздальский князь Святослав Всеволодович.
  Батый вызвал к себе сыновей Ярослава Всеволодовича Александра (Невского) и его брата Андрея, и отнёсся к ним доброжелательно. Затем они отправились в ставку великого хана в Монголию. Там Александра утвердили на великое княжество Киевское и княжение в Новгороде, а Андрею дали владимирское великое княжество. Таким образом, вся Русь была отдана в управление внукам Всеволода III Большое Гнездо и соответственно, правнукам Юрия Долгорукого. Ещё до возвращения Александра и Андрея из Монголии, их младший брат Михаил Хоробрит, сидевший в то время в Москве, в 1247 году силой отнял владимирский стол у дяди Святослава и сам стал княжить, но в ту же зиму погиб в сражении с литовцами. Вернувшись из Монголии Александр в Киев не поехал, и с тех пор до начала XIV века Киевом правили не русские князья, а монгольские баскаки. Андрей Ярославович сел во Владимире. Их дядя Святослав, изгнанный Хоробритом, ездил с жалобой в Орду, но великого княжества не вернул и через два года скончался в Юрьеве-Польском. Тем временем Батый постепенно дряхлел, потому всеми делами занимался его сын Сартак, и удельные владимирские князья часто бывали в его стане.
  Великий князь Андрей правил во Владимире до 1252 года, пока его не выгнали монголы за то, что он решил поддержать своего тестя Даниила Галицкого в борьбе против Орды. Сартак собрался было отправить карательное войско против мятежных князей. Но северные земли были спасены от разорения Александром Невским, который согласился занять владимирский великокняжеский стол на условиях полного подчинения Орде. Андрей бежал в Швецию, но позже вернулся и получил от брата Суздаль, княжение в котором наследовали его сыновья.
  В 1254 году умер Батый, а вскоре и его сын Сартак. Ханом Золотой Орды стал брат Батыя Берке (Беркай). Берке видел лояльное отношение к монгольской власти со стороны Александра Невского и дорожил русским князем. Поэтому Александру удалось многого добиться от хана. В 1261 году великий князь настоял на открытии новой русской епархии с кафедрой в столице Золотой Орды — Сарае (километров 130 от нынешней Астрахани). При этом Берке предоставил Сарайскому (Сарскому) епископу право обращения в православие всех желающих жителей Орды. Александр Невский умер в 1263 году, возвращаясь из Орды, куда он ездил, чтобы вызволить из плена русских людей, захваченных при подавлении бунта против ханских баскаков в Ростове и Суздале.
  Наследовать владимирский стол должен был Андрей Ярославович, брат Александра Невского. Но так, как он умер через несколько месяцев после кончины Невского, то следующий брат, Ярослав Ярославович Тверской стал великим князем. При нём обособилось Тверское княжество, которое до этого было частью Владимирского княжества. Ярослав учредил в Твери епископию, что и было одним из показателей самостоятельности княжества. О Москве этого времени летописи даже не упоминают.
  Великий князь Ярослав, следуя примеру отца и своего брата Александра Невского, старался быть лояльным к хану. Он умер в 1272 году, возвращаясь из очередное поездки в Орду. Престол великого княжения Владимирского наследовал Василий Ярославович, который жил в Костроме. Он был последним из сыновей Ярослава Всеволодовича. Василий княжил всего четыре года и умер там же, в Костроме в 1276 году. Для самой Костромы как великий князь он ничего не успел сделать.
  Старшего сына, Василия, Александр Невский лишил наследства за неповиновение, и новым великим князем в 1276 году стал второй сын Александра Невского, переяславский князь Дмитрий Александрович. Именно в период правления Дмитрия московские князья начинают проявляться как самостоятельные игроки в Северо-Восточной Руси.
  Отношения с Ордой установились достаточно нормальные. Набегов не было, несколько русских князей ходили с монголами на Кавказ и вернулись с богатыми дарами от хана. От западных врагов успешно отбивались. Так бы и жить в спокойствии, но не получилось. У Александра Невского было четыре сына: Василий, лишённый наследства; Дмитрий, второй сын, князь Переяславский и владимирский великий князь; третий сын - Андрей; четвёртый сын — Даниил, князь Московский. Так вот Андрей, князь Городца Волжского, опозорив своё славное имя, затеял жуткую распрю и погубил много народа и всё потому, что гордыня его обуяла и он пожелал незаслуженной власти.
  Подстрекаемый своими боярами, Андрей Александрович захотел сесть на владимирский стол вопреки древнему обычаю, по которому старший в роду заступал на место отца, а этим старшим был Дмитрий Александрович. В 1281 году Андрей поехал в Орду и за большие дары получил ярлык от хана Менгу-Тимура, который сменил умершего в 1266 году хана Берке. Вместе с ярлыком хан дал и монгольское войско. Дмитрий бежал, а ордынцы, как писал Карамзин «напомнили России время Батыево». Они разорили Муром, окрестности Владимира, Суздаля, Ростова, Твери; жгли и грабили дома, монастыри, церкви; гнали толпами людей в плен или убивали их. Переяславль, оказавший сопротивление, был разгромлен. «Андрей, - продолжает Карамзин, - злобный сын отца столь великого и любезного России, праздновал один с татарами и, совершив дело своё, отпустил их с благодарностью к хану». Не стоит валить все беды российские на монгольское иго. Сами русские князья разоряли страну почище Батыя.
  Когда ордынцы ушли, Дмитрий перебрался в свой удельный Переяславль-Залесский и начал собирать войско. Об этом времени в летописи встречается одно из редких упоминаний о московском князе Данииле Александровиче, который был на стороне Андрея и вместе с Святославом, старшим сыном Ярослава Ярославовича Тверского, выступил против Дмитрия. Князь Дмитрий обратился за помощью к влиятельному монгольскому темнику Ногаю, получил от него грамоту и в 1283 году вернул себе владимирский престол.
  Однако Андрей Александрович не успокоился, строил козни и вместе с зятем Ногая князем Фёдором Ярославским оклеветал Дмитрия в глазах самого Ногая, который обрадовался поводу разграбить русские земли. Хотя города не оказывали никакого сопротивления, Муром, Суздаль, Владимир, Юрьев-Польский, Переяславль, Углич, Коломна, Москва, Дмитров, Можайск были разгромлены, множество людей было уведено в полон. Тверь готовилась к отпору, и монголы, привыкшие к безнаказанности, обошли этот город, разорили Волок Ламский и довольные ушли в родные степи. Андрей с 1294 года стал великим князем Владимирским.
  Вскоре, в 1296 году, происходит достаточно неожиданное событие: никому дотоле неизвестный московский удел вдруг потребовал себе независимости от Владимирского князя, причём наряду с Переяславлем. Но Переяславль не раз был волостью великих князей, и, казалось бы, его статус несравненно выше московского. Неожиданность здесь связана с тем, что в летописях Москва почти не упоминается, в отличие от Переяславля. В Москве ничего не происходило, чтобы быть достойным упоминания летописца. Как она добилось определённого богатства, откуда там взялось достаточное население, чтобы князь мог набрать необходимую дружину — об этом нигде не слова. Внезапное появление Москвы, как сильного участника внутриполитической жизни Северо-Восточной Руси — это одна из многих московских загадок, которые, что там иностранцу, нам самим не всегда удаётся разгадать.

***

  Первый раз Москва упоминается в летописи 1147 года. В ней рассказывается, что Юрий Долгорукий пригласил своего союзника князя Новгород-Северского Святослава Ольговича: «И прислав Гюрьги [Юрий] к Святославу рече: «приди ко мне брате в Москове». Святослав же еха к нему с детятем своим Олгом в мале дружине, поима с собою Владимира Святославича; Олег же еха на перед к Гюргеви, и да ему пардус [леопарда]. И приеха по нем отец его Святослав, и тако любезно целовастася и быша весели. На утра же повеле Гюрги устроити обед силён, и сотвори честь велику». Таким образом, первое известие о Москве связано с весёлым пиром (другими словами, банкетом) двух князей-союзников.
  Очевидно, Москва была тогда пограничным пунктом между северным Ростово-Суздальским краем и южным Чернигово-Северским, и Юрий останавливался здесь при своих поездках на юго-запад и обратно. В 1156 году Юрий Долгорукий «заложи град Москву», то есть построил стены вокруг этого небольшого селения, поскольку слово «город» означает собственно всякое укрепление с целью обороны.
  В XII веке о Москве практически ничего не слышно. Из летописей известно, что в 1175 году четверо князей, ехав из Чернигова во Владимир для занятия Владимирского княжения по смерти Андрея Боголюбского, останавливались в Москве и принимали там посольство от суздальцев и владимирцев. Ещё одно известие относится к 1176 году, когда больной князь Михаил Юрьевич с братом своим Всеволодом останавливался в Москве на пути с юга во Владимир, и туда же спешил князь Ярополк Ростиславович с дружиной, чтобы не пропустить Михаила во Владимир. Пятое известие относится к 1177 году и повествует о том, что рязанский князь Глеб Ростиславович (родоначальник рязанской ветви Рюриковичей), находясь в войне с Всеволодом Большое Гнездо, пожёг Москву и опустошил все сёла и волости московские. Это известие важно для нас в том отношении, что указывает на Москву как на город довольно значительный, уже имеющий свои волости и сёла, то есть свой уезд. Из этих скудных известий ясной становится не торговая, а пограничная роль Москвы, которая была важным южным укреплённым пунктом Суздальско-Владимирского княжества. Под 1209 годом летопись рассказывает, что рязанские князья, находясь в войне с Всеволодом, опять воевали около Москвы.
  Поскольку Москва была местом новым и расположенным довольно далеко от главных городов - Ростова, Суздаля и Владимира, она доставалась в удел самому младшему из сыновей владимирского князя, который, если и приезжал сюда, то нечасто. Но под 1213 годом летопись уже упоминает об особом московском князе Владимире Всеволодовиче, которого в этом году братья перевели из Москвы в Переяславль-Русский, то есть приднепровский. Известно, что с 1236 в Москве находился князь Владимир Юрьевич, младший сын великого князя Юрия Всеволодовича и внук Всеволода III Большое Гнездо. В 1238 году к Москве подошёл Батый, который город сжёг, а князя взял в плен и затем убил. Летопись говорит о нашествии: «а люди убиша от старца до ссущаго младенца; а град и церкви святыя огневи предаша, и монастыри все и сёла пожегоша, и многи именья вземше отъидоша». Отсюда видно, что Москва в то время была уже столицей удела, где княжил сын великого князя Владимирского, и что она была довольно значительна и богата, имела несколько церквей и монастырей.
  Позже, в 1247 году, её получил в удел Михаил Ярославович Хоробрит, младший сын Ярослава Всеволодовича, и тоже внук Всеволода Большое Гнездо. Михаил умер в 1248 году и детей не оставил, а потому отдельное существование Московского княжества едва ли могло продолжаться. После смерти Михаила мы не встречаем указаний на особых московских князей до 1282 года, когда Даниил Александрович, сын Невского, выступил с москвичами и в союзе с тверским князем против старшего брата своего, Дмитрия. Этот Даниил и есть основатель дома московских князей. С какого именно года сделался он князем особого Московского удела - остается неизвестным; но окончательное выделение Москвы из Владимирского княжения не могло произойти ранее смерти Александра Невского (1263). Оно, скорее всего, произошло уже после смерти Ярослава Ярославовича в 1272 году, когда великое княжение Владимирское сделалось предметом спора двух старших братьев Даниила - Дмитрия и Андрея. В этой борьбе Даниил выступил противником Дмитрия и, весьма вероятно, по миру с ним в 1282 году и выговорил себе особый московский удел. Под 1296 годом летописец называет его уже московским князем.
  Через 149 лет от первого о себе упоминания Москва стала уже отдельным и самостоятельным княжеством наравне с Владимиром, Тверью, Ярославлем и Переяславлем-Залесским. Таким образом, Москва в продолжение полутораста лет выросла сперва в удельное, а потом и в самостоятельное княжество, настолько сильное, что стало сопоставимым с другими старейшими княжествами Северо-Восточной Руси. За этот период она лишь 9 раз упоминалась в летописях, и её летописная история ничего не говорит, о том, как город развивался.
  Сын Александра Невского Даниил Александрович стал первым князем, который жил в Москве постоянно. Он является основателем московской ветви Рюриковичей. Даниил родился в 1261 году поэтому, будучи всего двух лет отроду, после смерти отца не сразу поехал в выделенный ему удел, а только в 1277 году. До этого времени его воспитывал дядя Ярослав Ярославович, князь Тверской и великий князь Владимирский.
  И вот летопись рассказывает, что в 1296 году Даниил Александрович вместе с Иваном Дмитриевичем из Переяславля потребовали у великого князя Андрея Александровича самостоятельности. А это означает, среди прочего, и право определять наследника в свой удел. Началась смута, и великий князь ездил к хану Тохты за решением. Присланный ханский посол созвал князей во Владимир. Михаил Ярославович Тверской стоял за Даниила и Ивана, Константин Борисович Ростовский и Фёдор Ростиславович (Чёрный) Ярославский поддерживали великого князя Андрея. Ожесточённый спор закончился ничем. Посол забрал дары, великий князь, пообещав оставить брата (Даниила) и племянника (Ивана) в покое, начал собирать войско, чтобы их наказать. Он двинулся на Переяславль, но встретил под Юрьевом-Польским сильную рать тверскую и московскую. В итоге, всё закончилось миром, и Даниил с Иваном отстояли свои права. Первое летописное известие о московском князе описывает его, как способного военным путём спорить с самим великим князем.

***

  В начале правления князя Даниила Александровича московское княжество было совсем небольшим и ограничивалось бассейном реки Москвы. Процесс приращения московского удела начался с первых лет XIV века. В 1301 году Даниил напал на рязанского князя Константина, отбил у него Коломну, а самого князя пленил, ослепил и посадил в заключение. Коломна, лежащая примерно в ста километрах от Москвы, была лакомым кусочком, поскольку находится у впадении Москвы-реки в Оку, то есть на перекрёстке водных дорог. В этом смысле, она была расположена более удобно для развития торговли, чем Москва.
  Победа над рязанцами достаточно удивительна. Рязанское княжество было гораздо более мощное, более населённое и значительно больше по площади. Причём, в сражении с Даниилом осенью 1301 года рязанский князь Константин Ярославович имел вспомогательный монгольский отряд. Правда, летопись говорит при этом об измене некоторых рязанских бояр, они-то, вероятно, и помогли Даниилу устроить западню для Константина. Но нельзя не отметить, что уже на рубеже XIII-XIV веков у московского князя была довольно сильная дружина.
  В следующем, 1302 году племянник Даниила Иван Дмитриевич передал ему свой удел Переяславль (нынешний Переяславль-Залесский). Это не было случайным приобретением Даниила, а результатом определённых усилий с его стороны. Даниил помогал племяннику в его войнах со старшим дядей великим князем Андреем Городецким, и Иван, умирая бездетным, естественно завещал удел тому дяде, который был ему покровителем и союзником. Переяславль был весьма ценным приобретением. Основанный в 1152 году, то есть в те же годы, что и Москва, он был гораздо крупнее её и быстрее развивался. Если брать длину защитных валов, опоясывающих город - 2,5 км, - то Переяславль был крупнейшим городом в Северо-Восточной Руси. Сопоставим с ним был только Владимир (периметр укреплений Мономахова, или Печернего, города – тоже около 2,5 км). Периметр укреплений Юрьева-Польского меньше – 2 км. В Суздале - ещё меньше – 1,4 км. После древнего Ростова быстро растущий Переяславль был вторым по числу жителей. Он был окружён двойной стеной с двенадцатью башнями. Даниил выгнал из города бояр великого князя Андрея, который считал себя истинным наследником города. Получение Переяславля ещё более укрепляло независимость Москвы. Андрей поехал жаловаться на московского князя хану, но пока он был в Орде, Даниил умер в 1303 году, став первым из князей, погребённых в Москве.
  Старший сын Даниила Юрий находился в то время в Переяславле, и жители сразу же пригласили его на княжение, опасаясь, что их заберёт великий князь Андрей Александрович. Юрий в год своего вступления на московский стол, то есть в 1303 году, напал вместе с братьями на Смоленскую землю и захватил Можайск, расположенный примерно в ста километрах от Москвы, который с того времени навсегда стал владением московских князей. Рязанского князя Константина Романовича, взятого в плен ещё отцом, Юрий приказал убить, а его город Коломну с уездом присоединил окончательно к своим владениям.
  Тем временем великий князь Андрей вернулся от хана Тохты с разными ярлыками, но Юрию Даниловичу удалось отстоять Переяславль. Андрей Александрович скончался в 1304 году. Как писал о нём Карамзин, он умер «заслужив ненависть современников и презрение потомства. Никто из князей Мономахова роду не сделал столько зла отечеству, как сей недостойный сын Невского».
  К началу XIV века прежняя Киевская Русь канула в Лету. Вместо старых городов Поднепровья появились новые центры в Северо-Восточной Руси. Наиболее важными из них были: Тверь — богатый город на Волге, имевший выгодное географическое положение; Смоленск — западный щит Руси; Рязань, служившая защитой от бесконечных набегов Степи; отвоёванный у мордвы Нижний Новгород — торговый город и центр колонизации на границе с волжскими булгарами; маленькая, затерянная в лесах Москва.
  Северо-Восточная Русь управлялась потомками Всеволода Большое Гнездо, которые образовали княжеские линии: в Твери Ярослав Ярославич – внук Всеволода, брат Александра Невского; в Суздале Андрей Ярославич – внук Всеволода; затем около 1279 года Андрей Александрович, сын Александра Невского; в Ростове Константин Всеволодович и в Москве - Даниил, сын Александра Невского, правнук Всеволода. Только земля Рязанская, политически и географически притянутая к совместной жизни с Владимирской Русью, находилась во владении не Мономаховичей, потомков Владимира Мономаха (его отец Всеволод Ярославович был 4-м сыном Ярослава Мудрого), а младших Святославовичей, потомков Святослава Ярославовича (3-го сына Ярослава Мудрого).
  В каждом из этих княжеств был свой «великий» князь и свои «удельные» князья (в состав великого княжества входили удельные). Владимирское великое княжение существовало без особой династии, его присоединяли другие великие князья к личным уделам. Последним из великих князей, княживших по старинному обычаю в самом Владимире, был Александр Невский; братья его – Ярослав Тверской и Василий Костромской, получив владимирское великое княжение, жили не во Владимире, а в своих уделах.
  Со времён Андрея Боголюбского основанная в 1108 году Владимиром Мономахом небольшая крепость Володимѣрь (176 км от Москвы) на реке Клязьме превратилась в главный город Северо-Восточной Руси. Так было до нашествия Батыя, так продолжалось и в ордынский период. С установлением монгольского господства над Русью великое княжество Владимирское, сохраняя своё первенствующее политическое положение среди остальных северо-восточных земель, сделалось предметом постоянных притязаний со стороны многих русских князей. Это объяснялось тем, что Орда установила свой контроль над владимирским столом. Она не допускала превращения этого великого княжества в наследственное достояние какой-либо княжеской династии. Владимирское княжество передавалось ханам лишь в управление, причём таким князьям, которые щедрее других раздавали подарки ханам и их окружению, которые обязывались выплачивать в большем размере дань Орде и проводили угодную ей политику. Но от этого великое княжение не теряло своей притягательной силы. С обладанием Владимирским великим княжеством связывались определённые политические выгоды. Князь, занимавший владимирский стол, считался старшим среди остальных князей Северо-Восточной Руси. Он возглавлял её объединённые военные силы. Руководил дипломатией в тех редких случаях, когда дело касалось интересов всех княжеств, в его казну поступал ордынские выход (дань) с большинства русских земель, который затем отвозился в Сарай. Управление великим княжеством давало также возможность эксплуатировать обширные, богатые природными ресурсами земли.
  Владимирское княжество было довольно обширным. Помимо стольного Владимира оно включало в свой состав такие центры, как бывшие ещё в первой половине XIV века столицами самостоятельных княжеств города Переяславль и Юрьев Польский, богатые соляные месторождения средневековой Руси в районе Нерехты (в нынешней Костромской области) и Соли Великой, а также протянувшиеся почти до Кубенского озера (в нынешней Вологодской области) заволжские земли с центром Костромой.
  Носители титула великого князя Владимирского становились, как правило, и князьями новгородскими. Правда, власть князя в Великом Новгороде была ограничена республиканскими и местными церковными органами управления, но тем не менее за князем сохранялись права и определённые доходы с ряда новгородских земель, а также право на управление великокняжескими частями территорий Волока Ламского, Торжка, а с XIV века и Вологды.
  У московского князя Даниила Александровича было пятеро сыновей. Старший — Юрий, человек неукротимый, беспринципный и недалёкий. Карамзин писал, что Юрий, «по качествам чёрной души своей заслужил всеобщую ненависть и, едва утвердясь на престоле наследственном, гнусным делом изъявил презрение к святейшим законам человечества». Ему противоположностью был четвёртый сын — Иван, тихий, богобоязненный и хозяйственный. Сыновья Даниила не имели надежды на великое княжение согласно существовавшему тогда праву старшинства, так называемому лéствичному праву. Раз их отец не был великим князем, то и для них эта возможность была закрыта. Стоит отметить, что сам Даниил никогда не заявлял притязаний на великое княжение Владимирское.
  После нашествия Батыя великий князь Владимирский официально считался старшим князем в Северо-Восточной Руси. После смерти Андрея Александровича очевидные права на великое княжение имел Михаил Ярославович Тверской как старший в роде. Эти права представлялись неоспоримыми, и все спешили в Тверь поздравить Михаила с титулом великого князя, будучи уверены, что хан его утвердит.
  Но иного мнения был Юрий Данилович, решивший также претендовать на владимирский стол. Дядя и племянник, Михаил и Юрий, поехали судиться к хану. Но, в конце-концов, Михаил получил ярлык и в 1305 году митрополит возвёл его на престол великого княжения.
  Михаил несколько лет властвовал спокойно и жил большею частью в Твери. К тому времени установился обычай, что князь, получивший владимирский стол (престол) не сидел в самом Владимире, а оставался в своём родном княжестве и имел двойной титул: князь Тверской и великий князь Владимирский или князь Московский и великий князь Владимирский. Например, владимирский великий князь Дмитрий Александрович резиденцию оставил в Переяславле-Залесском, который фактически на то время стал столицей Северо-Восточной Руси. Такая же история была с Василием Александровичем, который, будучи великим князем Владимирским, оставался в родной Костроме.
  Тем временем московскому князю Юрию удалось расширить своё влияние: в 1311 году он захватил Нижний Новгород и посадил там младшего брата Бориса.
  В 1312 году умер покровитель великого князя Михаила хан Тохта. Власть в Орде захватил царевич Узбек. Сменой власти решил воспользоваться Юрий. Дело в том, что князьям нужно было заново получать ярлыки на княжение у нового хана. Поскольку Тверь была богаче и воинственнее, чем Москва, вооружённым путём титула великого князя Юрию добиться не получалось. Он много раз ездил в Орду и сумел не только заручиться поддержкой Узбека, но и стать ханским родственником, женившись на сестре хана — Кончаке. Получив монгольскую помощь под предлогом, что Тверь тянется к врагу Орды — Литве, и заключив союз с новгородцами, противниками Михаила, Юрий двинулся на Тверь.
  Однако тверской князь разбил объединённое войско Юрия, захватив при этом в плен его жену, в крещении названную Агафьей. Но этот успех и погубил Михаила. Прожив некоторое время в плену, Агафья умерла при странных обстоятельствах. Юрий не замедлил воспользоваться этим обстоятельством. Прибыв в Орду, он обвинил Михаила в убийстве ханской сестры.
  В 1318 году великий князь Михаил был вызван в Орду, где был убит за сопротивление монголам, а ярлык на владимирское княжество получил московский князь Юрий. Этот ярлык фактически означал должность наместника Орды в Северо-Восточной Руси. Однако это не означало, что само Владимирское княжество стало собственностью Юрия. Право любого князя владеть тем или иным княжеством определялось в Орде: хан дал — хан забрал.
  Однако князь Юрий Данилович недолго владел ярлыком, потеряв его в результате сомнительных финансовых операций. В 1321 тверской князь Дмитрий Михайлович передал Юрию ордынскую дань со всего тверского княжества. Однако Юрий, вместо того, чтобы доставить её в Орду, отвёз к брату Афанасию Даниловичу в Великий Новгород и через купцов-посредников пустил её в оборот, желая получить проценты. Такие операции с ордынской данью разгневали хана Узбека, и он в 1322 году передал ярлык на великое княжение Дмитрию Михайловичу Тверскому. Сам Юрий был вызван в Орду, но уехал к брату в Новгородскую землю: сначала в Псков, а потом в Новгород, где был принят на княжение. Афанасий же ушёл в монахи.
  В 1325 году Юрий приехал в Орду добиваться ярлыка, но был убит находившимся там тверским князем Дмитрием Михайловичем в припадке гнева. Так как право суда и казни в Орде принадлежало только хану, Дмитрия Михайловича казнили за самосуд. Смерть наследника тверского княжества имело важное политическое следствие: хотя ярлык достался брату Дмитрия — Александру Михайловичу, но тот, потрясённый смертью брата, отказался со временем от традиционного союза с Ордой и сделал ставку на Литву. Московские же князья продолжали придерживаться тесного союза с монгольскими ханами. Тверь смотрела на Запад, Москва — на Восток.
  У Юрия не было сыновей, из братьев же пережил его один Иван Данилович Калита, который после смерти старшего брата и поспешил перебраться из Переяславля в Москву. Он действовал не столько оружием, сколько деньгами. Из его духовной грамоты, а отчасти из духовных его потомков известно, что он купил шестнадцать сёл у разных частных владельцев в окрестностях Владимира, Юрьева-Польского, Костромы и Ростова, а также волость Кистму. Из духовной грамоты внука его, Димитрия Ивановича Донского, следует, что Белоозеро, Углич и Галич были также куплены Калитой, хотя в действительное владение ими вступил только Дмитрий Донской. Куплены были не сами княжества, а ярлыки на них. Калита оставил своим сыновьям пять городов: Москву, Можайск, Коломну, Звенигород, Серпухов, 54 волости и 32 дворцовых села. Но в целом владения Калиты были даже меньше нынешней Московской области.
  Иван Калита был в полном смысле князь-вотчинник и смотрел на свои владения как на собственность. Озабоченный одною целью умножить свои вотчины и оставить большое наследство детям, Иван действовал очень искусно и пользовался всем, чем смог. Обязанность собирать ордынскую дань в это время лежала на великом князе владимирском. Это представило Ивану удобный случай обогатиться. Он накупил много волостей и городов на Руси, собрал большую казну и в завещании все свои имения разделил между женой и детьми. Когда он умер, несколько князей искали великокняжеского достоинства, всё еще на основании родового старшинства. Но в глазах ханов права Симеона, сына Ивана, были лучше, обоснованнее: его отец служил верой и правдой, сам он имел много денег и мог в Орде дарить больше, нежели его соперники. Лесть и золото доставили ему то, чего бы он никогда не добился другими путями.
  Деятельность Ивана Калиты не даёт оснований говорить о каком-то собирании русских земель. Это просто был процесс увеличения своих владений одним из князей, что имело место во всех русских землях.
  Василий Иванович Сергеевич (1832-1910, профессор истории права Московского и Петербургского университетов, ректор Петербургского университета) полагал, что роль Ивана Калиты как собирателя русских земель несколько преувеличена: «Ещё древние наши грамотеи отметили Ивана Калиту прозванием собирателя Русской земли. Так называет его составитель «Слова о житии и преставлении Великого князя Дмитрия Ивановича». Позднейшие историки пошли далее: они возвеличили имя Калиты, и государственные его заслуги поставили вне сравнения с заслугами его предшественников. Он является у них творцом новых форм государственного быта, дотоле неведомых. По Карамзину, он указал наследникам путь к единовластию и величию, а имя собирателя земли Русской «москвитяне дали ему единогласно». Соловьев, искусно соединив мысль Карамзина с похвалой «Слова о житии», говорит, что Калита «дал своим наследникам предвкусить выгоды единовластия, почему и перешёл в потомство с именем первого собирателя Русской земли». У Д.И. Иловайского [Дмитрий Иванович Иловайский, 1832-1920, автор пятитомной «Истории России»] Иван Калита оказывается уже одарённым всеми теми качествами, которыми обыкновенно бывают одарены основатели могущественных государств» («Русские юридические древности»).

***

  Из истории московского княжества видно, что князья её с самого начала действовали двумя средствами - военными и финансовыми, войском и деньгами. Но каким образом они получили эти средства? Другими словами, откуда такие деньжищи? Здесь нет однозначного мнения, и существуют разные предположения, какое обстоятельство оказалось решающими.
  Начнём с места, где находится Москва. Ключевский считал, что её географическое положение было крайне выгодным. Город, полагал он, возник на перекрёстке трёх дорог. Первая: через Москву из Лопасни проходила дорога с киевского и черниговского юга на Переяславль-Залесский и Ростов. Вторая: река Москва Ламским волоком соединяла верхнюю Волгу со средней Окой. Третья: Яуза, приток Москвы-реки, близко подходила к Клязьме, по которой шёл через Москву поперечный путь с запада на восток.
  Удобное географическое положение, по мнению Ключевского, содействовало сравнительно более ранней и густой населённости края. Это были первые земли, в которые попадали колонисты с юго-запада. Следовательно, здесь они оседали наибольшими массами, как на своём первом привале. Анализирую фамильные предания, Ключевский приходит к выводу, что «с конца XIII века, ещё прежде, чем город Москва начинает играть заметную роль в судьбе северной Руси, в него со всех сторон собираются знатные служилые люди из Мурома, из Нижнего, Ростова, Смоленска, Чернигова, даже из Киева и с Волыни...В Москву, как в центральный водоём, со всех краёв Русской земли, угрожаемых внешними врагами, стекались народные силы благодаря её географическому положению».
  Такого же мнения придерживался и Соловьёв: «Москва лежала на дороге переселенцев с юга, на средине между Киевской землёй, с одной стороны, и Владимирской и Суздальской - с другой. По бассейну Москвы-реки переселенцы, идя с юга, оседали густыми массами и делали Московское княжество одним из самых населённых. Кроме переселенцев с юга, в Москву шли переселенцы и из других областей северной Руси вследствие отсутствия в Московском княжестве междоусобиц и бедствий от татар».
  Не со всеми этими утверждениями можно согласиться. Современные историки и краеведы сомневаются, что вообще был водный путь через волок Ламский, полагая, что в местах, где отсутствовало крупное судоходство, термин «волок» связан с перетаскиванием исключительно грузов, а не судов. Какие же грузы могли волочить наши предки тысячу лет назад? Только лес и камень. «Камень да лес — чёртов вес», — гласит старинная пословица. Но каменоломен в Московском княжестве не было. Следовательно, строительный лес, бревна волочили по Ламе и по Волошне. Строевой сосновый лес, растущий по берегам этих рек, срубали и сплавляли вниз по течению: с Ламы — в бассейн Волги, где шло строительство будущих центров Тверского и Ярославского княжеств, с Волошни через реку Рузу — к строящейся Москве. («Московский журнал», № 3, 2011 год).
  Что касается Москвы и реки Клязьмы как пути с запада на восток, так в значимости этой дороги тоже есть сомнения. Ведь ещё в IX—XV веках варяги и русские ходили на судах из Десны, главного притока Днепра, в Оку без волока. Дело в том, что у Десны есть левый приток Сейм, а у Сейма - правый приток река Свапа. Свапа берёт начало в Самодуровском болоте рядом с деревней Подсоборовкой Поныровского района Курской области. Свапа и река Очка в те времена вытекали из одного озера, а Очка через 10 км впадает в Оку, ну а дальше можно плыть и до Волги. То есть, был такой маршрут: Днепр — Десна — Сейм — Свапа - Самодуровское озеро - Очка — Ока - Волга. Адам Адамович Вирский (профессор географии Воронежского пединститута) в изданной в 1925 году книге «Курский край. Сборник по природе, истории, культуре и экономике Курской губернии» отмечал: «Есть основания для допущения, что в этом месте в исторические времена происходила связь между Днепровским и Волжским бассейнами, что суда из Волги без волока могли проходить в Днепр туда и обратно». Другой краевед Георгий Ильич Булгаков (учёный секретарь Курского губернского общества краеведения) в том же сборнике добавлял: «Самодуровское болото между истоками Свопы и Очки было когда-то озером и, таким образом, через него создавался непрерывный, без волоков, путь из Днепра в Волгу, великий водный путь из Чёрного моря в Каспийское». К началу XIX века озеро почти всё высохло, а реки Свапа и Очка сильно обмелели. Тем не менее в 1947 году был разработан проект соединения Оки с Днепром в этом месте. Возвращались к этому проекту и в XXI веке, но все упиралось в отсутствие должного количества воды. Описанный путь из Днепра в Оку проходил далеко от Москвы.
  Если говорить о пути миграции с юга на север через Москву, то историк Матвей Кузьмич Любавский (1860-1936, ректор МГУ в 1911-1917 годах) считал, что значение этого направления для усиленного заселения московского княжества преувеличено: «Колонизационное движение с юга, как известно, шло наиболее усиленно во второй половине XII и первой половине XIII века. Между тем, за это время бассейн Москвы-реки по всем признакам не наполнялся населением» («Лекции по русской истории до конца XVI века»). Основной поток заселения Северо-Восточной Руси шёл от Новгорода. Поэтому и первыми появлялись города, расположенные существенно севернее Москвы: Ростов, Суздаль, Владимир, Переяславль. Возвышение же Москвы началось в конце XIII и начале XIV века, но в это время уже не было значительного, массового передвижения населения с юга, и если Московское княжество наполнилось тем не менее народом, то откуда-нибудь с других сторон. Откуда же и почему пришло население в Москву? Не с юга, считал Любавский, а с севера и востока.
  Во второй половине XIII и начале XIV века Северо-Восточная Русь подвергалась неоднократным вторжениям ордынцев. Особенно опустошительны были набеги монголов во время междоусобий сыновей Александра Невского Дмитрия и Андрея. В четвертый приход татары взяли и разорили 14 городов. Множество жителей было взято в плен. Страшные разорения постигали эти края и позже, когда уже началось соперничество между Москвой и Тверью. Из летописей видно, что погромы постигали преимущественно областей, лежавшие к северу и востоку от Москвы. Это не случайное явление. В этих местностях в XIII веке сосредоточивалась большая часть населения Северо-Восточной Руси. Здесь, согласно летописям, находилось наибольшее количество городов и селений. Бассейн Москвы-реки был населён гораздо слабее. Это видно и из распределения княжеств в Северо-Восточной Руси в XIII веке: большая часть их находилась именно к северу и востоку от Москвы: великое княжество Владимирское, удельные княжества: Ростовское, Ярославское, Белозерское, Костромское, Галицкое, Юрьевское, Переяславское, Суздальское, Городецкое. В западной части находились только два княжества - Московское и Тверское. Самые сильные князья в XIII веке выходили именно из восточных княжеств, каковы, например, Ярослав Всеволодович Переяславский, сын его Александр Невский и внуки - Дмитрий Александрович Переяславский, Андрей Александрович Городецкий. Если так, то неудивительно, почему татары громили преимущественно бассейн Клязьмы и Поволжье: очевидно, здесь им была наибольшая пожива. В результате этих вторжений должно было произойти перемещение населения с востока Северо-Восточной Руси на запад. Благодаря притоку населения в этом направлении и произошло возвышение княжеств Тверского и Московского в начале XIV века. Это возвышение подтверждается и тем, что практически только князья Тверской и Московский в первой четверти XIV века получают ярлыки на великое княжение. Известно, что ханы в то время начали давать эти ярлыки тем князьям, которые были богаче других, могли больше дать им даров. Понятно, что в названных княжествах произошло сильное увеличение населения. Некоторое время происходило колебание, какому княжеству быть первым, Тверскому или Московскому. В конце концов взяло верх Московское княжество. Тверской князь Александр Михайлович в 1324 году не сумел сдержать народного возмущения в Твери против ханского посла Шелкана, которого тверичи сожгли с его свитой, а других татар перебили. В наказание за это Узбек послал огромное татарское войско на Тверь, к которому должны были присоединиться и русские князья. Татары страшно разорили Тверское княжество: Александр Михайлович бежал в Псков, а братья его Константин и Василий, по выражению летописи, «седоша во Твери в велицей нищете и убожестве, понеже вся земля Тверская пуста, и все быша лесы и пустыни непроходимыя». От этого опустошения Тверское княжество не могло долго оправиться, и самым многолюдным княжеством осталось Московское, которое и начало дело собирания Руси.
  Такими образом, по мнению Любавского, скопление населения в Московском княжестве совершилось не столько благодаря его выгодному положению между Киевской Русью и Ростово-Суздальской областью, сколько благодаря выгодному положению в отношении татарских набегов. Московское княжество наполнилось не колонистами с юга, а беженцами с Поволжья, Ростово-Суздальской области и, вероятно, Рязанской, которые искали убежища в отдаленном и глухом Московском крае от татар. В XIII и XIV веках все княжества вокруг Москвы разорялись и опустошались татарами, и одна только Московская область оставалась не тронутой. Естественно, что Москва сделалась вследствие этого сильнее и богаче других княжеств и оказалась в состоянии за их счёт увеличивать свои владения силой или деньгами.
  Историк Александр Александрович Зимин (1920-1980, профессор Московского государственного историко-архивного института), анализируя разные высказанные причины становления Москвы как центра Русского государства, многие из них признаёт несущественными («Витязь на распутье. Феодальная война в России XV века»): «Задумчивая фигура витязя на распутье, который не знает, какую судьбу себе избрать, удивительно точно передает состояние Руси накануне «великой замятии» [в Московском княжестве] второй четверти XV в. Это уже потом панегиристы разных родов внушили читателям, что все было ясно и предопределено. «Москве самим Богом было предназначено стать «третьим Римом»»,— говорили одни. «Москва стала основой собирания Руси в силу целого ряда объективных, благоприятных для неё причин», — поучающе разъясняли другие».
  Что касается Божьего промысла, это Зимин не обсуждает: хочешь верь, хочешь нет. Он анализирует так называемые «объективные, благоприятные» причины и пишет: «При ближайшем рассмотрении все их доводы оказываются презумпциями, частично заимствованными из общих исторических теорий, выработанных на совсем ином (как правило, западноевропейском) материале. Главная из них заключается в том, что создание прочного политического объединения земель должно было произойти вследствие определённых экономических предпосылок — например в результате роста торговых связей. Указывалось ещё на благоприятное географическое положение Москвы, и, наконец, отмечалась роль московских князей в общенациональной борьбе с татарами. Эти два объяснения не соответствуют действительности. Никаких «удобных» путей в районе Москвы не существовало. Маленькая речушка Москва была всего-навсего внучкой-золушкой мощной Волги. Поэтому города по Волге (Галич, Ярославль, Кострома, Нижний Новгород) имели гораздо более удобное географическое (и торговое) положение». Сравним этот анализ Зимина с утверждением Ключевского: «Географическое положение Москвы, сделав её пунктом пересечения двух скрещивавшихся движений, переселенческого на северо-восток и торгово-транзитного на юго-восток, доставляло московскому князю важные экономические выгоды...Развитие торгового транзитного движения по реке Москве оживляло промышленность края… и обогащало казну местного князя торговыми пошлинами».
  Если Ключевский считал Москву этнографическим центром Великороссии, то Зимин не видел Москву в таковом качестве, полагая, что такие процессы нельзя локализовать в одном городе с его округой. Они происходили на всей территории Северо-Восточной Руси, и роль в этом процессе, скажем, Твери, Галича, Новгорода, Ростова была не менее значительной.
  Москва, также, не была и тем единственным райским уголком для тех, кто желал скрыться от ордынских набегов, приводивших к запустению целых районов страны (таких, как Рязань). Место было небезопасное: татары не раз подходили к Москве, Владимиру, Коломне и запросто «перелезали» через Оку. Гораздо спокойнее чувствовали себя жители более западных (Тверь) или северных (Великий Новгород) земель. Такое заключение Зимина не согласуется с утверждением Ключевского, что «Московская страна была, может быть, единственным краем северной Руси, не страдавшим или мало страдавшим от вражеских опустошений». Не следует забывать, что опасность шла не только от Орды: войска литовского князя Ольгерда дважды подходили к стенам Москвы в 1368 и 1370 годах.
  Москва, начиная с Ивана Калиты, покупает земли во всё большем количестве. Но откуда у князя из маленького княжества появились значительные финансовые средства — в ответе на этот вопрос историки расходятся. Ключевский пишет о выгодном географическом положении Москвы, которое давало «в руки московскому князю обильные материальные средства». Далее он, указывая на крайне малые размеры Московского княжества, в котором было лишь пять небольших городов, продолжает: «Но в руках его были обильные материальные средства, которые он и пустил в выгодный оборот. Тогдашние тяжкие условия землевладения заставляли земледельцев продавать свои вотчины. Вследствие усиленного предложения земли были дёшевы. Московские князья, имея свободные деньги, и начали скупать земли у частных лиц и у церковных учреждений». Ключевский утверждает, что у московских князей скопились значительные материальные средства благодаря удачному географическому положению. Но местоположение даёт выгоды либо при каких-то полезных ископаемых, либо при особо плодоносной земле, либо при торговле. Но ничего этого в Москве не было. Так откуда же взялись свободные деньги у московских князей?
  Зимин отмечает, что в Московском княжестве было мало хлебородной земли, слабо развиты всякие промыслы, не было таких больших промысловых статей, какие были в других княжествах,— соляных источников, рыбных рек и озер, бортных угодий. Транзитная торговля (о роли которой писал Ключевский) едва ли могла захватить широкие массы местного населения, тем более что начала и концы путей, по которым она велась, не находились в руках московских князей. Москва как торговый пункт не обладала преимуществами в сравнении с такими городами, как Нижний Новгород или Тверь.
  В районах, прилегающих непосредственно к Москве, не было никаких богатств — ни ископаемых, ни соляных колодезей, ни дремучих лесов. В результате хищнического истребления строевой лес в Подмосковье, главным образом сосна и ель, уже в первой половине XVI века стал редкостью. Дорогостоящий пушной зверь был выбит. Только на юго-востоке Подмосковья сохранилась менее ценная белка.
  Наиболее значительные места ловли рыбы располагались по крупным рекам, особенно по Волге, Шексне, Мологе, Двине, а также на озерах — Белоозере, Переславском, Неро (Ростовском), Галицком и других. Разве только бортные угодья получили распространение и в Московском крае. Но мёд, собиравшийся здесь, шёл не на вывоз, а на изготовление напитков.
  Земледелие, указывает Зимин, было крайне убогим: «пашут, и бороздят землю деревом без применения железа, и боронят, таща лошадьми по посеву древесные ветви. Из-за сильных и долгих морозов там редко вызревают нивы, и поэтому, сжав и скосив урожай, они в избах досушивают его, выдерживают до зрелости и молотят». Бояре к сельскому хозяйству не были приучены: «все эти Минины, Бутурлины и прочие дети боярские не вели в своих владениях никакого земледельческого хозяйства: вся их деятельность выражалась в эксплуатации природных богатств самыми примитивными способами — в бортном пчеловодстве, ловле рыбы и охоте на зверя и птицу».
  Ключевский по своим взглядам был типичный западник. Основываясь на современных ему европейских экономических идеях, он полагал, что раз у Ивана Калиты появились деньги, то их источником должны быть какие-то объективные обстоятельства. Промышленности не было, сельское хозяйство — убогое, осталась только торговля. А когда торговля становится выгодной? При выгодном географическом положении на пересечении интенсивных торговых путей. Так и родилась теория об удачном расположении Москвы.

***

  Говоря о причинах возвышения Москвы, логично выделить два временных периода. Один период начинается от первого упоминания в летописях до княжения Даниила Александровича. Мы мало знаем, что происходило в Москве и её окрестностях в это время. Но знаем результат — заурядный пограничный пункт превращается в московское княжество, которое становится значимым игроком на внутриполитической сцене Северо-Восточной Руси. Второй период — от времени Даниила до второй половины XV века, когда главенствующая роль Московского княжества среди русских земель стала бесспорной. Этот период в летописях и других документах описан гораздо более подробно.
  Если до прибытия Даниила Александровича в Москве не было постоянных князей, то кто руководил городом и его окрестностями? Конечно, как и в других местах — бояре. Благодаря им в Московской земле собрались достаточные материальные ресурсы, используя которые князь мог набрать и вооружить сильную дружину, чтобы провести первую удачную военную кампанию против Рязани, а затем отстоять своё право на Переяславский удел. Многие историки считают, что именно бояре, а не князья обеспечили не только возвышение Москвы, но и формирование самой идеи о едином государстве и её осуществление.
  До Юрия Долгорукого в Северо-Восточном крае практически не было князей, и местные земли управлялись боярами. Сложилась определённая форма правления и система боярских привилегий. Долгорукий и его сын Андрей Боголюбский начали устанавливать другой, свой порядок управления и стремились ограничить власть бояр. Очевидно, давление оказалось слишком сильным, и Боголюбский был убит в результате боярского заговора.
  Всеволод Юрьевич Большое Гнездо изменил систему взаимоотношений с боярством. С одной стороны, он с первого же раза, при первой встрече показал местным феодалам, что ещё строже отца и брата будет казнить тех, кто осмелится ему противиться. Но, с другой стороны, Всеволод хорошо видел, что можно достигнуть усиления княжеской власти и не прибегая к излишней строгости против строптивых бояр, что умеренными уступками можно не только примирить их с княжеской властью, но привлечь к себе и сделать верными помощниками. Используя такой метод действий, Всеволод действительно достиг того, что здешние бояре, довольные уступками могущественнейшего князя, сделались его усердными слугами и передали это усердие своим потомкам. Всеволод, оставив за боярской знатью значительную долю её старых прав и допустив некоторые древние, ещё новгородские, формы общественного строя, окончательно уничтожил неудовольствие бояр и слил их интересы с княжескими интересами, так что после Всеволода, при его потомках, бояре нередко были единственными защитниками княжеской власти.
  Беляев считал, что особенно гармоничными были отношения князя и боярства в Московском княжестве: в этом старом гнезде боярщины потомки Всеволода особенно как-то умели слить интересы бояр со своими интересами: «Ни в одном княжестве здешнего края не было такого согласия между князьями, боярами и народом, как в Москве, где за небольшими исключениями не было недовольных, где все общественные дела шли по заведённому порядку, где не было скачков, где личности менялись, а ход дел постоянно следовал одному направлению» («Лекции по истории русского законодательства»).
  Московские князья менялись: одни умирали, а другие заступали их место, характеры князей были далеко не одинаковы, но Москва оставалась неизменной. Можно было нечаянным набегом захватить город, разорить, сжечь его, взять московского князя в плен, но Москва, и сожжённая, и разорённая, и временно без князя, оставалась той же Москвой, с тем же постоянный направлением.
  В Москве, отмечал Беляев, сложились такие общественные отношения, что по надобности одна властная сила заменяла другую и действовала на общую пользу. Если, например, государь ещё малолетний или оказался в плену – за него и в его пользу действуют бояре; нет государя, а бояре свихнулись – выступают меньшие люди, народ со своими общинами, и действуют и в пользу государя, и в пользу бояр. Или: народ и бояре в смятении, потеряли голову – поднимается государь, и всё снова оживает. Такой силой, такой живучестью Москва была обязана тому, что её князья строго охраняли общественный порядок, определённый Всеволодом Большое Гнездо.
  Но почему московские князья вели себя подобным образом? А иными они быть не могли: в Москве, княжеском городе, построенном в гнезде гордой и упорной земской боярщины, князь или должен был истребить всех бояр, или признать за ними определённые общественные права и строго их охранять. Но московским князьям нельзя было и думать об истреблении или изгнании бояр из своего княжества, поскольку они помнили, что этого не смогли сделать даже самые энергичные и могущественные реформаторы здешнего края: Юрий Долгорукий и Андрей Боголюбский. Следовательно, оставалось только одно – охранять порядок дел, сложившийся при Всеволоде Юрьевиче, то есть соблюдать признанные за боярами права и следить, чтобы бояре не выходили из очерченного для них круга деятельности.
  Власть в Москве была едина и постоянна, в этом была её уникальность и важное отличие от других княжеств. Московское боярство оказалось по своим управленческим качествам выше, чем в других частях Северо-Восточной Руси, и, возможно, это было одной из важнейших причин быстрого роста могущества Москвы. И можно предположить, что эта традиция качественного управления зародилась ещё в XII-XIII веках и передавалась из поколения в поколения. Мы можем отметить два момента. Когда Даниил прибыл в Москву и начал княжить, он получил княжество маленькое по размерам, но сопоставимое по экономическим возможностям с другими. А ведь ни полезными ископаемыми, ни плодородием почв, ни торговыми преимуществами местные земли не отличались. Остаётся предположить только эффективное управление и рациональное использование скудных ресурсов. А такое не под силу одному даже какому-нибудь выдающемуся управленцу, здесь должна работать система, состоящая из многих людей. И после Даниила при любом князе богатства Москвы прирастали. Это доказывает наличие в Москве традиций эффективного управления, передаваемые от отцов детям. Лучшее ведение народного хозяйства — вот отличительная черта Московского княжества и, возможно, одно из главных преимуществ Москвы.
  Сергеевич указал ещё одно важное значение феодальной верхушки: бояре стремились к централизации и единовластию, а московские князья, в отличие от них, до Дмитрия Донского об этом и не помышляли, и, зачастую, вместо объединения скорее делили собственное княжество. Он отмечал, что «выгоды единовластия сознавались чуть не за сто лет до Ивана ростовскими боярами и что оно настойчиво проводилось ими в жизнь» («Русские юридические древности»). Что касается самого Ивана Калиты, то по мнению Сергеевича, скорее всего мысль о государственном могуществе Москвы была чужда этому князю. Многие его действия, скорее, были невыгодны для Москвы. Он первый применил к наследованию этого вновь созданного княжения порядок частного наследования, разделив свой удел между всеми своими наследниками, в числе которых были и женщины. Калита - самый решительный проводник взгляда на княжение как на частную собственность князя со всеми его противогосударственными последствиями, а не основатель государственного могущества Москвы.
  Калита назначил своими наследниками трёх сыновей и жену совокупно с младшими детьми (дочерьми). Следует отметить, что у любого князя было два права. Право частной собственности, то есть того, чем он владел лично. И права владетельного князя. Например, у Даниилы Александровича Московское княжество не было в собственности, он получил его как удел от отца — Александра Невского, который, как великий князь Владимирский имел права владетельного князя. Соответственно, Александр мог распоряжаться владимирским княжеством в определённых пределах: ни земля, ни люди не были его личной собственностью, но он мог образовывать уделы и назначать туда либо князей либо наместников.
  Иван Данилович распорядился в своём завещании не только своей частной собственностью, но и правами владетельного князя. В качестве частного собственника он завещает свои движимости (рабов, скот, драгоценности и прочее) и недвижимости (сёла); в качестве владетельного князя - города и волости, в которых ему принадлежит право суда и управления. Границы частной земельной собственности князя и его удела не совпадают; с одной стороны, не все московские сёла в собственности князя, а с другой, он владел сёлами не только в Московском княжестве, но и в великом княжестве Владимирском, в Новгороде, Ростове и в других местах.
  Саму Москву, свой лучший город, Калита разделил между сыновьями, предоставив его в их общее владение, выделив ещё в пользу жены право собирать «осьмничее» (фискальная пошлина, равная 1/8 стоимости товара). В Москве с уездом было установлено, таким образом, общее управление. Четыре же удела, на которые распалось Московское княжение, имели отдельное управление и суд для трёх сыновей и жены. Таким образом, на небольшой территории Московского княжества, со смертью Калиты, возникло четыре отдельных удела, из которых одно состояло под властью женщины, в городе же Москве с уездом - общее владение трех сыновей-наследников.
  Как представлял себе последствия своего завещания Иван Калита? Временная была эта мера или постоянная? Конечно, постоянная. Он передал своим наследникам те права, которые сам имел. Он разделил эти права между детьми, подразумевая, что дети его сделают то же самое и так далее до бесконечности. Именно таким образом и понимали свои права его дети. В год смерти отца (1341) его младшие сыновья заключили договор со старшим, по которому последний обязывался, в случае смерти одного из младших, не обидеть его вдовы и детей и не отнимать ничего из того, чем благословил их отец по разделу. Следовательно, после смерти одного из сыновей его часть владений переходит не только к его детям, но и ко вдове. Бесконечное дробление первоначальных уделов и бесконечное число общих собственников в Москве - таковы могли быть последствия завещания Калиты для созданного трудами его отца и брата Московского удела. Отсюда Сергеевич делает вывод: «Калита есть основатель противогосударственного порядка, а не могущества и славы Москвы. Единое Московское государство образовалось наперекор видам Калиты. Преемникам его надо было начинать работу сызнова и в духе совершенно противоположном тому, в каком действовал он. Надо было разрушить созданный им порядок».
  Калита был добрый семьянин, он любил свою жену и детей и думал не о величии Московского государства, а о безбедном устройстве этих дорогих его сердцу людей. Он наделил их всех, никого не обидел и принял меры, чтобы оградить их и в будущем от возможных случайностей. Действительно, хан мог заявить притязание на ту или другую волость, данную сыну или жене, и отобрать и присоединить её к великому владимирскому княжению или к другому соседнему княжеству. На случай, если бы такое произошло, Калита приказывает наследникам вознаградить того, чей удел будет уменьшен. На старшего сына, который всех богаче, а потому и сильней, он возложил обязанность заботиться о младших и покровительствовать им. Иван Калита - добрый и зажиточный семьянин, которому очень хорошо жилось под властью ордынских царей. Ничего лучшего он и для детей своих не желал.
  В 1328 году Калита получил от Орды ярлык на великое княжение, которое он и занимал до своей смерти. Однако в завещании он ни одним словом не упоминает о судьбе великого княжения по смерти своей. Это совершенно согласно с его раболепным отношением к Орде: великим княжением распоряжаются хан Орды. Иван Данилович, его покорный слуга, это знал и в права владык своих не вмешивался. Завещание Ивана Калиты написано с согласия и утверждения Орды, на что указывает татарская печать, к нему привешенная. В той ситуации это оказалось благом: если бы Калита мог распоряжаться великим княжением, он и его разделил бы. Надо признать, что дробление княжеств — это не идея самого Ивана Калиты, а общая практика русских князей, перенесённая с юго-запада на северо-восток. Например, в Северо-Восточной Руси в 1237 году существовало 6 княжеств, а в 70-е годы того же столетия их было уже 14.
  Из-за традиции, заложенной Калитой, московскому княжеству предстояло или исчезнуть с лица земли при постоянном дроблении, или снова соединиться, но с нарушением существующих уже прав его мелких владельцев. Хотя Ивана Калиту называют собирателем русских земель, и от него, зачастую, отсчитывают начало возвышения Москвы, но состояние Московского княжества не давало никаких оснований полагать, что оно может со временем не то, что стать первым, а вообще остаться самостоятельным. Сергеевич в «Древностях русского права» описывал политическое положение Северо-Восточной Руси после смерти Ивана Ивановича Красного, сына Калиты: «Москву окружали сильные соседи, владения которых далеко превосходили уделы московских князей. Созданное по решению хана Суздальское [точнее Суздальско-Нижегородское] княжение (в составе Суздаля, Нижнего [Новгорода] и Городца) находилось в руках Андрея Константиновича, который мог направлять все свои силы для приобретения своему дому великого княжения. В Твери московским князьям приходилось иметь дело с энергичным Михаилом Александровичем, который соединил уже в своих руках Микулин, Дорогобуж, Тверь и Кашин и выступил соперником Дмитрия Ивановича [Донского] на великое княжение. В своих войнах с Москвой тверской князь не раз пользовался содействием Ольгерда Литовского. Наибольшая часть Рязанского княжества была объединена под властью Олега Ивановича. Рядом с этим большим и сильным княжением в Рязани существовал только один удел, Пронский, который занимал племянник Олега, Владимир Дмитриевич. Что могла противопоставить таким сильным соседям разъединённая Москва, где собственно и князей-то не было, так как старшему сыну Ивана, Дмитрию, было всего 9 лет, а двоюродному брату его, Владимиру Андреевичу, и того меньше (6 лет)?»
  Как ни странно, но малолетство князей создало благоприятное условие для успешного развития Московского края. Из-за крайне юного возраста Дмитрия и Владимира, управление находилось в руках бояр, ставшими их наставниками. Боярская политика уже давно сформировалась: боярам нужны богатые кормления. Чем меньше князей, тем этих кормлений больше, поэтому бояре были естественными сторонниками объединительной политики. Такую политику внушили они и Дмитрию Ивановичу, которого ещё в юном возрасте возвели на великокняжеский стол. Под 1362 годом летописец повествует о том, что великий князь Дмитрий Иванович согнал с Галицкого княжения князя Дмитрия и взял свою волю над князьями ростовскими и суздальскими. Кто это сделал? Дмитрию Ивановичу было тогда всего 12 лет. Это сделали его бояре. Очевидно, среди них жила ещё старая идея о целости Ростово-Суздальской волости, и вот они начали восстанавливать старые границы этой волости, то прогоняя наследственных князей, то приводя их в зависимость от великого князя, а при его малолетстве - в свою собственную.
  Воспитанный надлежащим образом, Дмитрий Иванович Донской стал основателем нового порядка вещей, установив в великом княжении единонаследие. Но как отметил Сергеевич, эту идею Дмитрий Донской не мог заимствовать из практики княжеской. Действительно, Всеволод Большое Гнездо разделил Владимирское княжение, Иван Калита и его сыновья делят всё, что только попадает в их руки. Идея неделимости жила исстари среди бояр и от них она перешла к великому князю Дмитрию.

***

  Иногда в качестве причины подъёма Москвы указывают некие особые личные достоинства московских князей. Беляев, анализируя борьбу Москвы с Тверью при Иване Калите, отмечал, что московский князь обладал способностями, вполне пригодными к тому делу, которое вёл: он был хитер, предусмотрителен, настойчив и крайне осторожен. Однако соперник его, Александр Михайлович, не только не уступал ему, но был даже гораздо даровитее: он обладал такой вкрадчивостью и умением снискать благосклонность у людей, в которых нуждался, что его везде любили, куда бы он ни прибыл. За него, находящегося в изгнании, псковичи готовы были положить свои головы, его принял под покровительство могущественный великий князь Литовский Гедимин, он сумел снискать благосклонность хана Узбека даже тогда, когда был кругом виноват перед ним, убив его любимого племянника Шевкала. А изначально он пользовался таким доверием Узбека, что после казни Дмитрия Михайловича тот прямо дал Александру Михайловичу великое княжение Владимирское. Таким образом, ни благосклонностью хана, ни личными талантами московский князь не имел преимущества перед тверским («Лекции по истории русского законодательства»).
  Если не личные достоинства князей, то в чём же причина успехов Москвы перед Тверью? По мнению Беляева, она заключалась в том, что в Москве князь действовал не один, что с ним была заодно вся Москва, что московская земщина по отношению её к князю была так поставлена, что в княжеских интересах находила собственную пользу, и поэтому между князем и боярами не было розни. Московские бояре имели везде своих агентов: и в Орде, и в Тверском, и в других княжествах, и всюду старались устроить дела так, чтобы они были в пользу Москвы. И напротив, в Твери между боярами была рознь: одни, и очевидно слабое меньшинство, были на стороне князя, другие же, сильное большинство, находили для себя интерес тянуть к Москве, им московское устройство более нравилось, оно могло лучше обеспечить их общественное положение.
  Многие люди считают, что если кто-то был князем, то он владел всем княжеством. Но это не так. Князь — это управляющий княжеством, с большими правами, но он не обязательно собственник земли, относящейся к княжеству. А кто же был собственником? Разные люди. Собственник часто назывался вотчинником. Во́тчина (от слова отец) — наследственное земельное владение, она составляла комплекс, состоящий из земельной собственности (земли, построек и инвентаря) и прав на холопов.
  Московский князь был крупным собственником. Он владел на праве частной собственности целыми городами с их уездами, отдельными волостями и слободами, и отдельными сёлами в других уездах, не составлявших его собственности, и даже в других княжествах. Согласно первому завещанию князя Ивана Даниловича, он имел в личной собственности: восемь городов в московских владениях, 46 слобод и волостей и сорок отдельных сёл, которые он поделил между своими детьми и женой, вместе с шубами, ожерельями, перстнями, цепями, серебряными ковшами и другим домашним имуществом. Через восемь лет он пишет другое завещание, где значатся в числе вновь приобретенных княжеских сёл князя Ивана Даниловича семнадцать сёл, о которых прямо сказано в завещании, которое у кого куплено или променяно. Из завещаний ясно видно, что Калита строго отделял княжеские недвижимые имения, которыми он владел по частному праву наравне со всеми вотчинниками, от владений, которые принадлежали ему по государственному праву и не составляли личной княжеской собственности. Последние владения не поступали в раздел, и в завещаниях о них даже не упоминалось. Калита не ставил целью собирать русские земли для создания единого государства, он лишь увеличивал личное имущество.
  Будучи крупным землевладельцем, Калита в этом смысле находит много общего со своими боярами, на что обращает внимание Беляев: «Московский князь был богатейшим землевладельцем-собственником, у которого должны были быть одни интересы со всеми московскими боярами и другими землевладельцами-собственниками, более или менее зависевшими от него как от богатого соседа, в нужных случаях могущего пособить им, а в случае ссоры и повредить; поэтому у бояр был интерес не ссориться с князем и служить ему усердно. Князь как сосед по имениям был близок со всеми боярами, не только по службе, но и по соседству, находился с ними в частых сношениях».
  Калита, по сути, был тоже боярин и крупный феодал, занимающий, кроме того руководящий пост в государстве, потому был духовно близок и полезен московским боярам. Князь и бояре ясно видели на своём опыте всю пользу дружной и согласной деятельности в делах государственных и весь вред вражды и розни.

***

  В истории Северо-Восточной Руси был эпизод, ярко опровергающий утверждение, что Калита был собирателем русских земель, а наоборот, показывающий его, как их разорителя. Это история с Федорчуковой ратью.
  Выбирая между русскими князьями, по каким-то своим расчетам хан Узбек в один момент времени предпочёл Александра Михайловича Ивану Даниловичу, и в 1326 году выдал ярлык на владимирское великое княжение тверскому князю. Москва вынуждена была терпеть, но тут подвернулся удачный случай. В августе 1327 года в Тверь прибыл посол хана, его двоюродный брат Шевкал. Он поселился в княжеском дворце, выгнав оттуда Александра, после чего «сотворил великое гонение на христиан — насилие, грабёж, избиение и поругание». Вскоре среди тверичей разнесся слух, что Шевкал приехал затем, чтобы избить тверских князей, а народ обратить в ислам. Начались волнения, князь Александр Михайлович также поверил слуху, или не сумел успокоить население, и принял на себя предводительство взволнованным народом, вследствие чего Шевкал со своими ордынцами был убит в Твери. Хан, получив об этом известие, немедленно вызвал в Орду Ивана Калиту и, дав ему 50 тысяч войска, поручил наказать Александра и его сообщников.
  Калита сумел воспользоваться удачными для него обстоятельствами: он не только взял Тверь и другие города Тверского княжения и разорил их, но именем хана вступил в новгородские владения, взял и опустошил Торжок (хотя Тверь была ближе, но Торжок с окрестностями всегда были новгородскими владениями) и двинулся к Новгороду. Однако, остановленный посольством и данью новгородцев, повернул назад и страшно опустошил владения почти всех князей здешнего края, так что этот поход Ивана Даниловича, известный в летописях под именем Федорчуковой рати (по имени татарского командующего Федорчука (христианина)), долго был памятен в народе. Только московские и суздальские владения остались неразорёнными. Таким образом, Иван Данилович и московские бояре с помощью Орды за один раз так поправили дела своего княжества, что Москва, уцелевшая от разорения, получила громадный перевес над всеми соседними княжествами. Калита и его бояре провели это дело с большой ловкостью: они всюду произвели опустошение именем хана и с помощью ордынского войска, но не взяли и не присоединили к Москве ни одного городка и ни одной деревни, так что народ во всех опустошённых владениях видел только страшный ханский гнев и нисколько не сетовал на московского князя. Поэтому Москва не только осталась в стороне, а ещё и разорённые жители соседних княжеств потянулись в московские владения и тем увеличили её население.
  Что же касается других княжеств здешнего края, то они до того были разорены Федорчуковой ратью, что находились в полной зависимости от Москвы, и только одно Суздальское княжество пользовалось некоторой самостоятельностью, да и то потому, что тамошний князь был в родстве и постоянном союзе с московским князем.
  В Твери дело не кончилось одними разгромом и опустошением, она попала под опеку московского князя. Тверской князь Александр Михайлович, услыхав о грозной ордынской рати, бежал сперва в Новгород, но, не принятый новгородцами, укрылся со своим семейством во Пскове. Беляев считал, что успех Калиты и само убиение Шевкала и ордынцев в Твери были делом внутренней крамолы тверских бояр, а в Тверь крамола шла из Москвы, и тверские бояре-изменники были вовлечены в бунт московскими боярами и московским князем. Князь Александр Михайлович не потому бежал и не защищал своих владений, что струсил, а потому, что защищаться было не с кем, что он был оставлен своими боярами, которые увлеклись завидным положением московских бояр и тайно передались на сторону Москвы. Александр понял, что главным образом, ищут его головы. Видимо, так и было, ибо вслед за бегством Александра и разорением тверских владений меньшие братья Александра и бояре вступили спокойно в Тверь и занялись мирным устройством Тверской земли, и ни московский князь и никто им в том не делал никакой помехи. На другой же год Иван Калита, отправляясь в Орду, взял с собой тверского князя Константина Михайловича и новгородских послов, и все были приняты Узбеком милостиво и с почётом. Московский князь получил великое княжение Владимирское «и иные княжения к Москве», как сказано в летописи, а Константина Михайловича хан утвердил на Тверском княжении, новгородцев же пожаловал по их челобитью, и всем дал приказ искать и доставить к нему князя Александра Михайловича.
  Таким образом, московский князь Иван Данилович и московские бояре, помутив тверских бояр, при помощи Орды за один раз поставили Москву в такое высокое положение, в каком она еще никогда не бывала; вся Ростово-Суздальская земля по приказу самого хана была разорена и подчинена московскому князю, даже Тверь, недавно еще сильная и опасная, отдана в его опеку, тверские князья действуют по его указаниям, а сильнейшие тверские бояре тянут к Москве.
  Но основной задачей Калиты было убрать главного соперника в борьбе за первенство в Северо-Восточной Руси князя Александра Михайловича, который был ещё жив и находился под защитой демократического Пскова. Ни князь, ни московские бояре не могли спать спокойно, поскольку Александр был для них страшен и в изгнании – им нужна была его голова. И вот по повелению хана от московского и тверского князей и от Новгорода летят гонцы во Псков и требуют выдачи Александра, но псковичи отказывают. Так проходит 1327 год. В следующем году по проискам Москвы из Орды снова пришёл приказ русским князьям – доставить Александра. Московский князь подымает тверских князей, младших братьев Александра, князя Суздальского, своего давнишнего союзника и новгородцев, и сам со своей ратью и с союзниками отправляется в Новгород, а оттуда со всеми полками идёт к псковским границам и требует выдачи Александра. Псковичи опять отказались и пообещали сложить свои головы за несчастного изгнанника. Калита придумал новое средство: он убедил бывшего при нём митрополита всея Руси Феогноста предать псковитян проклятию, что митрополит и сделал. Александр, не желая подвергать церковной каре своих защитников, оставил свое семейство под защитой Пскова, а сам удалился в Литву под защиту могущественного литовского князя Гедимина. После отъезда Александра митрополит снял проклятие с Пскова, а московский князь со своими союзниками, дав мир Пскову, удалился домой и доложил хану, что Александр бежал в Литву.
  Три года спустя Александр Михайлович послал своего сына Фёдора в Орду прозондировать почву. Федор Александрович возвратился из Орды благополучно и привёл с собой к отцу ханского посла Авдула. Обеспокоенный Калита тотчас же поехал в Орду, но хан не изменил своего благожелательного отношения к опальному тверскому князю. Александр попытался было воротиться в Тверь, но быстро поняд, что в Твери ему ещё нечего делать, и со своим сыном Фёдором вернулся в Псков. Из Пскова он послал своих бояр к митрополиту Феогносту просить его благословения на путешествие в Орду и, получив его, на следующий год отправился к хану Узбеку, где смог своим смирением и умом снискать его благоволение, так что Узбек утвердил за ним великое княжение Тверское и отпустил его домой со своими послами, которые должны были возвести его на тверской престол. Против приказа хана и его послов, естественно, в Твери никто не посмел идти, но бояре – заводчики первой крамолы, чувствуя свою вину, сбежали в Москву, откуда и шла вся смута.
  Крайне встревоженный успехом своего главного врага, Калита сам отправился в Орду и сумел при помощи своих ордынских приятелей оклеветать Александра перед ханом. Узбек отправил в Тверь посла с требованием, чтобы Александр с сыном Фёдором немедленно ехал в Орду. Тверской князь начал собираться, но не слишком быстро. Этим не замедлил воспользоваться Иван Данилович, который со своими сыновьями Симеоном и Иваном опять явился в Орде и так исхитрился настроить Узбека, что тот вторично послал за тверским князем. После чего Иван Данилович поспешил домой, сыновей же оставил в Орде. По второму призыву Александр немедленно отправил в Орду своего сына Фёдора, а затем и сам пустился в путь. Прибыв в Орду, он при первой же встрече с сыном узнал, что хан сильно гневается на него, то же подтвердили и ордынские приятели. Однако хан принял дары и велел Александру дожидаться решения. Так прошёл целый месяц, а между тем московские княжичи обрабатывали хана. Наконец, вышло повеление казнить Александра и его сына Фёдора. Таким образом, Калита избавился от самого опасного соперника и получил ещё больше власти над несчастной Тверью, так, что даже приказал снять большой тверской колокол от соборной церкви и отвезти в Москву.
  Вся эта история ясно доказывает, что называть Ивана Калиту собирателем русских земель, то есть, как зачинателя формирования единого Русского государства, нет никаких оснований. Его интересовало только своё княжество и свои личные владения. До остальных русских земель ему не было никакой заботы и он разорял их с монгольской помощью без всякого стеснения. На Руси каждое княжество было отдельным государством, и каждый князь только о нём и заботился. Нет никаких явных свидетельств о том, что идея о создании единого русского государства хоть когда-нибудь возникала у какого-нибудь русского князя.

***

  Перебирая разные возможные причины возвышения Москвы, одну из них можно назвать определённо - это Церковь, которая имела в русских делах ведущую роль и с определённого момента времени однозначно стала поддерживать Москву. Митрополиты являлись носителями идеи объединения Руси и весь свой авторитет направляли на поддержку политики московских князей.
  То, что митрополит свою резиденцию сделал в конце-концов в Москве, имело две причины. Во-первых, Киев был полностью разорён, жизнь в нём была опасной и убогой. Реальный политический центр переместился во Владимир, и естественно, что и митрополит туда перебрался. Это произошло в 1299 году, но митрополит всё равно назывался Киевским. Однако, великие князья не сидели в самом Владимире, а оставались в столицах свои княжеств. Соответственно, и митрополиты значительную часть времени проводили в княжеских резиденциях.
  Во время великого княжения Михаила Ярославовича Тверского произошло крайне важное событие. В 1305 году митрополитом был избран на соборе (потом и утверждён Константинопольским патриархом) набожный монах Пётр из Волыни, крестьянский сын. Всё было тихо и мирно, но как-то тверской епископ Андрей обвинил Петра в грехе симонии - продаже церковных должностей. Это было серьёзное обвинение, грозящее лишением сана, но для этого нужно было решение собора. Причина этих интриг была в том, что Пётр был сторонником московских князей, соперников Михаила в борьбе за великокняжеский стол. На собор, проходивший в Переяславле в 1311 году, пришло много мирян и они настояли на оправдании Петра. Естественно, после этого Пётр старался избегать Тверь. При этом он часто навещал Москву, где к нему относились со всяческим уважением. Иван Калита на соборе представлял старшего брата Юрия и поддержал митрополита Петра, у которого поэтому сложились хорошие отношения с московскими князьями. После 1325 года митрополичья резиденция была перенесена в Москву, хотя формально она оставалась во Владимире. По просьбе митрополита князь начал строить кафедральный Успенский собор, в котором в своё время и был похоронен Пётр. Его приемник Феогност также поселился в Москве, и после него все русские митрополиты имели резиденцию в Москве.
  Второе обстоятельство, приведшее митрополитов к постоянному пребыванию в Москве — ориентация Твери на Литву, которая была языческой. Москва же ориентировалась на Орду, которая к христианству относилась с должным уважением.
  Разумеется статус Москвы от постоянного пребывания там митрополита существенно вырос. Князей было много, а митрополит — один. Для московского княжества постоянное пребывание главы Русской Церкви в Москве имело то чрезвычайно полезное следствие, что здесь образовалось три ветви власти: князь, бояре и митрополит, которые уравновешивали и подстраховывали друг друга. Решающее значение это имело для Москвы после смерти князя Ивана Ивановича Красного, когда наследниками остались два малолетних княжича. Реально московским правительством стал руководить выдающийся государственный муж митрополит Алексий. Не было человека, который бы сделал для возвышения Москвы больше, чем он.
  Алексий был связан личными отношениями с несколькими московскими князьями и имел необычайно высокий авторитет в Орде. Крёстным отцом Алексия, родившегося в семье боярина Фёдора Бяконта, был княжич Иван Данилович — будущий Иван Калита. До сорока лет Алексий вёл монашескую жизнь, а затем по инициативе сына Ивана Калиты великого князя Симеона Гордого был назначен наместником престарелого митрополита Феогноста. Согласно духовной грамоте князя Симеона Алексий был назначен духовником княжичей Ивана и Андрея. В 1354 году Алексий утверждён был Константинополем в качестве митрополита Киевского и Всея Руси. Грамотой патриарха Владимир был утверждён в качестве местопребывания русских митрополитов с сохранением за ними престола в Киеве, но резиденцией в Москве. А там, где митрополит, там и центр всей русской духовной жизни. Таким образом, с 1354 года Москва становится религиозным центром Руси, и это была заслуга Алексия. После смерти Симеона Гордого князем Московским и великим князем Владимирским стал его брат Иван Иванович Красный, который получил ярлык от хана Джанибека в 1353 году. Период правления Ивана Красного был периодом относительного ослабления Москвы и усиления его соседей и противников. Митрополит Алексий был арестован в 1358 году по приказу великого князя Литовского Ольгерда и пробыл в плену до 1360 года, пока не сбежал. Иван Красный умер в 1359 году. Своим преемником он назначил 9-летнего сына Дмитрия Ивановича, будущего Дмитрия Донского, а опекать его попросил митрополита Алексия, который стал фактическим руководителем московского княжества. Своим авторитетом Алексий добился предоставления ярлыка на великое княжение Владимирское для Дмитрия, который потом завещал его своему сыну. Таким образом, главный княжеский титул Северо-Восточной Руси — великий князь Владимирский - навсегда остался за московскими князьями, за исключением некоторых коротких временных интервалов, и в конце-концов стал их наследственным титулом. И решающая роль в этом принадлежит Алексию.
  Митрополиты были сторонниками объединения всех русских земель, и такие же устремления внушали московским князьям, среди которых эта идея постепенно возникла, окрепла и реализовалась.

***

  В российской истории есть один московский князь, о котором написано много, но его значение для возвышения Москвы остаётся недооценённым. Речь идёт о старшем брате Калиты великом князе Юрии Даниловиче. Именно с него начинается удивительная история превращения малозначимого княжества в Московское царство, а заштатного городка в столицу самого большого по территории государства на Земле.
  Никто не сделал столь много для Москвы, как князь Юрий. Он поставил задачу добиться для московского княжества великого княжения Владимирского и добился его. А без этого княжения у Москвы не было шансов стать не просто самым сильным, но даже одним из сильных. Великий владимирский князь был официально старшим среди русских князей, наместником Орды. Он руководил внешней политикой Северо-Восточной Руси. И, наконец, великий князь собирал и отвозил в ставку хана дань, собранную со всех северо-восточных русских земель. Следовательно, в его руках на какое-то время собирались значительные средства.
  Когда Юрий Данилович начал борьбу за ярлык на Владимир, его шансы на успех были близки к нулю. Тверь выглядела здесь бесспорным фаворитом. Она была богаче, в ней было больше населения и земель, княжеское войско было сильнее других. Расположенная на главной русской реке Волге, Тверь была одним из центров торговли, и одно это обеспечивало ей приличный доход. Москва уступала Тверскому княжеству по всем параметрам. Мало того, на стороне тверского князя Михаила Ярославовича было старинное родовое право на занятие великокняжеского стола. Согласно идущему ещё от Ярослава Мудрого лéствичному праву старший стол должен был занимать старший в роде, а Михаил был дядей Юрию.
  Чтобы понять, почему московские князья не могли претендовать на владимирский стол, нужно вернуться хронологически к великому князю Всеволоду Юрьевичу Большое Гнездо, поскольку в Северо-Восточной Руси княжили только его потомки. Четыре его сына были великими князьями Владимирскими. Из приведённой таблицы видно, что за исключением одного периода княжения Юрия Всеволодовича, родовое право наследования соблюдалось: после смерти брата на великокняжеский стол садился следующий по старшинству брат.
Великие князья Владимирские, сыновья Всеволода Большое Гнездо
Князь Константин Юрий Ярослав Святослав
Годы жизни 1186-1218 1188-1238 1191-1246 1196-1252
Владимирское княжение 1216-1218 1212-1216, 1218-1238 1238-1246 1246-1248

  Святославу не удалось княжить во Владимире весь положенный срок, поскольку в 1248 году его выгнал один из сыновей Ярослава Всеволодовича Михаил Хоробрит. Михаил умер в том же году, но Святослав вернуть великокняжеский стол уже не смог, поскольку хан назначил туда другого сына Ярослава - Андрея.
  После смерти самого младшего брата Святослава, согласно родовому праву должен был сесть старший сын старшего брата, то есть старший сын Константина Всеволодовича - Василько, но он умер в 1238 году. Другие два его брата скончались: Всеволод в том же 1238 году, а Владимир — в 1249 году. Таким образом, все дети князя Константина скончались раньше своих дядей Ярослава и Святослава, и потому не могли занимать великокняжеский стол. Такая же история приключилась с сыновьями великого князя Юрия, которые были убиты монголами в 1238 году вместе со своим отцом. Более счастливой судьба оказалась у детей Ярослава Всеволодовича, большая часть которых пережила монгольский погром.
Великие князья Владимирские, сыновья Ярослава Всеволодовича
Князь Александр Андрей Михаил Ярослав Василий
Годы жизни 1221-1263 1225-1264 1226-1248 1229-1272 1241-1276
Владимирское княжение 1252-1263 1248-1252 1248 1263-1272 1272-1276

  Среди сыновей Ярослава наследование великокняжеского престола проходило в согласии с лéствичным правом. Было лишь два исключения. Михаил Хоробрит в 1248 году незаконно занял престол, но он находился там всего полгода до своей гибели в бою с литовцами. Во втором случае Андрей сидел во Владимире раньше старшего брата Александра, но на то была причина: Александр получил от хана ярлык на киевское княжение. Но затем Александр прибыл во Владимир и стал княжить.
  После смерти Василия Ярославовича великое княжение должно было достаться сыновьям Александра Невского.
Сыновья Александра Невского
Князь Василий Дмитрий Андрей Даниил
Годы жизни 1245-1271 1250-1294 1255-1304 1261-1303
Владимирское княжение Лишён отцом права на великое княжение 1276-1281, 1283-1294 1281-1282, 1294-1304 Умер, не дождавшись своей очереди

  Из четырёх сыновей Александра Невского лишь два были великими князьями. Старшего Василия отец лишил такого права, а Даниил умер раньше своего старшего брата Андрея, и, естественно, не смог занять великокняжеский престол. Таким образом, владимирский стол могли занимать только сыновья Дмитрия Александровича и Андрея Александровича. Дети московского князя Даниила такого права не имели. Дело в том, что согласно договорённости ещё на Любечском съезде князей в 1097 году сыновья могли занимать только тот престол, который когда-либо занимал их отец (естественным расширением этого правила было требования, чтобы престол когда-нибудь занимал дед, прадед и так далее). А поскольку Даниил никогда не занимал владимирский стол, то и его сыновьям дорога туда была закрыта.
  Вот в такой ситуации оказался Юрий после смерти своего отца. Участь всех потомков Даниила — сидеть в захолустном уездном княжестве, не имея никакой возможности получить великокняжеский стол и выбиться в люди.
  Согласно лéствичному праву после смерти всех сыновей Александра Невского право на владимирский стол переходило к сыновьям его младшего брата — Ярославу Ярославовичу. Вообще-то, это право должно было перейти к сыновьям Андрея, который был старше Ярослава, но у того возник конфликт с Ордой. Андрей Ярославович был замешан в мятеже против монголов и вынужден был бежать из Владимира. Несколько лет спустя он вернулся на Русь и был принят Александром Невским, который помирил его с ханом и дал в удел Нижний Новгород и Городец, а потом, с согласия хана, и Суздаль. После смерти Александра Андрей добивался законного (в соответствии с лéствичным правом) великого княжения, но хан Берке оказал предпочтение его младшему брату, Ярославу. Поэтому детям Андрея Александровича на то время рассчитывать на владимирский ярлык не приходилось (но впоследствии его потомки сидели-таки на великокняжеском столе).
  Ярослав Ярославович был первым тверским князем. После его смерти в Твери княжил его старший сын Святослав, который умер в 1282 или 1285 году. В это время во Владимире сидели дети Александра Невского, так что Святослав не мог занять великокняжеский стол. Но после смерти всех сыновей Невского, право на Владимир перешло ко второму сыну Ярослава Ярославовича — Михаилу Ярославовичу. Мало было оснований сомневаться в том, что хан утвердит Михаила. Для Орды главное было — получить дань с Руси, и понятно, что Тверь, как самое богатое и сильное княжество, было для этого наилучшим выбором.
  Поскольку у Михаила Ярославовича не было братьев, то согласно праву наследства, после него должны были сидеть во Владимире сыновья Василия Ярославовича, но у него детей не было. Тогда владимирский стол переходил к сыновьям Дмитрия, второго сына Александра Невского, но они уже все умерли к 1302 году. Далее по старшинству шли сыновья Андрея Александровича, третьего сына Невского, но у него был один сын Борис, который умер в 1303 году. Дети младшего сына Даниила на владимирский стол претендовать не могли. И получалось, что после смерти тверского князя Михаила Ярославовича на великокняжеский стол могли претендовать по родовому праву только его дети. Таким образом, Тверь, и так самое сильное и богатое княжество, оставалось единственным, которому мог доставаться титул великих князей Владимирских. Правда, ещё оставались суздальские князья, потомки младшего брата Александра Невского Андрея. Хан им ярлык на владимирское княжение до сих пор не давал, но мог дать, поскольку они имели на это право.
  Хорошо осознавая все унылые перспективы для своей семьи, Юрий решился на отчаянный шаг. Понимая, что для хана родовые наследственные русские обычаи мало что значат, он отправился вместе с другими князьями в Орду выпрашивать ярлык не только на Московское княжение, но и на великое Владимирское. Когда Юрий Данилович приехал в Орду и предъявил свои претензии, ему сказали: «Если ты дашь выходу (дани) больше князя Михаила Тверского, то получишь великое княжение». Он пообещал дать больше Михаила Ярославовича, но тот надбавил ещё больше денег и получил ярлык. Однако Юрий не сдался и в конце-концов добился вожделенного ярлыка. И именно с этого момента началось постепенное возвышение Московского княжества. Юрий использовал хана, чтобы обойти лéствичное право, он создал прецедент для Москвы, которая, теперь, наряду с Тверью и Суздалем, могла претендовать на великое княжение. Если бы Юрий не сделал этого, то Московское княжество осталось бы на вторых ролях, и, скорее всего, было бы поглощено другим, более мощным и влиятельным княжеством.
  Почему же о Юрии Даниловиче не говорят, как о зачинателе возвышения Москвы? Да и титул собирателя тоже можно к нему применить: он присоединил Можайск, одно время через брата Бориса управлял Нижегородским княжеством. Скорее всего, по этическим причинам. Он остался в памяти потомков как злой, коварный и беспринципный правитель. На его совести бессмысленное убийство пленённого рязанского князя Константина Романовича, при его самом активном участии принял мученическую смерть в Орде тверской князь Михаил Ярославович. И великим князем он стал против русских правил. Но, всё-таки, подъём Московского княжества начался именно с Юрия Даниловича.

***

  Сыновья Ивана Калиты умирали в молодых годах и княжили недолго. Симеон Иванович Гордый и Андрей Иванович умерли от чумы, обошедшей тогда всю Европу. Симеон прожил 36 лет, а Андрей - 26 лет. Иван Иванович Красный скончался от неизвестной причины в возрасте 31 года. После Симеона детей не осталось вовсе (все умерли в раннем возрасте), после Ивана Красного осталось всего два сына, после Андрея — двое, но один из них - Иван — рано умер, пережив отца всего на 5 лет.
  Сыновья Ивана Калиты умирали в молодых годах и княжили недолго. Симеон Иванович Гордый и Андрей Иванович умерли от чумы, обошедшей тогда всю Европу. Симеон прожил 36 лет, а Андрей - 26 лет. Иван Иванович Красный скончался от неизвестной причины в возрасте 31 года. После Симеона детей не осталось вовсе (все умерли в раннем возрасте), после Ивана Красного осталось всего два сына, после Андрея — двое, но один из них - Иван — рано умер, пережив отца всего на 5 лет.
  Младший брат Дмитрия Донского Иван Иванович Младший умер в 1364 году, прожив всего 10 лет. У Дмитрия остался двоюродный брат Владимир Андреевич Храбрый, удельный князь Серпуховской. Братья жили дружно, поддерживая друг друга в сложные времена и вместе отбиваясь от врагов. Никаких внутренних распрей не было, что выгодно отличало Москву от других княжеств. В Тверском княжестве были вечные споры между Тверью и Кашином, в Рязанском — между Рязанью и Пронском, в Суздальско-Нижегородском — между Суздалем, Нижним Новгородом и Городцом.
  Старший сын Дмитрия Донского Даниил скончался в 1379 году, и великий князь назначил наследником своего второго сына Василия, передав ему не только Московское, но и Владимирское княжества, не спросив разрешения у хана. Однако, по лéствичному праву наследником должен был быть Владимир Андреевич, как старший в роде. Владимир был человек покладистый и после обещаний нескольких дополнительных уделов согласился признать Дмитрия отцом, а его детей — старшими братьями (в переносном смысле). То есть, отказался и для себя, и для своих детей от претензий на великокняжеский стол: и московский, и владимирский.
  У Дмитрия Донского было восемь сыновей. Двое из них умерли ещё при жизни князя, в том числе и самый старший, Даниил. В духовной грамоте князя Дмитрия было сказано: «А приказываю отчину свою Москву детем своим, князю Василью, князю Юрью, князю Андрею, князю Петру». То есть княжество он передал своим четырём сыновьям. Два другим были слишком малы: Ивану было только 9 лет, а Константин родился за пять дней до смерти отца. Далее говорится: «А се благословляю сына своего, князя Василья, своею отчиною, великим княженьем». Ко времени смерти Дмитрия Донского в 1389 году старшим сыном был Василий Дмитриевич, который и стал следующим великим князем. В духовной отец завещает братьям слушаться старшего брата Василия: «А дети мои молодшая, братья княжы Васильевы, чтите и слушайте своего брата старишего, князя Василья, в мое место, своего отця. А сын мой, князь Василий, держит своего брата, князя Юрья, и свою братью молодшюю в братьстве, без обиды». Таким образом, Василий стал князем московским и великим князем владимирским по завещанию Дмитрия Донского.
  Великий князь Василий I Дмитриевич умер в 1425 году, и после его смерти в некогда едином московском княжестве неожиданно разразилась междоусобица, которая закончилась лишь в 1453 году. У Москвы в то время была реальная опасность потерять своё первенство. Спасло то, что смуты имели место и у её соперников, которые не смогли воспользоваться временным ослаблением силы московских князей.
  Проблемы с престолонаследием начались сразу же после смерти Василия I. Из его пяти сыновей в живых остался только Василий. На случай смерти сына Василия Дмитрий Донской написал в своей Духовной: «А по грехом, отъимет Бог сына моего, князя Василья, а хто будет под тем сын мой, ино тому сыну моему княжь Васильев удел, а того уделом поделит их моя княгини. А вы, дети мои, слушайте своее матери, что кому даст, то тому и есть». Здесь речь идёт о наследовании удела, но не сказано, кто будет наследником великокняжеского престола после смерти Василия I. Сам Василий I великим князем оставил своего сына Василия II Васильевича. Но другой сын Дмитрия Донского, Юрий, настаивал на том, что согласно лéствичному праву княжеский стол должен был принадлежать ему. Лéствичное право было определено ещё Ярославом Мудрым. Согласно ему, если умирает старший брат, то князем становится не сын, а брат умершего, следующий по старшинству. Таким образом, согласно этому правилу, после смерти Василия I великое княжение должно было достаться следующему по старшинству брату Юрию, а не сыну Василия.
  Исходя из этого, Юрий Дмитриевич Галицко-Звенигородский не признал право племянника Василия II на великокняжеский престол и заявил о своих претензиях на него. Началась кровавая междоусобица, совпавшая по времени с сильной эпидемией чумы, унесшей в том, 1425 году, много жизней. Василию Васильевичу в год смерти его отца было всего десять лет — не самый удобный возраст для войны за престол. Его дядя, Юрий Дмитриевич, не желал признавать малолетнего племянника великим князем. Однако, у Василия был влиятельный опекун. Его мать, София, была дочерью великого князя Литовского Витовта. Василий I Дмитриевич с тестем часто воевал, но, помирившись, вверил Витовту попечительство над своим сыном, а его внуком, великим князем Василием II Васильевичем.
  Юрий собрал рать, но до военного столкновения дело не дошло. По договору 1428 года Юрий отказался от своих притязаний, но вражда продолжалась. Она ослабляла Русь в политическом отношении — Москва в условиях междоусобиц не могла оказать помощи Новгороду и Пскову, чьи земли подвергались в это время нападению войск литовского великого князя Витовта.
  В 1430 году Витовт умер, и Юрий решил, что у него теперь развязаны руки. В 1431 году Василий и его дядя обратились за судом к хану Улу-Мухаммеду, который утвердил Василия великим князем. Началась война. В 1433 году Юрий разбил на реке Клязьме войска Василия II, вошёл в Москву и объявил себя великим князем.
  Василий II получил от Юрия в удел Коломну и стал собирать силы для реванша. К нему от Юрия сбежало много бояр и дворян. Психология русских начала меняться. Ермолинская летопись приводит причину этого перехода: «не привыкли бо служити удельным князьям». Юрий оказался в изоляции, покинул Москву и вернулся в свой удел. Василий II вновь вернулся в столицу.
  Последующие события представляют собой длинный ряд взаимных нападений, побед и поражений, в ходе которых разорялись многие города и селения. В смуте активно участвовали сыновья Юрия. В 1434 году он снова захватывает Москву, но в том же году умирает. В Москве на престол сел сын Юрия Василий Юрьевич, но его родные братья Дмитрий Юрьевич Шемяка и Дмитрий Юрьевич Красный не признали его великим князем и примирились с Василием II, который в итоге снова вернул себе престол.
  Однако, Василий Юрьевич, сбежав из Москвы, не успокоился. Он стал собирать войско, в которое, как и при его отце Юрии, вливаются пополнения из Вятской земли, а также из Костромы. Его поддерживали Тверь и Великий Новгород. Василий Юрьевич дважды потерпел поражение от московского войска, был захвачен в плен в 1436 году и ослеплён по приказу Василия II. Удельную оппозицию возглавил его брат Дмитрий Шемяка, снова рассорившийся с московским великим князем.
  На внутреннюю междоусобицу наложились ещё нападения Орды и Литвы и вмешательство в московские дела Тверского княжества и Новгородской республики. В 30-40 годы Орда Улу-Мухаммеда, лишившегося власти в Сарае, обосновалась вначале в Белёве (нынешняя Тульская область) в верховьях Оки, затем в среднем Поволжье. Отсюда его войска не раз совершали нападения на русские земли, опустошая их. В 1437 году возле Белёва Орда разгромила московское войско. Через семь лет сам хан потерпел поражение под Муромом и Гороховцем. Одновременно под Рязанью воеводы Василия II разгромили войско ордынского царевича Мустафы.
  Но в июле 1445 году разразилась катастрофа. В битве около Суздаля ордынцы, возглавляемые сыновьями Улу-Мухаммеда, одержали победу над войском великого князя, который попал в плен. Одной из причин поражения явились разногласия между русскими князьями: некоторые удельные князья, например, Дмитрий Шемяка, не прислали помощи; враждебную позицию занимали тверской князь и новгородские бояре, ориентировавшиеся на Литву.
  Суздальский разгром дорого обошёлся Москве. Отпущенный из плена за огромные деньги, Василий явился с ордынскими послами. Резкое увеличение налогов, необходимых для внесения выкупа, передача ордынцам ряда городов в кормление, вызвало недовольство населения, которое вылилось в восстание. Этим воспользовался Дмитрий Шемяка, который в 1445 году захватил Москву. Великого князя Василия II ратники Шемяки захватили в Троице-Сергиевом монастыре и ослепили. Из-за этого впоследствии Василий получил прозвище «Тёмный».
  С приходом на московский стол Дмитрия Шемяки усиливаются тенденции к феодальной децентрализации и обособленности. По воле казанского хана Улу-Мухаммеда (он и основал Казанское ханство в 1438 году) Шемяка восстанавливает Нижегородское княжество, к тому времени входившее в московское. Укреплялась самостоятельность Твери и Великого Новгорода по отношению к Москве.
  Все слои населения Москвы не приняли проводимую Шемякой политику децентрализации, увеличения налогового бремени, захватов крестьянских земель. Московские бояре вновь отвернулись от удельного князя, захватившего столичный престол, и тот вынужден был освободить Василия из заточения в Угличе и выделить ему в вотчину Вологду, куда вновь потянулись к законному великому князю его сторонники из Москвы. В итоге Шемяка уступил Василию II Москву в 1447 году. Через три года Василий после нескольких побед над Шемякой взял его удельный город Галич. Князь Дмитрий Юрьевич Шемяка умер в 1453 году в Великом Новгороде. После этого смуты в Московском княжестве прекратились до начала XVII века.

***

  Русский язык богат оттенками, и слово может иметь разные смыслы. Вряд ли справедливо называть Ивана Калиту «собирателем русских земель». В данном сочетании «собиратель» — это политик, кто ставит цель из разных земель создать единое государство. У Калиты такой цели не было, он собирал земли и сёла для себя и своей семьи с целью увеличить личное богатство. Наверное, точнее говорить, что Русское государство образовалось путём собирания земель вокруг Московского княжества, поскольку «собирание» точно было, но не было конкретного «собирателя».
  Северо-Восточная Русь объединилась под властью московских князей путём собирания земель. Собирать начали, не думая о государстве, и стали государями, когда уже ясно стало, что нельзя быть только хозяевами-помещиками (в нашем, современном значении этого слова) вотчины столь обширной, что к концу XV века она захватила целые тысячи квадратных вёрст, с населением не в один миллион, - притом с населением, не однородным и этнографически, и по хозяйственному укладу, и по внешним условиям существования.
  Что касается личных качеств самих московских князей, то они «умели подольститься к ханам (Иван Даниилович), прикинуться их вернейшими слугами и так искусно вели дела, что ханы им поверили, предоставили старшинство над всеми прочими и сделали их главными сборщиками податей. Князья московские умели с необыкновенным искусством воспользоваться этим положением: ордынские подати употребляли на подкупы в Орде и на покупку себе владений; клеветали на своих соперников ханам как на мятежников, выпрашивали себе, для их усмирения, татарскую помощь и стали мало-помалу всесильны в России. Окрепнув, они сняли маску, заговорили другим языком с Ордой и к концу XV века окончательно сбросили иго Орды» (Кавелин «Краткий взгляд на русскую историю»).
  Таким образом, в поисках ответа на вопрос, почему Москва стала первым среди русских княжеств, мы не видим неизбежной закономерности: это произошло в результате стечения многих обстоятельств, в том числе и чисто случайных. Но все эти обстоятельства привели именно к тому русскому государству, которое мы имеем сейчас: с самой большой территорией, с одной из двух самых сильных армий, и вечной борьбой за независимость с постоянно возникающими врагами.  

Разгром Тимуром Золотой Орды и начало её распада.


  Когда рассматривают историю образования Московского царства, всегда учитывают и влияние на политическую жизнь Северо-Восточной Руси Золотой Орды. Чаще всего говорят, что московские князья сумели наладить отношения с ханами, а те, со своей стороны, сами способствовали возвышению Москвы, постоянно давая ей ярлык на великое владимирское княжение (правда, по уважительной причине — за хорошую взятку).
  Это, конечно, справедливо. Но при этом не принимают во внимание внутренние процессы в монгольских улусах, у которых была своя логика, никак не связанная с Северо-Восточной Русью. Русь смогла освободиться не потому, что в военном смысле становилась сильнее монгольских ханов, а потому, что начиная с князя Дмитрия Донского постоянно объединялась и усиливалась, и кода внутренние междоусобицы окончательно ослабили Золотую Орду, была готова и воспользовалась подходящим моментом, что скинуть ненавистное господство.
  Государства, созданные монголами в результате обширных завоеваний, были довольно непрочными образованиями, постоянно испытывавшими более или менее значительные внутренние потрясения. XIV стал для них тем рубежом, который не переступило ни одно из государств, основанных Чингизидами. Живучее других оказалась Золотая Орда, конец которой связан с походом Тимура в 1395 году, в результате которого произошли необратимые качественные изменения, приведшие к уничтожению государственности и окончательному развалу некогда грозной державы. Тимур поступил так же, как поступали монголы со времён Чингизхана. Если кто-то выступал против них, или сопротивлялся их приходу, они это государство, этот город или это племя просто уничтожали. Так поступил и Тимур по отношению к Золотой Орде, когда ханом там был Тохтамыш.
  Тех людей, которые под руководством Бату-хана (Батыя) завоевали русские земли, называют то монголами, то татарами то монголо-татарами. Что касается последнего обозначения — монголо-татары, то это искусственное этническое наименование, появившееся в трудах историков спустя столетия после исчезновения средневековых монгольских государств. Словосочетание механически соединило два названия одного и того же народа. Первая часть — монголы — хорошо известна по ряду древних источников , из которых следует, что этноним «монголы» применялся как самоназвание ряда центральноазиатских племён, объединённых Чингиз-ханом в единое государство. Вторая часть — татары — представляет собой название тех же самых монголов, утвердившееся в XIII веке в Китае и довольно быстро распространившееся за его пределами. Проникновению именно этого названия в Европу и его повсеместному распространению скорее всего способствовали хорошо налаженные в средневековье торговые связи с Востоком. Видимо, купцы и были первыми, кто рассказал европейскому населению о появлении новой грозной опасности - «татар». Русские летописные источник по отношению к населению Золотой Орды всегда употребляли только одно обозначение — татары. В западно-европейских источниках также фигурирует исключительно это же название, хотя известно, что сами основатели Улуса Джучи предпочитали, чтобы их называли монголами.
  В трудах Татищева и Карамзина термин «монголо-татары» не используются: в них всюду употребляются названия «монголы» и «татары» как равноценные. Что же касается собственно татар, которые в XII веке обитали вдоль северной границы Китая, то они никогда не были союзниками монголов в завоевательных походах, а наоборот, постоянно враждовали с ними. Чингизхан в отместку за убийство своего отца жестоко расправился с собственно татарскими племенами.
  Характерно, что население бывшей Волжской Булгарии, входившей составной частью в Золотую Орду, русские летописи в XIII-XIV веке не называли татарами. В то же время, в Никоновской летописи XVI века подчёркивается, что название «булгары», повсеместно принятое в более древних источниках, в XVI веке вытесняется новым - «казанцы».
  После распада Золотой Орды обозначение татары автоматически перешло на население новых государственных образований с соответствующим уточнением: казанские, астраханские и так далее.
  Некая неопределённость и с именем Чингизхана. Употребляют и Чингиз и Чингис, считая их равноправными. Чингизхан — это не имя хана, а титул. Самого его звали Тэмуджин, Темучжин или Темучин. После его смерти империей правили его потомки от первой жены, которых стали называть Чингизиды, Чингисиды, Род Чингиза, Чингизовичи. Есть оценки, что в современное время по всему миру живет примерно 16 миллионов потомков Чингизхана по мужской линии, но точно никто не считал. Если титул писать как Чингизхан, то потомков Темучина логично называть Чингизидами.
  Улус Джучи (Джучи (в русских источниках XIII-XV веков - Орда, а с XVI века - Золотая Орда) был изначально был создан как составная часть Великой Монгольской империи. Но не прошло и полувека, как он стал полностью независимым государством.
  Разделение Еке Монгол улус (Великой Монгольской империи) Чингизханом между своими сыновьями и другими родичами, произведенное к 1224 году можно счесть предпосылкой её дальнейшего раскола. Но на тот момент это был единственный способ сохранить обширную державу в состоянии относительного единства. Чингизхан и его администрация оказались не готовы к столь быстрому расширению его владений за счет присоединения к ним Уйгурии, государства Кара-киданей, Хорезма, Северного Китая, и не могли обеспечить эффективное управление ими из одного центра, каковым к 1220 году только-только становился Каракорум. В то же время недавно присоединенные земли без эффективного управления могли вновь легко выйти из-под контроля монгольских властей.
  Единственным выходом из этого административного кризиса становилось выделение автономных владений членам правящего рода Борджигин - сыновьям, братьям и племянникам Чингизхана. Каждый из них получал определенную область (ряд областей) в управление, имел возможность привлечь на службу местных администраторов и учитывать исторические традиции управления, сложившиеся в том или ином регионе. Естественно, Чингизхан, наделяя владениями родичей, наибольшее доверие выказал не братьям и племянникам (они получили довольно небольшие уделы собственно в Монголии и Северном Китае и не играли большой роли в делах империи), а собственным сыновьям. Улусы Джучи, Джагатая и Угедэя, а также Коренной юрт, доставшийся Тулую, стали прообразами будущих государств Чингизидов, последние из которых прекратили свое существование лишь во 2-й половине XIX века.
  История создания Улуса Джучи начинается с 1207 года. В этот год Джучи совершил поход, в ходе которого власть Чингизхана признали «лесные народы» (живущие в лесах западнее Байкала, предки современных бурят), ойраты, енисейские киргизы и ещё ряд племен. Чингизхан похвалил Джучи за то, что тот сумел подчинить эти народы без боя, и даровал новоприобретенные земли ему в подданство. По средневековому монгольскому наследственному праву старшие сыновья получали самые отдалённые владения ещё при жизни отца, тогда как его «Коренной юрт» наследовали после его смерти младшие дети.
  Джучи, как старший, получил только что завоёванные земли, которые на тот момент и были самыми удалёнными. Но уже вскоре империя начала бурную экспансию на запад. К 1221 году Улус Джучи включал в себя Хорезм и земли к северу от него, населённые преимущественно кипчакскими племенами.
  Около 1224 года Чингизхан провел официальный раздел Монгольской империи между своими сыновьями, братьями и племянниками. Именно в это время и происходит официальное закрепление статуса Улуса Джучи.
  Улус Джучи считался не просто уделом в рамках Монгольской империи, а центром её западного крыла: Батый (Бату), сын и преемник Джучи, был «старшим ханом всех западных татар», как и его собственные преемники. Среди семнадцати сыновей Джучи самым могущественным был Батый. По положению и славе стояли вслед за ним старший из братьев – Орду и младший – Берке. Остальные же управляли обычными аймаками – округами.
  Особенность административного статуса Улуса Джучи вытекала из его политической роли. Это владение являлось изначально плацдармом для дальнейшей экспансии монголов на Запад, поскольку обладало большими природными, материальными и человеческими ресурсами. Впоследствии, когда основные завоевания на Западе были свернуты, его роль несколько трансформировалась: Золотая Орда превратилась в передовой форпост для взаимоотношений с западными соседями и центр управления государствами-вассалами.
  По мере расширения территорий Монгольской империи на Запад объективно проявлялась необходимость переноса её центра также в западном направлении. Поэтому не случайно имела место попытка Батыя перенести административный центр с востока в свои владения в Дешт-и-Кипчак, предпринятая им около 1249 года. Его действия не имели успеха: воспротивились монгольские Чингизиды, справедливо опасавшиеся, что влияние их западных родичей станет преобладающим в рамках всей Монгольской империи. Они выразили свое несогласие в монгольском, традиционном, стиле: «Коренной юрт и столица Чингизхана - Онон и Керулен, и для нас не обязательно идти в Кипчакскую степь». В результате центр империи в силу сложившихся традиций не переместился на запад. Более того, - при Хубилае он был перенесен далее на юго-восток, в Китай, что, в конце концов, привело к расколу Еке Монгол Улус.
  По мере повышения статуса Улуса Джучи возрастала и роль его правителей, которые, начиная уже с Джучи, становились вторыми по значению лицами в Еке Монгол Улус. Конечно, во многом это было связано и с их личными качествами: и сам Джучи, и два его ближайших преемника - его сыновья Батый и Берке - оказались прекрасными администраторами, талантливыми правителями и ловкими политиками. Поэтому приобретение Улусом Джучи сначала широкой автономии, а затем и полной самостоятельности - это заслуга целиком и полностью его правителей начального периода истории этого государства.
  В XIII веке на троне Улуса Джучи сменилось шесть правителей: Джучи (1224-1227), Батый (1227-1256), Сартак (1256), Улагчи (1256-1258), Берке (1258-1266) и Менгу-Тимур (1267-1280). Почти все они становились правителями в едином порядке: курултай, состоящий из нойонов и военачальников Улуса Джучи избирал правителя, которого затем утверждал великий хан (хаган) - повелитель Монгольской империи. Именно так состоялось возведение на трон Батыя, Улагчи, Берке и Менгу-Тимура. Исключением были лишь Джучи, основатель государства, и его внук Сартак: оба они не избирались на курултае, а стали правителями по воле своих родителей.
  Назначение Джучи правителем по воле Чингизхана вполне объяснимо и логично: владения были ему только что пожалованы, и нойонов и военачальников Улуса Джучи, которые могли бы собраться на курултай, просто-напросто еще не было. Сартак также не был избран на курултае, а назначен наследником своим отцом Батыем и впоследствии утвержден в должности правителя хаганом Монке. Авторитет Батыя позволял ему диктовать свою волю подданным, и Сартак был признан правителем. Но его легитимность была сомнительной, и его дяде Берке не составило труда восстановить против племянника влиятельных нойонов. Поэтому когда Сартак, возвращаясь из Каракорума, был отравлен родственниками, его смерть не вызвала особых волнений и возмущения в его улусе. Более того, Сартак даже пострадал заслуженно, ибо согласно Великой Ясе, никто не мог стать правителем, не будучи избран на курултае.
  Ни хронисты, ни последующие историки не упоминают о ярлыках, которые великие ханы выдавали вновь избранным правителям Улуса Джучи. Логично предположить, что таких ярлыков не выдавалось: достаточно было устного волеизъявления хагана, который в присутствии свидетелей (своих приближенных) подтверждал волю курултая Улуса Джучи. При этом «очное» утверждение было совершенно не обязательно: кажется, только нелегитимно назначенный Сартак был единственным правителем Улуса Джучи, которого великий хан утвердил в его присутствии: Рашид ад-Дин сообщает, что «Менгу-каан встретил прибытие... Сартака с почетом, утвердил за ним престол и государство и дал [ему] разрешение на отъезд». Все три преемника Сартака - Улагчи, Берке, Менгу-Тимур, - избирались на курултае, после чего из Монголии приходило утверждение их на троне со стороны великого хана: ни одного из них не призвали в «метрополию» для утверждения. Еще интереснее произошло вступление на трон Бату: его избрание на курултае было утверждено даже не Чингизханом, а его «полномочным представителем» в Улусе Джучи — Тэмугэ-отчигином.
  Фактически занимая первое место среди удельных правителей Монгольской империи, правители Улуса Джучи формально не обладали каким-либо титулом, который отличал бы их, например, от правителей Джагатаева Улуса, владений Угедэя или потомков братьев Чингизхана. Вместе с тем, они обладали более широкими административными и судебными полномочиями, нежели упомянутые правители других уделов.
  В Улусе Джучи правители уделов назначались волей самого его властителя — без дальнейшего согласования с Каракорумом. Начало этому было положено уже Джучи, который разделил владения между своими сыновьями Батыем и Орду-Эдженом, положив начало выделению так называемых Белой и Синей Орды.
  После смерти Чингизхана его сыновья Джагатай и Угедэй, завидовавшие обширности владений своего племянника Батыя, предприняли ряд попыток произвести передел Еке Монгол Улус за счёт Золотой Орды. Уже вскоре после вступления Угедэя на трон часть восточных территорий Улуса Джучи отошла к другим Чингизидам: сибирские владения вошли в Улус Угедэя, а значительные области Хорезма захватил Джагатай. Вторая попытка относится ко времени похода Батыя на Запад в 1236-1242 годах: хотя формально поход задумывался с целью расширения владений Улуса Джучи, хаган Угедэй отправил вместе с Джучидами в этот поход и других царевичей, среди которых были и весьма влиятельные (Кулькан - сын Чингизхана, Гуюк - старший сын самого Угедэя, Монке - старший сын Тулуя, Бури - любимый внук Джагатая и другие). Поход, таким образом, стал общемонгольским делом, и захваченные в его результате владения также должны были бы быть распределены между представителями всех ветвей Чингизидов. Эти планы нарушила смерть Угедэя, узнав о которой Батый свернул завоевания и создал собственный улус, который в хрониках именовался Кипчакским ханством или Волжским Улусом, а также Белой Ордой. Тем не менее, среди назначенных им правителей уделов были не только его братья, племянники и чиновники Улуса Джучи, но и несколько «восточных» Чингизидов.
  Как следует из хроник, вассальные отношения оформлялись путем пожалования правителем Улуса Джучи ярлыков иноземным государям. Вручая ярлык своему вассалу, хан Золотой Орды тем самым заявлял, что именно его (а не других претендентов на трон из числа членов правящего рода того или иного государства) он признает государем и именно с ним будет взаимодействовать, как с таковым. Со своей стороны, принимая ярлык, вассал признавал сам факт существования государства Золотой Орды (своего рода аналог института признания в современном международном праве) и принимал на себя определённые обязательства в отношении его правителя. Именно так поступили: в 1242 году грузинская царица Русудан, в 1243 году - великий князь Владимирский Ярослав II Всеволодович, в 1244 году - султан Сельджуков Рукн эд-Дин Кей-Хосров II, а двумя годами позже - и его сын Кей-Кавус II.
  Выдача ярлыков сопровождалась определённым церемониалом, который заключался в «одаривании» правителя Золотой Орды государем-вассалом и ответном подарке в виде ярлыка. Одни историки считали этот процесс куплей-продажей ярлыка, который получал тот из вассалов, кто мог заплатить больше. Другие склонны видеть в этом церемониале отражение неких архаических норм и обычаев, включающих в себя обмен дарами, который происходил в соответствии с традициями того времени.
  Обязанности вассалов варьировались в различные периоды от чисто номинального признания старшинства её правителя до военной помощи и выплаты дани. Например, в 1242-1257 годы болгарские цари Коломан, Михаил и Асень платили Ногаю дань, а преемник последнего из них Константин Тих со своими войсками в 1260-е годы принимал участие в походах Ногая на Византию и Сербию. Русские князья в течение довольно длительного времени лишь приезжали в Золотую Орду, привозя подарки и получая ярлыки от её правителей. Первое документально зафиксированное участие русских войск в ордынских военных кампаниях относится лишь к 1277 году: Ермолинская летопись (как и ряд других) сообщает, что «князи же вси ходиша с царем Менгутемиримъ на Ясы».
  Появление у правителей Золотой Орды государств-вассалов относилось к тому периоду, когда Монгольская империя находилась в состоянии междуцарствия. Но как только в 1246 году в Каракоруме был избран новый великий хан, практически все вассалы Батыя должны были отправиться в Монголию и получить от хагана подтверждение ярлыков, выданных его соправителем. Впрочем, авторитет Батыя не был поколеблен и волей каракорумских ханов, и их решения учитывали уже совершенные им действия. Александр Невский в 1247 году поехал к Бытыю, а оттуда вслед за братом Андреем к великому хану в Монголию. Вдова великого хана Гуюка Огуль-Гаймиш, ставшая регентшей после его смерти, утвердила великими князьями на Руси «рекомендованных» Батыем Александра Невского и его брата Андрея. Они вернулся домой с ярлыком в 1249 году.
  Вассалитет государств по отношению к Золотой Орде можно охарактеризовать как личную унию: правители Руси признавали над собой изначально власть именно Бату. Русские князья должны были получать от каждого преемника Бату новый ярлык, подтверждающий сохранение прежних отношений. Эта практика не была уникальной: и в Монгольской империи, и в каждом из выделившихся из ее состава государств каждый новый хан, вступая на трон, подтверждал (или не подтверждал) те или иные распоряжения, указы, ярлыки своих предшественников.
  Окончательное закрепление независимости Улуса Джучи произошло после курултая, состоявшегося на реке Талас в 1269 году. Тогда правители Улусов Джучи, Джагатая и Угедэя — Менгу-Тимур, Борак-хан, Хайду-хан признали друг друга независимыми государями и заключили союз против великого хана Монгольской империи Хубилая на случай, если он попробует оспорить их независимость, признали друг друга суверенными государями и заключили союз против великого хана (китайского императора Юань) на тот случай, если он попробует оспорить их суверенитет. Начиная с этого времени правитель Золотой Орды Менгу-Тимур от своего имени (а не имени великого хана) издает ярлыки и чеканит монету. Он не только стал чеканить монету от своего имени, но и поместил на ней новый титул: "правосудный великий хан". Так, ханский титул был официально закреплен за правителями Золотой Орды. Это нашло отражение и в русских летописях: ордынский властитель с этого времени именуется в них "великий цесарь".
  Улус Джучи не только добился независимости от империи, но впоследствии стал в определенной степени её преемником в политическом и геополитическом отношении. Начиная с XIV века уже не Монгольская империя и не Монгольское ханство (возникшее после падения империи Юань в 1368 году), а именно Улус Джучи - Золотая Орда становится главной доминирующей силой Евразии. И её ханы, прекрасно осознавая свою роль, где-то с середины XIV века начинают именовать свое государство «Монгольским государством» и «Великим престолом», считая именно Улус Джучи истинным правопреемником державы Чингизхана.
  Термин «Золотая орда» появился в XVI веке когда самого единого государства не существовало. До этого во всех русских источников слово Орда использовалось без какого-либо определения.
  Население Золотой Орды с этнической точки зрения представляло собой довольно пёстрый конгломерат самых различных народов. Собственно монголов здесь осталось сравнительно немного: подавляющее большинство их в 1242 году вернулось в Центральную Азию. Оставшиеся же представляли в основном аристократическую верхушку общества, избегавшую смешения с другими слоями населения. Среди последнего были представители порабощённых волжских булгар, русских, буртасов, башкир, ясов (одно из аланских племён; часть ясов в XIII веке ушло на территорию нынешней Венгрии) и других. Однако основную массу населения Золотой Орды составили жившие на этой территории до прихода монголов кипчаки, то есть половцы русских летописей. Это привело к созданию своеобразной ситуации: уже в XIV веке завоеватели почти полностью растворились в кипчакчкой среде, утратив свой язык и алфавит. Арабский современник писал по тому поводу, что в древности это государство было страною кипчаков, но когда им завладели монголы, то кипчаки сделались их подданными. Потом монголы смешались и породнились с кипчаками и земля одержала верх над природными и расовыми качествами монголов, и все они стали точно кипчаки, как будто они одного с ними рода, оттого, что монголы поселились на земле кипчаков, вступали в брак с ними, и оставались жить в земле кипчаков.
  Период с 1300 по 1357 гг. традиционно считается в историографии временем наивысшего могущества Джучиева Улуса. Началом периода наивысшего могущества Орды принято связывать с именем хана Токты (1291-1313). Расцвет Золотой Орды пришёлся на времена внука Менгу-Тимура (в свою очередь, внука Батыя) хана Узбека (1313-1341) и его сына Джанибека (1342-1357). После них в Орде началось «великое замятье», то есть смута, которая закончилась не виданным дотоле разгромом в Куликовской битве.
  Правления ханов Узбека и Джанибека было не только благополучным, но и спокойным. При них Золотая Орда (Улус Джучи) достигла максимума своего политического могущества и экономического расцвета. Введение Узбеком мусульманства в 1320 году благотворно отразилось на внешних экономических связях и культурной жизни государства. Общее количество ордынских городов к концу его правления перевалило за сотню. Узбек прибег к коренной реформе администрации улуса Джучи. Только потомки Бату, Орды и Шибана были оставлены у власти. Потомки других сыновей Джучи были истреблены или отстранены от власти. Во главе семидесяти золотоордынских улусов были поставлены члены менее знатных кланов и представители городских элит, которые продемонстрировали лояльность новоизбранному хану. Но главным достоинством новых правителей улусов было то, что они были мусульманами. Благодаря поддержке эмиров, обращенных в ислам, Узбек достиг политической стабильности в своем домене после короткого периода массовых репрессий против чингизидовских принцев.
  По мнению исследователей, с консолидацией власти Узбека, в улусе Джучи начался период внутриполитического благоденствия, который продлился почти пятьдесят лет.
  Успешные войны Джанибека в Закавказье позволили присоединить обширные территории Азербайджана и Ирана, борьба за которые началась еoё в XIII веке при хане Берке (брате Бытыя). В середине XIV века Золотая Орда была одним из самых больших государств в Европе и Азии. Южные пределы её находились в районе Тебриза (Иран, 2069 км от Москвы по прямой), северные включали территорию Башкирии и Волжской Булгарии (район средней Волки и Камы). Восточная граница проходила в бассейне Оби и Иртыша, западная достигала берегов Дуная. Освободиться от власти такого огромного и мощного государства военным путём у Северо-Восточной Руси не было ни единого шанса. То, что это случилось в конце-концов — счастливое стечение многих обстоятельств, не последнюю роль в которых имели личные качества московских князей, прежде всего дипломатические.
  В середине XIV века началось ослабление единства Монгольской империи, вызванное процессом неуклонного возрастания экономической мощи отдельных представителей монгольской знати. Этому способствовали грабительские войны и дань с подчинённых народов. При том монгольские улусы фактически представляли собой самостоятельное в экономическом отношении объединение, удовлетворявшую собственными силами все жизненно важные потребности. Характерным примером в этом отношении являлся Хорезм, улусбек (высший военно-административный чиновник) которого считал себя не правителем одного из улусов Золотой Орды, а главой государства, находящегося в вассальной зависимости от хана. Темники, стоявшие на социальной лестнице несколько ниже улусбеков, также располагали огромными материальными ресурсами и большой судебной и административной властью в пределах своих владений. Каждый из крупных золотоордынских феодалов получал со своих земельных владений немыслимые доходы от 600 тыс. до 1 млн 200 тыс диргемов — серебрянных монет, имевших хождение в Золотой Орде. Политическая власть феодалов опиралась и на собственные значительные дружины, численность которых могла доходить до 30 тысяч хорошо вооружённых всадников.
  Военная и экономическая мощь отдельных феодалов становилась грозной силой в случае объединения нескольких представителей власти. Центральная власть не имела возможности сколь-нибудь существенно влиять на действия крупной аристократии и начала терять авторитет во многих завоёванных землях. Заметно сократилась внешнеполитическая активность Золотой Орды — дипломатическая и военная.
  Хан Золотой Орды Узбек умер в 1341 году. Его престол согласно воле отца занял старший сын Тинибек. Но в 1342 году он был убит третьим сыном Узбека Джанибеком, который убрал заодно и второго своего брата Хызыра. Других братьев не было.
  При Джанибеке Улус Джучи достиг наивысшей мощи. В результате успешной войны с Ираном был присоединён Азербайджан, в результате чего Золотая Орда достигла своих максимальных размеров, включая Западную Сибирь, Булгарский Улус (Среднее Поволжье), Белую Орду (Казахстан, Хорезм), Синию Орду (Кубань, Дон, Крым), Кавказский Улус (включая Азербайджан). Средняя Азия вместе с Северо-Восточной Русью входили в то время в состав одного государства — Золотой Орды.
  Вскоре после возвращения из похода на Кавказ Джанибек заболел и умер в 1357 году. Его сын Бирдибек хорошо знающий о желании разных групп ордынских феодалов посадить на ханский престол свою марионетку, при первом же известии о болезни отца бросает только что завоёванный северный Иран буквально на произвол судьбы и спешит в столицу, опасаясь потерять нечто значительно большее — престол. Придя к власти, он немедленно созвал к себе вснх царевичей и за один раз всех их уничтожил, не пощадив даже 8-месячного брата. Русская летопись сообщает, что он убил 12 братьев. При этом он боялся не столько самих царевичей, сколько тех феодальных групп, которые могли любого их них без особых затруднений сделать ханом.
  Убийство Бирдибеком всех своих братьев привело к отсутствию прямых наследников золотоордынского трона. После смерти Бердибека не осталось никого из представителей правившей в Золотой Орде династии, восходящей по прямой линии к внуку Чингизхана. Началась смута. За 20 лет междоусобной войны на престол претендовало более 20 ханов, причём имена некоторых из них известны только по найденным монетам. Огромное, мощное, казавшееся несокрушимым государство, на глазах разваливалось.

***

  Именно в то время на первые роли вышел Мамай. Он занимал при Бердибеке должность беклярибека, высшую в государстве, да к тому же был женат на дочери хана. В Золотой Орде после хана по рангу следовали везир и беклярибек. Везиру подчинялся диван из нескольких палат во главе с секретарями. Диван — это государственный совет, состоявший из членов царственной династии (огланы-царевичи, братья или другие мужские родственники хана), крупных феодалов-князей, высшего духовенства, больших военачальников. Беклярибеку подчинялись: верховный суд, внешняя политика, армия, четыре улусбека, которым подчинялись 70 темников во главе областей, а им, в свою очередь, правители районов и городов (тысячники).
  Сам Мамай не принадлежал к роду Чигизидов, а законными правителями в Золотой Орде и других монгольских государствах считались лишь те, кто по прямой линии родства восходил к Чингизхану. Поэтому он предпочёл, во избежания излишних страстей вокруг вопроса о престолонаследии, протолкнуть на трон свою марионетку, управляя за его спиной. К слову сказать, также поступил и в Хорезме Тимур.
  После смерти Бердибека (август 1359) на престол сел Кульпа (август 1359 — январь 1360), неизвестного происхождения, то есть самозванец. Он убил часть верных прежнему хану эмиров, а против остальных начал войну. Одним из таких эмиров был Мамай, который тем временем захватил власть на правобережье Волги. Затем ханом был, опять-таки самозванец, выдававший себя за сына Джанибека, Наврус (январь 1360 - июнь 1360), который убил Кульпу. Наврус, в свою очередь, был свергнут в результате заговора и убит представителем кок-ордынских Джучидов Хызром (в русских летописях — Хидырь), который правил до августа 1361 года, когда был, по установившейся традиции, убит. Убил его родной сын Тимур-ходжа.
  Первым марионеточным ханом при Мамае стал Абдуллах (не то сын, не то внук Узбека), правивший с 1361 по 1369 годы. В 1361 году Мамай выступил против Тимур-ходжи, вынудил его бежать и вскоре Тимур был убит. Он правил всего две недели. Мамай с Абдуллахом ушли в принадлежащий Мамаю улус Крым, где стали накапливать силы для решительного удара и захвата столицы. Сидевшие в Сарае феодалы обратились за помощью в Кок-Орду, где у власти также находились также представители династии Джучидов, но другой её линии, ведущей начало не от Батыя, а от Орды, старшего сына Джучи. В результате в Сарае оказался Ордумелик, который, правда, был там всего около месяца.
  Появление на сарайском престоле представителя Кок-Орды пришлось не по душе многим золотоордынским феодалам. Причиной этого были не только их сепаратистские планы, но и сложившаяся историческая традиция. Согласно её государство Золотая Орды (Улус Джучи) состояло из двух крыльев: правого — Ак-Орда (Белая Орда, Улус Бытыя со столицей в Сарае на Волге) и левого — Кок-Орда (Синяя Орда, Улус Орды-Эджена со столицей в Сыгнаке на Сырдарье). Причём, главенствующую роль всегда играла Ак-Орда, и правившие здесь ханы династии Батыя назначали и утверждали ханов Кок-Орды. Ханы Узбек и Джанибек продолжали пользоваться этой привилегией. В итоге местная аристократия, недовольная появлением на сарайском престоле представителя Кок-орды, выдвинула нового претендента на верховную власть — Кильдибека (октябрь 1361 — сентябрь 1362). Русские и восточные источники единодушно утверждают, что он был самозванцем, выдававшим себя за сына Джанибека.
  Кильдибек погиб в сражении с Мюридом (сентябрь 1362 — 1363), сыном ханом Хызры. Тем временем из Крыма подошёл Мамай. Столкновение войск Мюрида и Мамая не принесло никому окончательной победы. Мюрид вынужден был отойти на левый берег Волги в Сарай ал-Джедид, уступив правобережные улусы Мамаю. В результате под его контролем оказались все степные пространства от Крыма до Волги.
  После этого в Сарае ал-Джедиде сидело ещё 14 ханов, пока окончательно не утвердился Тохтамыш, потомок Джучи. За это время Мамай трижды на короткое время захватывал Сарай ал-Джедид. Он всеми средствами стремился стать единовластным хозяином всей территории государства. В результате его мятежа Золотая Орда раскололась две враждующие части, границей между которыми стала Волга. Районы между Волгой и Доном, Северный Кавказ, Причерноморские степи и Крым находились под властью Мамая и его марионеток. Левобережье со столицей государства Сараем ал-Джедид и прилегающими к нему районами составляло противовес Мамаю.
  Каждый хан, сидевший в Сарае, требовал, чтобы русские князья являлись к нему за ярлыком. Некоторое время так и было, но ханы менялись так быстро, что в Орду перестали ездить. Мамай, занятый междоусобицей в Золотой Орде, с 1361 по 1373 годы ни разу не пытался организовать военных акций против Руси, предпочитая действовать исключительно с помощью послов. Московский князь успешно использовал такую ситуацию для упрочения своего положения, причём, не последнюю роль в этом играли многочисленные подарки самому беклярибеку и его окружению. В отношениях между московским князем Дмитрием Ивановичем и Мамаем до лета 1374 года не было каких-либо серьёзных конфликтов, которые, постепенно назревая, могли бы привести к резкому и неожиданному разрыву. Наоборот, московские князя вполне устраивала сложившаяся в 60-е годы практика отношений с Мамаем, которые сохраняли видимость мирных и даже дружелюбных, поддерживаясь поездками в Орду и поднесением даров. Так получалось не только вследствие умелой дипломатией, но и занятостью Мамая попытками объединить Золотую Орду под своей властью. Такая ситуация была явно на руку русским князьям, и потому сам Дмитрий был заинтересован в его возможно более долгом сохранении, а не в переходе к открытой конфронтации.
  Нападение Мамая на Рязань в 1373 году было немотивированным. А о причинах резкого обострения отношений Мамая и князя Дмитрия можно строить только версии, поскольку летописи этого не объясняют. В 1374 году ситуация для Мамая ухудшилась, и он мог потребовать от московского князя большего «выхода» или участвовать своими полками в борьбе за ордынскую столицу, а тот отказался. Начиная с 1374 года обострение между Москвой и Мамаем стало нарастать и закончилось Куликовской битвой. Великий князь Дмитрий почувствовал силу и твёрдо решил не уступать монголам. Возможно, он полагал, что постоянная смута в Золотой Орде ослабило её в достаточной степени.
  Возможно, Мамай предполагал и дальше управлять Русью с помощью послов. Когда начался конфликт с московским князем, Мамай направил значительное посольство в Нижний Новгород. Он хотел наказать Дмитрия Ивановича за неповиновение, лишив его великого княжения, и выдать ярлык на владимирский стол Дмитрию Константиновичу Суздальскому. Однако тесть московского князя от этих интриг отказался. В результате сопровождающий посольство отряд был перебит, посол арестован. Мамай понимал, что русские взбунтовались. А монгольский принцип был в этом отношении прост: любое сопротивление подавляется немедленно и беспощадно. Мамай с неизбежностью начал готовить карательный поход.
  Для ослабления влияния московского князя Дмитрия Мамай снаряжает второе посольство с той же целью в 1374 году, но теперь к тверскому князю Михаилу Александровичу. Тот не заставил себя долго уговаривать и принял ярлык на великое княжение. В результате Мамай достиг желанной цели: Дмитрий формально был лишён великокняжеского стола, что, естественно, вызвало военный конфликт между ним и Тверью. Тверской князь напал на Торжок и Углич, но это вызвало поход против него почти всех северо-восточных князей. Михаил вынужден был признать себя младшим братом московского князя и согласиться участвовать в войнах московского княжества с Ордой, как в оборонительных, так и наступательных.
  С 1374 года события начинают приобретать всё более напряжённый характер, причём Дмитрий Иванович явно не пугает возможный крупный конфликт, больше того, он сознаёт его неизбежность и готовится к нему. Об этом можно судить хотя бы по тому, что московский князь не придерживается позиции пассивного ожидания, а переходит к активной обороне, основу которой составляет недопущение врага на свою территорию.
  Политический и военный опыт Мамая позволил ему оценить мощь Дмитрия Ивановича и начать всестороннюю военную и дипломатическую подготовку для решающего удара по окончательно вышедшей из повиновения Москве. Мамай знал о событиях, происходящих на неподконтрольной ему левобережной части Золотой Орды, и о появлении здесь нового сильного соперника Тохтамыша, имевшего к тому же юридические права на золотоордынский престол, поскольку он принадлежал к роду Чингизидов. Появившийся в Сарае ал-Джедиде сильный хан мог заявить о своих правах сюзерена на все земли мамаевой Орды, и попытаться привлечь московского князя в качестве временного союзника в борьбе против Мамая. Поэтому вернуть к покорности русские земли нужно было до того, как начнётся решающая схватка с Тохтамышем.
  После поражения в Куликовской битве Мамай пытался собрать силы для организации нового похода на Русь. Кое-какую рать он собрал, но сражаться пришлось не с русскими князьями. К осени 1380 года Тохтамыш завладел уже всем левобережьем Волги. Затем он переправился на правый берег и встретился с Мамаем на реке Калке. Согласно летописям, сражения как такового не было, так как соратники бердибека присягнули новому хану. Мамай бежал в Крым, где и был убит.
  При Тохтамыше закончился 20-летний период смуты в Золотой Орде, который мог привести к её распаду. Хан сосредоточил в своих руках власть над всеми улусами Золотой Орды, восстановив её былую мощь.
  Уже в 1381 году на Руси появились ханские послы, которые потребовали, чтобы князья явились в Сарай ал-Джедид к Тохтамышу. Князья пограничных княжеств нижегородский и рязанский вынуждены были признать себя вассалами Орды, но Дмитрий Иванович Донской отказался это сделать, поскольку речь шла о восстановлении власти Золотой Орды, о выплате дани и несении повинностей в тех размерах, которые существовали до ордынской смуты. То есть вся борьба с Мамаем оказывалась напрасной.
  Тохтамыш стал тайно готовить поход на Русь. В 1382 году он внезапно вторгся в русские земли. В Москве, узнав о нашествии, не знали как поступить и стоит ли сопротивляться. Великий князь покинул столицу и отправился в Кострому, чтобы, согласно некоторым летописям, собрать военные подкрепления. Оборону города возглавил приглашённый москвичами князь Остей — внук великого князя Литовского Ольгерда, сын не то Андрея Полоцкого, не то Дмитрия Брянского. Тохтамыш осаждал Москву три дня, и с помощью обмана в конце-концов захватил её. Город подвергся полному разгрому и грабежу, от 12 до 24 тысяч жителей было убито. Затем последовало разорение Владимира, Переяславля, Юрьева, Звенигорода, Можайска, Рязанской земли.
  После похода на Москву Тохтамышн задержал на долгое время в своей ставке в качестве почётных заложников сыновей всех русских великих князей: Василия Дмитриевича Московского, Александра Михайловича Тверского, Василия Дмитриевича Нижегородско-Суздальского, Родослава Ольговича Рязанского. Причем московскому княжичу было только 12 лет.
  Вассальные отношения Руси по отношению к Золотой Орде были восстановлены. Дань продолжалась выплачиваться, хотя и не так регулярно. Казалось, Руси вовек не освободится от ордынского ярма. Но неожиданно пришла помощь с юга. Золотая Орда была основательно потрясена, Тохтамыш лишился престола. Как говорится, кто его породил, тот его и убил. Это был знаменитый и непобедимый Тимур.

***


  Тимур не проигрывал сражений. Он был как всесокрушающий ураган, проносившийся через горы, степи и пустыни, сея смерть и неслыханные опустошения. Один за другим падали крупнейшие города Востока: Дели, Кабул, Шираз, Багдад, Дамаск, Антиохия, Алеппо. На севере он дошёл до Ельца, но дальше в русские земли не вторгался. Лучше и не думать о том, что ждало бы Русь, если бы это случилось - хуже, чем при Батые. В 1383 году Тимур совершил поступок, ярко характеризующий его жестокость. Во время очередного восстания против него, он захватил Исфизар, город к югу от Герата (Афганистан), и много жителей попали в плен. Вместо того, чтобы казнить их на месте, Тимур решил дать пример, доказывающий, к чему может привести восстание. Он построил башню из ещё живых пленников. «Почти 2000 рабов были уложены один на другого живыми вперемежку с камнями и кирпичами, чтобы их жалкие останки могли служить памятником, предостерегающих остальных от восстаний», - написал Шарафаддин Язди, персидский историк. Воодушевлённый этим зверством, Тимур повёл армию в 100000 человек в Систан, юго-западную провинцию Азербайджана. Зарандж, её процветающая столица, оказал ожесточённое сопротивление. Тимур опустошил город, не оставив ни дерева, ни стены, и полностью уничтожил его так, что не осталось и следа. Мужчины, женщины и дети были перебиты до последнего, от стариков до младенцев в колыбели. Мельницы, поля и, что хуже всего, каналы и арыки были уничтожены. В самое короткое время пустыня вернулась, и пески поглотили всё. Некогда зелёная провинция превратилась в Дешт-и-Марго - Пустыню смерти.
  Тимур родился в апреле 1336 года в городке Кеш на юге нынешнего Узбекистана. Тимур означает «железо». На Западе грозного завоевателя называли Тамерлан. Тимур не был Чингизидом, поэтому не принимал ханского титула и довольствовался званием «великого эмира» — ханами при нём считались потомки Чингизхана Суюргатмыш-хан (1370—1388), а затем его сын Махмуд-хан (1388—1402). Владения Тимура простирались от Гоби до Мраморного моря и от Иртыша до Ганга, а его столица Самарканд был центром просвещения, промышленности, наук и искусств.
  Тохтамыш вёл свою родословную от Тука-Тимура, сына Джучи, старшего сына Чингизхана. Его отец был Туй-Ходжа, правитель Мангышлака и влиятельный чиновник, при Урус-хане. После того, как Туй-Ходжа был казнён по приказу Уруса за неповиновение, молодой Тохтамыш, опасаясь за свою жизнь, в 1376 году бежал в Самарканд, столицу Тимура.
  Тимур использовал Тохтамыша как пешку в войне за наследство против хана Белой Орды Уруса. Урус старался расширить границы своей империи, прямо угрожая владениям Тимура, находившимся на юге от неё. Отвлечь Уруса от этих планов, заставить его гасить междоусобицу в Золой Орде можно было натравливая на него Тохтамыша.
  Тимур приютил Тохтамыша, выучил его искусству войны, а во 1370-х годов время от времени помогал ему собрать и вооружить армию. Урус постоянно громил Тохтамыша, которому в очередной раз приходилось бежать под крыло Тимура. Но спустя некоторое время он снова возвращался во главе новой армии. Иногда Тимур даже сражался с ним.
  Действия Тимура принесли успех: Урус-хан был устранён. Он умер в 1378 году, на престол сел его третий сын Тимур-Малик, которого сменил Тохтамыш, вставший во главе Золотой Орды.
  Взаимоотношения Тимура и Тохтамыша были весьма своеобразными. Сначала Тимур помог Тохтамышу спастись от смерти и более того, стать ханом Золотой Орды. А затем хан Тохтамыш решил забрать часть земель Тимура, полагая, что с ним нечего считаться, поскольку Тимур был хоть и влиятельным, но всего лишь эмиром и не был голубой крови, то есть Чингизидом.
  Тохтамыш в 1386 году захватил Тебриз, столицу Азербайджана и тем самым вступил в прямое соперничество с Тимуром, который также нацелился на этот город. Не в характере Тимура было оставлять вызов без ответа. Неспособность дать решительный ответ, по его мнению, означало бы признание собственной слабости и приглашение к новым атакам.
  Тебриз (сейчас в Иране) был одним из крупнейших городов в мире за пределами Китая. Он стоял на пересечении самых оживлённых международных торговых путей. Тебриз был фантастически богат. Караваны постоянно передвигались по дороге на Хорасан (историческая область, включавшая территории нынешних Ирана, Афганистана, Узбекистана, Туркмении и Таджикистана с городами Самарканд, Бухара, Балх, Герат, Мерв, Нишапур), которая начиналась в Багдаде и вела до самой границы с Китаем. Другие караваны прибывали из Каира, Константинополя и Трапезунда на западе, из Дамаска, Антиохии (третий по значению город в Римской империи после Рима и Александрии) и Алеппо в Сирии. Пилигримы и торговцы путешествовали по хорошо утоптанной дороге из Мекки на север, к Багдаду и Тебризу. Из Индии прибывали ещё более диковинные торговцы, которые двигались по суше из порта Ормуз (когда читаешь про все эти города, караваны, торговые пути, отчётливо осознаёшь, каким же медвежьим углом, да ещё и небольшого размера, была в то время Русь).
  Тохтамыш привёл армию в 90000 человек, и как описывал Ядзи, они «разграбили город и творили всевозможные жестокости и мерзости. Опустошение было всеобщим, и все богатства, диковины и редкости вывозили целые шесть дней».
  Зимой Тимур получил новую тревожную для него новость. Тохтамыш совершил ещё одну вылазку в стратегически важный район Дербента на западном берегу Каспийского моря. Это был коридор, связывающий только что приобретённые владения Тимура — нынешние Грузию, Армению и Азербайджан — с севером. Часть авангарда Тохтамыша была захвачена, но не убита, а отправлена назад к хану с письмом от Тимура, в котором он напоминал Тохтамышу о своей прежней помощи.
  В самом конце 1387 года Тимур праздновал мирную капитуляцию богатую столицу Персии Шираза (на юге нынешнего Ирана). В это время из Самарканда пришли ужасные вести: Мавераннахр (то есть империя Тимура с городами Самаркандом, Бухарой, Хивой) был атакован. Вражеские силы окружили Бухару. Была разграблена долина Кашкадарьи, где родился Тимур.
  Это был тяжёлый удар. К середине 1380-х годов Тимур правил или хотя бы завоевал земли, простирающиеся на запад от Самарканда до Грузии и пределов Оттоманской империи. Хотя большинство этих территорий приходилось время от времени покорять снова, именно Тимур и никто другой мог сказать, что они ему принадлежат. Но пока он завоёвывал новые земли, его противник совершил молниеносный набег туда, где его совершенно не ждали. Самарканд, столица империи, оказался под угрозой. Это был самый серьёзный вызов, с которым когда-либо сталкивался Тимур.
  Теперь Тимур столкнулся с противником совсем иного масштаба, чем все, с кем он сталкивался и кого громил. Сын обратился против приёмного отца. Хан Золотой Орды жаждал войны. Хотя Тохтамыш долгое время пользовался гостеприимством Тимура, он вполне резонно мог считать Тимура самозванцем, в лучшем случае мелким князьком. Также Тохтамыш относился и к Мамаю, который, как и Тимур, не был Чингизидом, и потому никогда не мог быть законным ханом.
  Тохтамыш быстро забыл, как щедро одарил его Тимур, когда оборванный беглец в 1376 году прибыл к его двору, как финансировал его неоднократные походы с целью отвоевать ханство и даже сам сражался бок о бок с ним, чтобы посадить Тохтамыша на трон. Такую неблагодарность Тимур не мог простить. Тохтамыш всё время пытался продвинуться на юг, в земли, на которые он не имел права претендовать.
  С точки зрения Тимура война с Тохтамышем становилась совершенно неизбежной. Его северный сосед мог свободно атаковать Мавераннахр, поскольку монгольским ордам постоянно требовалась новая добыча. Тохтамыша следовало нейтрализовать и уничтожить.
  Осенью 1388 года Тимур вернулся в Самарканд и начал готовиться к походу против Тохтамыша. А зимой пришли новые неожиданные известия. Несмотря на скверную зимнюю погоду Тохтамыш во главе многочисленной армии перешёл Сырдарью снова вторгся в Мавераннахр. Тимур решил немедленно выступить, хотя советники предлагали дождаться весны. Армия Тимура встретила авангард Тохтамыша и отбросила его обратно за Сырдарью. Вскоре начался сильный буран, лошади вязли в снегу, и войска вернулись домой.
  В январе 1391 года Тимур с армией в 200 000 человек выступил на север. Он двигался через территорию нынешнего Казахстана. К апрелю добрались до гор Улытау. Поход был трудным, через три месяца начались проблемы с едой. Тимур устроил грандиозную охоту и мяса стало вдоволь. Постепенно войска дошли до реки Тобол, притоке Иртыша. 11 мая армия подошла к реке Урал, а ещё через неделю до реки Самара. Армия всё ещё не встретилась с Тохтамышем. Время означало для Тимура всё, так как он должен был навязать бой Золотой Орде или привести свою армию в обитые земли до окончания лета. Задержки были самым надёжным оружием Тохтамыша, и он умело им пользовался.
  Наконец, конные разъезды стали натыкаться на арьергард ордынцев. Отступая на север Тохтамыш опустошал землю позади себя превращая её в выжженную пустыню.
  Наконец, в июне армии сошлись. По некоторым данным у Тимура было 150 тысяч против 200 тысяч воинов у Тохтамыша. Битва произошла между нынешними Самарой и Чистополем, в Татарстане. В какой-то момент Тохтамыш бросил свою армию и бежал с поля боя. В панике вся армия обратилась в беспорядочное бегство под напором войск Тимура. Историк Язди писал, что воины гнались за противником «на протяжении 40 лиг, и ничего нельзя было видеть, кроме рек крови и равнины, покрытой мёртвыми телами».
  Добыча была огромной. Самые бедные войны получили столько лошадей, что не могли пригнать их в Самарканд. Те, которые не были убиты на месте, попали в рабство. На место Тохтамыша в Орде появились другие правители.
  В 1392 году Тимур отправился в очередной поход и дошёл до Багдада, который сдался без боя. В 1394 году до него дошли вести, что Тохтамыш снова собрал армию и заключил против него союз с султаном Египта.
  Тимур перезимовал возле Каспийского моря. Никогда со времён Чингизхана в том районе не появлялась столь огромная армия. Правый фланг стоял на берегах Каспия, а левый достигал подножия гор Эльбурса, что в нынешнем Иране. Тимур прошёл через Дербентский проход, пересёк Грузию и вышел на территорию нынешней Чечни. В апреле 1395 года на реке Терек недалеко от нынешнего Грозного Тимур настиг своего врага.
  Состоялась битва, в которой войско Тохтамыша потерпело поражения, а сам хан сбежал. На следующий год он захватил Крым и лишь в 1398 году был разбит другим претендентом на трон Золотой Орды Едигеем, после чего бежал в Литву к князю Витовту. В 1406 году, уже после смерти Тимура на реке Тара, вблизи её впадения в Иртыш , он снова сразился с Едигеем, потерпел поражение и был убит в поединке с победителем.
  После сражения на Тереке Тимур в преследовании Тохтамыша двинулся на северо-восток к Астрахани, а затем на север к Сараю ал-Джедиду. Как сообщали арабские источники, это был огромный город с множеством жителей. Базары были набиты металлическими изделиями, кожами, шерстью, зерном, лесом и рабами. Город был сожжён дотла. Решив добиться того, чтобы Тохтамыш больше никогда не стал военной угрозой, Тимур видел единственный путь к этому в разорении торговых и промышленных центров Золотой Орды. Большую армию могло содержать только процветающее государство, а процветание зависело от торговли. Тимур двинулся в направлении Москвы и дошёл до Ельца (353 км от Москвы), который полностью разрушил. Москва ему была не нужна. Он разграбил Дамаск, Багдад, Алеппо, Герат, и что после этого он забыл в ничтожной и грязной деревушке, именуемой Москва? Те же самые соображения несколько лет спустя спасли Европу. После сокровищ Дели не нужны были Тимуру захолустные нищие Вена и Рим.
  Когда армии Тимура повернули на юг в более тёплые и приятные места, за его спиной осталась опустошённая Золотая Орда, разодранная на части междоусобной борьбой. Арабский историк Ибн Арабшах (1392-1450) описывал, как некогда могучее ханство стало «пустыней и пустошью, жители разбежались, рассеялись, исчезли и погибли. Сарай ал-Джедид был восстановлен в 1402 году, но уже никогда не смог достичь прежнего великолепия и блеска.
  Тохтамыш в 1396 году захватил Крым, а в 1398 году был разбит другим претендентом на трон Золотой Орды Едигеем, после чего бежал в Литву к князю Витовту. В 1406 году он снова сразился с Едигеем, потерпел поражение и был убит в поединке с победителем.
  Эмир Едегей предпринял попытку восстановить Улус Джучи. Управляя страной от имени ханов Шадибека (1400-1407), Булата (1407-1411) и в начальный период правления Тимура (1411-1412), он добивался на короткое время относительного единства страны. Однако постоянная политическая оппозиция в лице Тохтамыша, а после его гибели в 1405 году, его сыновей, не позволила эмиру добиться прочных результатов. Более того, в одном из междоусобных столкновений он в 1419 году погиб.
  С этого времени Орда как единое государственное образование фактически перестает существовать, начался активный процесс её распада. В 20-е годы XV века от Орды отпадают восточные владения: образовываются Сибирское, Казахское, Узбекское ханства и Ногайская орда. На протяжении 1438-1445 годов свергнутый хан Улуг-Мухаммед ведёт самостоятельную политику, которая завершается появлением на карте Восточной Европы самостоятельного Казанского ханства. С событиями 1445 года исследователи связывают организацию Касимовского ханства. В 1460-е годы начинается активная борьба за самостоятельность Крымского и Астраханского улусов, продолжающаяся с разной интенсивностью и переменным успехом вплоть до 1502 года. Самым крупным осколком Улуса Джучи оказывается Большая (или Великая) Орда, занимавшая кочевья от Днестра до левобережья Волги. Однако с 1456 года, с потерей Ак-Кермана, который захватили турки, татары Большой Орды не рискуют кочевать даже в правобережье Днепра. Не часто они появляются и в левобережье Волги.
  Золотая Орда раскололась на несколько частей, её величие осталось в прошлом, а Улус Джучи в итоге стал частью России и исчез навсегда.  

Было ли образование Московского царства случайностью


  При изучении истории возникновения Московского царства нас интересует не какое-то абстрактное государство со столицей в Москве, а именно то, реальное Московское царство, которое образовалось в XV веке с его внутренней и внешней политикой, взаимоотношениями власти, Церкви и народа, системой законодательства, психологией населения.
  История нашей страны берёт своё начало с переселения славян с Дуная на территорию нынешней России. Перемещение народов вещь обыденная в древней истории. Земли на востоке Европы были свободные, и рано или поздно здесь обосновались бы какие-нибудь народы. Это мог быть кто угодно, но оказались именно славяне. Возможно, в этом была какая-то закономерность, но мы её никогда не узнаем, ввиду отсутствия достаточного количества данных о жизни народов в древний период, поэтому воспринимаем это событие как случайность.
  К приходу славян на этих землях жили и другие народы. По соседству с древними славянскими племенами лесной полосы в районе Валдая, Верхней Волги, между Волгой и Окой и дальше на восток, север и запад обитали племена, которые впоследствии оформились как восточно-финские, литовские и разные другие. Часть же этих племён, особенно в районе верхней и средней Оки, верхней Волги, в области Ильменя и Волхова, на Валдае, впоследствии ославянилась, обрусела. Так, например, уже в летописные времена мордва и мари — ближайшие родственники мери — оформились в приволжские финские народы, а меря обрусела, так же, как обрусели мурома, весь (финны) и голядь (литовцы).
  В некоторых местах произошла замена древних языков населения края русской речью, в других — появилось русское население, смешавшееся с местным и передавшее ему свой язык и обычаи, восприняв, в свою очередь, многое и от местного населения. На берегах Ильменского, Чудского, Ладожского и Белого озёр, на среднем течении Дона и Западной Двины славянское население стало преобладающим лишь в VI – VIII веках.
  В течение VII-X веков славяне расселяются на север и на восток. Шли, в основном, по рекам. Ловать привела к Ильменю, Великая — к Чудскому озеру, в землю чуди. По Волхову и восточному берегу Чудского озера славяне пришли к Ладоге, по Мсте — к Белоозеру, в земли веси, по Мологе и Волге — в Ростовскую землю, в землю мери, по Оке — в землю муромы, по Луге — в землю води. На север шли кривичи и словене, на северо-запад — полочане, ветвь кривичей, на восток — кривичи, вятичи, радимичи и северяне.
  Вятичи двигались вдоль Оки. Они населяли территории нынешних Тульской, большую часть Орловской и Московской областей и часть Смоленской. Позднее вятичской стала и Рязань. Вятичи — одно из наиболее отсталых и консервативных русских племён, обособленное существование которых продолжалось до XII века, когда они были включены в политическую жизнь древнерусских княжеств. Места их проживания были небезопасными для пришельцев, что делало маловероятным миграцию через их земли с киевского юго-запада в ростовский северо-восток.
  Процесс складывания славянства состоял из двух этапов. Вначале наблюдается схождение языков, их сближение. Затем, в период расселения славян, начинается расхождение и создаются условия для изолированного развития, хотя схождение и не прекращается вовсе. Потом наступает время складывания первых государств, и, следовательно, слияние преобладает над расхождением. Этот процесс свойственен не только славянам, но и всем другим народам, и германцам, в частности.
  А была ли славянская раса? Профессор истории ЛГУ Владимир Васильевич Мавродин (1908-1987) писал: «Славянство сложилось на территории распространения различных расовых типов, и если обратиться к погребениям восточных славян IX-XII веков, то, естественно, перед нами выступят различные физические особенности населения одной и той же области. В славянских погребениях той поры находят черепа и брахикефалов (круглоголовых) и долихокефалов (длинноголовых), высоких и низкорослых людей и т.д и т.п. Ни о какой единой расе восточных славян, конечно, не может быть и речи» («Древняя Русь»). Добавим, что по подобным причинам не может быть и единой расы, например, германцев.
  Интересное замечание делает Мавродин о якобы характерном светловолосом типе славян: «Говоря о распространении темноволосых и темноглазых, светловолосых и светлоглазых элементов среди древнерусского населения и учитывая исторические условия и современное распространение обоих типов, следует отметить локализацию первого типа на юге и юго-западе, а второго — на северо-западе, севере и северо-востоке и постепенное усиление и распространение первого».
  Восточные славяне, как и другие народы, подвергались нашествию кочевников. В начале, с VI по VIII века это были авары, а с VIII века вся восточная группа славянских племён — поляне, северяне, вятичи и радимичи оказались под властью Хазарского каганата. Какой характер носило это владычество? Примитивная хазарская держава ограничивалась лишь сбором дани с покорённых славянских племён, которые в остальном жили самостоятельной жизнью. Но от хазар была и польза. Хазарский каганат служил связующим звеном между Востоком и Русью и способствовал восприятию ею некоторых элементов высокой культуры стран и народов Востока. Вторжение очередных кочевников ослабило каганат, и славяне постепенно перестали платить ему дань. Затем на развалинах хазарского каганата начало создаваться другое государственное объединение, названное впоследствии Киевской Русью.
  Расселение славян в Восточной Европе имело свою особенность: оно проходило без каких либо столкновений с местным населением. Следовательно, у славянских племён не вырабатывалась воинственность. В Европе же часто один пришедший народ воевал с местным. Кто оказывался сильнее, тот и оставался на спорных землях. Таким образом шёл отбор наиболее агрессивных народов. Возможно, этим и объясняется более миролюбивых характер славян по сравнению, например, с германскими племенами.

***

  К первой половине IX века на необозримых пространствах Восточной Европы раскинулись поселения славянских племён, говоривших, с учётом разных диалектов, на едином языке. У каждого своё княжение, свои князья, которые стерегли свою землю и своё племенное княжение. Они опирались на родоплеменную рать, порождены ею, тесно связаны с советом племенных старейшин, с вечем (сходом) племени, на котором сообща решали вопросы.
  Племенные княжества носили различный характер. Одни из них соответствовали племенным землям, как это было у древлян, радимичей, вятичей. Другие представляли собой сложные межплеменные политические объединения или создавались на части территории данного племени. Племенные отношения постепенно распадались, одновременно шёл распад племенных территорий и формирования межплеменных политических образований. Племенные княжества носили различный характер. Одни из них соответствовали племенным землям, как это было у древлян, радимичей, вятичей. Другие представляли собой сложные межплеменные политические объединения или создавались на части территории данного племени. Племенные отношения постепенно распадались, одновременно шёл распад племенных территорий и формирования межплеменных политических образований.
  Арабские писатели упоминали о трёх центрах Руси: Куяве, Славии и Артании. Что касается Артании, то многие исследователи помещают её на Тамани или в Крыму. Куява — это Киев, Славия — область ильменских словен. Таким образом, в IX веке Русь является страной с тремя политическими объединениями: северо-западной Славией, южной Приднепровской Куявой и юго-восточной Артанией. Каждое из них, согласно арабским и персидским источникам, имело своего «царя» и вело самостоятельную политику.
  Об этом времени летописи упоминают о двух группах восточных славян в соответствии с тем, кому они платили дань. Первая группа племён — юго-восточная: поляне, северяне, радимичи и вятичи. Они платили дань хазарскому кагану, их объединила борьба с хазарами. Словене, кривичи, чудь, меря и весь составляли вторую группу — северо-западную, они платили дань варягам, борьба с которыми объединила эти племена в первое примитивное полугосударственное образование на берегах Волхова и Ильменя, у Ладожского моря и на побережье Финского залива. Эти две группы племён и составили основу будущего государственного объединения восточных славян.
  Цепочка российской государственности тянется от Новгорода, который, как следует из летописи, для управления своими землями пригласил людей со стороны, варягов. В пределах будущей России норманны (варяги) впервые появились в конце VIII века. Одновременно грабители-насильники и торговцы, они через озеро Ильмень, пробирались по его притокам до Волги и спускались на своих ладьях по этой многоводной реке, посещая земли болгар и хазар — незадолго перед тем основанный Хазарский каганат. Хазары дорожили обменом товаров с далеким Западом и не только охотно принимали норманнских купцов у себя дома, в Итиле, но и сами выезжали к ним навстречу, привозя в Болгарию произведения мусульманского Востока. Норманны на берегах Ильменя основали большую колонию, силою подчинив себе местное население: летописных словен, кривичей, чудь и даже мерю, жившую много дальше на восток. Прочно осев здесь, норманны сделались хозяевами Великого Водного пути, могли держать под своим контролем проезд на Волгу и в то же время поддерживать связь с родиной, чему способствовало также основание, на полдороге в Швецию, укрепленного города Альдаген (близ устья Волхова на месте нынешней Старой Ладоги). Это полуразбойничье гнездо проявляло, однако, некоторый уклон к торговле, а их вожак носил титул хагана - по всей вероятности, под влиянием частых сношений с хазарами.
  Об обстоятельствах призвания варягов читаем у Беляева: «Новгородское вече, в 862 году решив пригласить князей, имело в виду только водворение порядка и тишины, нарушенных внутренними раздорами, но отнюдь не изменение старинного своего устройства; именно с этой целью и обратились за князьями не в какую-либо другую сторону, а в знакомую Скандинавию, к варяго-руссам. Этому много способствовало и то ещё, что часть этого племени жила уже в новгородских пределах и имела здесь город Старую Руссу. Так как эта часть участвовала на вече, то, конечно, и посоветовала обратиться к родному племени, у которого общественное устройство было одинаково с новгородским и власть княжеская существовала рядом с властью веча. Верховная власть у варягов была в руках веча, которое собиралось в городе Упсале, князья же управляли с его согласия; их дело было творить суд и расправу. Области у варягов управлялись своими выборными или местными владельцами. И варяго-руссы, и новгородцы отличались удальством, и те, и другие занимались торговлей. Варяго-руссы ежегодно ездили через Новгород, а новгородцы, в свою очередь, ездили к варягам для продажи греческих и азиатских товаров. Стало быть, новгородцы обращались за князем к такому племени, которое было одинаково с ним по устройству, по характеру, а через это, естественно, они менее рисковали потерять свою самостоятельность: князь по переселении находил ту же среду, какую и оставил, и народ пригласивший не изменял своим старым обычаям» («Лекции по истории русского законодательства»).
  Таким образом, новгородцы обращались к варягам, как к племени отчасти родственному. Почему же новгородцы решили пригласить иноземцев? Почему славяне добровольно уничтожали своё древнее народное правление и требовали государей от варягов, которые были их неприятелями, поскольку делали набеги и собирали дань? Николай Михайлович Карамзин (1766-1826) предложил такую версию. Варяги, овладевшие землями чуди и славян, правили ими без угнетения и насилия, дань брали посильную, но, при этом, они были образованнее других племён. Варяги (норманны) господствовали на морях, имели сношения с Византией, поэтому многое могли перенять у народов, более развитых. Соответственно, они могли сообщить славянам и финнам «некоторые выгоды новой промышленности и торговли, благодетельные для народа». Карамзин предполагал, что славянские бояре, недовольные властью завоевателей, которая уничтожает их собственную, настроили народ против варягов и прогнали их. Но своими начавшимися распрями обратили свободу в несчастье, не сумели восстановить древних законов и ввергли народ в междоусобицу. «Тогда граждане вспомнили, может быть, о выгодном и спокойном правлении норманнском: нужда в благоустройстве и тишине велела забыть народную гордость, и славяне, убеждённые — так говорит предание — советом новгородского старейшины Гостомысла [точно не известно, означает ли слово «Гостомысл» имя человека или нарицательное обозначение того, кто «мыслит», то есть сочувствует «гостям»] потребовали властителей от варягов» («История государства Российского, т.1, гл. IV»). Таким образом, вполне вероятно, что славяне новгородские, кривичи, весь и чудь просто пригласили к управлению более подготовленных людей, подобно тому, как сейчас некоторые компании приглашают известных своей эффективность управленцев из других стран.
  Кроме того, варяги, как профессиональные войны, могли обеспечить и защиту городов, и безопасность торговых путей. За это им новгородцы и платили. О каких-то завоеваниях норманнских на Руси нет оснований утверждать, поскольку они не принесли ни свой язык, ни своей языческой веры, ни своих обычаев. А вот во Франции они основали своё государство — Нормандию, но, правда, говорить стали на старофранцузском языке. Но затем они завоевали Британию, и свой язык уже не меняли. Аристократия стала на островах норманнской и говорила на французском языке, остальная часть населения — англо-саксы — продолжала говорить на своих германских диалектах. Со временем оба языка перемешались, и образовался современный английский.
  Надо отметить, что традиция приглашать князей со стороны сохранялась в Новгороде до его присоединения к Московскому княжеству.
  Предводитель варягов Рюрик — личность легендарная, и был ли он в действительности, неизвестно. Реальной личность был Олег, воевода Рюрика и опекун его сына. В 882 году он с варягами, чудью, словенами, мерей, весью и кривичами спустился вниз по Днепру, захватил Смоленск и Любеч, добрался до Киева, убил правивших там Аскольда и Дира и сел княжить.
  Откуда пришли в Киев Аскольд и Дир, были ли они выходцами из колонии варягов на Ильмене и покинули её, не поладив с товарищами, как это можно предполагать, если руководиться летописью, или это были пионеры, посланные самой колонией, - судить трудно за отсутствием точных данных.
  Как бы то ни было, Аскольд и Дир появились в Киеве, овладели им (около 850 - 855 годов) и в 860 году совершили свой набег на Константинополь - первое отмеченное историей вооруженное нападение Руси на греков. Аскольд и Дир пришли на Днепр как грабители и поход свой в Византию они предприняли в тех же целях.
  Олег повёл себя по-другому. Он начал строить города, укрепляя этим свою власть, создавал опорные пункты, чтобы опираясь на них, собирать дань, судить, управлять, набирать воинов для своих дружин. С Олега-то и начинается история русской государственности. Что касается Новгорода и окрестностей, переставших быть резиденцией Олега, то он условился, что эти земли должны платить дань князю за охрану и защиту. Олег назначил в Новгород наместника, и в дальнейшем сохранялась традиция, что великие князья, вначале киевский, а затем владимирский, назначали в Новгород по его согласованию с ним своего князя.
  Зачем Олег с немалым войском отправился на юг — точно неизвестно. Считается, что он двигался по недавно только проложенному пути из «варяг в греки». Тягу Олега на юг, выражавшуюся в перенесении столицы из Новгорода в Киев, часто объясняют естественным стремлением к богатому югу, к пышной и сказочно богатой Византии.
  На юге Руси Олег принялся за объединение под своей властью славянских племён. Он освободил северян и радимичей от уплаты дани хазарам, заменив её своей, более лёгкой. Он брал дань с древлян, воевал с угличами и тиверцами. Однако, вряд ли это было покорение племён, взаимоотношения с которыми заключались лишь в нерегулярном сборе дани и в участии их воинов в походах киевского князя. Скорее, правильнее говорить о союзниках, чем о подданных.
  Русь формировалась как государство не путём вооружённого захвата, а через объединение племён. Варяжские князья были организаторами этого объединения. Это и было основной задачей, для выполнения которой их пригласили северные племена. Олег, а затем и другие киевские варяжские князья делали великое дело: объединяли восточное славянство в единый государственный механизм, создавая условия для укрепления общности языка, быта, культуры. При этом княжеская власть обеспечивала оборону внешних рубежей объединявшихся русских племён.
  Создание государства на Руси проходило иным путём, чем в Европе. Что было типично для германских племён? Племена враждовали, пока одно из них в какой-то момент не оказывалось сильнее других, и его вождь становился во главе всего образовавшегося племенного союза. На Руси племена как славянские, так и другие, расположенные на северо-западе, рано поняли негативные следствия такой вражды, и потому решили объединиться мирным путём, пригласив известных им, хотя всё-таки чужих варягов. В устной договорённости были определены права и обязанности сторон, которые, в основном, соблюдались. На Руси не было сколь-нибудь серьёзных конфликтов между властью и народом. Отсутствие таких конфликтов — это естественное состояние России. Не стоит забывать, что Россия — единое государство, но ведь вполне могло случиться, что на нашей территории существовало бы много государств, как это имело место в Европе. Почему же этого не произошло? Благодаря мудрости наших предков, которые нашли верный путь для объединения разных племён. И дальше вместо покорения, русские князья и цари использовали метод присоединения народов, которые существовали в едином государстве, в то время как европейцы прожили свою историю в бесконечных войнах друг с другом. Начиная от прихода варягов, Россия расширяла свои территории исключительно мирным путём. Исключения были в XIX веке, когда мы в результате политической битвы с Британией, известной как Большая игра, присоединили Среднюю Азию. Но это было результатом соглашения с британцами, фактически разделом мира. Мы договорились, что Памир станет границей влияния: на север— наше, на юг — английское.

***

  В истории России, как любой другой страны, есть ясная логическая последовательность. Первый важный факт в этой последовательности — это приглашения варягов и начало мирного объединения русских племён в единое государство.
  Другим решающим событием является принятие православия. Летопись «Повесть временных лет» описывает, что князь Владимир послал гонцов в разные края, чтобы они посмотрели, где какие есть вероисповедания. Затем он послушал их рассказы и выбрал, наконец, православие. Здесь важно то, что князь решил заменить язычество на какую-нибудь крупную религию из тех, что исповедовали окружающие народы: надо полагать, что про буддизм и индуизм в тех краях в те времена никто не знал. Важно и то, что никто не принуждал Владимира вообще менять свою языческую веру на какую-либо другую.
  Принятие православия для Руси представляется вполне естественным выбором. Эту религию мы взяли из Восточной Римской империи, с которой у русских князей были тесные связи. Византия в те времена была мощной и процветающей империей, а Константинополь — самым богатым городом мира. Византийская империя в ту пору, под управлением императоров из Македонской династии (876 - 1081), вообще находилась в расцвете могущества и блеска. Церковной распре, раздиравшей страну в течение 120 лет и делившей её на два непримиримых, озлобленных лагеря, был положен конец: сопротивление иконоборцев было окончательно сломлено, и указ императрицы Феодоры, вдовы императора Феофила, 19 февраля 843 года о восстановлении иконопочитания даровал стране давно желанный внутренний мир, позволив восстановить также и внешнюю мощь государства. Возвращены были утраченные провинции: в Малой Азии границы снова отодвинуты до Тигра и Евфрата; прогнаны были арабы; Неаполь, Амальфи, Салерно, Гаэта, Венеция на Апеннинском полуострове, хорваты и сербы - на Балканском признавали себя вассалами Византии.
  Установить ещё более тесные связи с таким государством было крайне полезным. С другой стороны, русские князья не раз пытались взять Константинополь, и в военном отношении были вполне на равных с византийскими войсками. Поэтому греки предпочитали заключать с Русью равноправные договоры. Следовательно, не было оснований опасаться, что принятие православия от Византии поставит русские земли под власть византийских императоров.
  Военные походы и торговые поездки в Византию обогатили русских людей в IX - X веках не одними пленниками, заморскими диковинками и ценными тканями: они возвращались оттуда сами духовно пленёнными, под неизгладимым впечатлением высокой цивилизации тогдашней Византии - цивилизации, проявлявшейся, частности, и в тех пышных, торжественных формах, в какие греческие императоры и греческие патриархи облекли христианскую религию. В греческой церкви во время богослужения пришелец с далекого Севера переносился в особый мир. Разве сравнить языческие обряды с ярким образами, стройными напевами, строго выработанному обряду, где все пленяет и зрение.
  Историк Георгий Владимирович Вернадский (1887-1973) полагал, что из соображения независимости выбирать нужно было либо из иудаизма, ибо из православия: «Принятие мусульманства всецело вводило бы Русь в круг арабской культуры, то есть культуры азиатско-египетской. Принятие христианства из Рима, от «немцев», сделало бы Русь страной латинско-европейской культуры. Наоборот, принятие как иудейства, так и православия обеспечивало Руси культурную самостоятельность между Европой и Азией. Политические доводы могли быть приведены одинаково как в пользу иудейства, так и православия» («Начертания русской истории»). Хазары, например, выбрали иудаизм.
  Карамзин, основательно изучивший летописи, понимал, что в них есть определённый вымысел и противоречия. Так же он относился и к Нестеровой «Повести временных лет», но признавал, что зачастую это был единственный источник информации. К описанию принятия православия, данном в «Повести...» он отнёсся с тонкой иронией. Говоря в своей «Истории...» о набожности Владимира, он добавляет: «Но сия Владимирова набожность не препятствовала ему утопать в наслаждениях чувственных». Дальше он отмечает, что помимо четырёх жён, у Владимира, ежели верить летописям, было 300 наложниц в Вышгороде, 300 в Белогородке (близ Киева) и 200 в селе Берестове. Комментируя историю о том, как представители разных религий склоняли Владимира к своей вере, Карамзин пишет, что первыми были представители ислама: «Описание Магометова рая и цветущих гурий пленило воображение сластолюбивого князя». Так что же остановило князя от принятия такой привлекательной религии? Причина была крайне веская: «Но обрезание казалось ему ненавистным обрядом и запрещение пить вино — уставом безрассудным. Вино, сказал он, есть веселие для русских; мы не можем быть без него».
  Летопись приводит интересный диалог Владимира с послами из Хазарии, которые уговаривали его принять иудаизм. Князь их выслушал и задал естественный вопрос: «А где ваша земля?». Проповедники честно ответили: «Бог разгневался на наших отцов и расточил их по странам». На что Владимир разумно возразил: «Вы сами отвержены Богом и расточены, и учите ещё других, или хотите, чтобы и нас Бог отверг и расточил?», и отпустил их восвояси.
  А вот беседа с философом (так в летописи), присланным из Греции (то есть из Византии) князя озадачила. Грек подробно всё рассказал, а затем для убедительности развернул завесу, на которой был изображён страшный суд, где праведники представлены были в веселии идущими в рай, а грешники идущие в вечную муку. Такая картина сильно встревожила Владимира. Грек это заметил и закончил словами: «Если хочешь стоять с праведными, то крестись». Владимир, ещё не решившись окончательно, сказал «подожду немного» и отпустил грека с богатыми дарами.
  Дружина и бояре сказали князю, что каждый свою веру хвалит, и надо бы самим всё изучить. После чего Владимир отправил послов в разные страны, посмотреть богослужения. Карамзин пишет: «Послы видели в стране болгаров [волжских булгар — мусульман] храмы скудные, моление унылое, лица печальные; в земле немецких католиков богослужение с обрядами, но, по словам летописи, без всякого величия и красоты». А в Константинополе послов поразила красота и храма и богослужения и они сказали князю: «Всякий человек, вкусив сладкое, имеет уже отвращение от горького; так и мы, узнав веру греков, не хотим иной». Бояре сослались ещё на бабку Владимира — Ольгу: «Когда бы закон греческий, - сказали они, не был лучше других, то бабка твоя, Ольга, мудрейшая всех людей, не вздумала бы принять его». На том и порешили, и великий князь решился быть христианином. Если верить летописи, то выбор веры решался просто: нравится — не нравится. И если некоторые наши современники стонут, что надо было выбрать вероисповедание Папы Римского и ещё в X веке вступить в дружную семью европейских народов, так вот им и ответ: не нравилась русским людям католическая вера.
  Однако выбор князя Владимира в пользу православия ещё не был окончательным для Руси. После его смерти началась борьба между его сыновьями, и прежде всего, между Ярополком и Ярославом. Ярослав опирался на вярягов, которые по его просьбе прибыли из-за моря. Святополк заключил союз с польским королём Болеславом, на дочери которого он был женат. Ярослав остался верен православию, а Святополк обратился к католичеству и даже был, как утверждают, был одним из соучастников готовившегося заговора по отвращению Руси от «византийского обряда». Поэтому распря между братьями получала, таким образом, гораздо большее значение, чем только семейная усобица. Победа Святополка подчинила бы Русь католическому влиянию.
  Ярослав в, итоге, победил Святополка, но затем ему пришлось воевать с другим братом — Мстиславом Тмутараканским. После неудачных сражений Ярослав согласился на раздел Русского государства в 1026 году. Границей между княжениями братьев служил Днепр. При определённых обстоятельствах, могли возникнуть два государства на Руси. Но судьбе (или Богу) было угодно, чтобы единственный сын Мстислава умер ещё о смерти отца, то есть наследника не было, и после смерти Мстислава в 1034 году Ярослав стал хозяином обеих половин Русской земли. В том же году Ярослав совершенно разгромил печенегов, вновь подступивших к Киеву. С этого времени печенеги уже не решались углубляться в пределы Руси, а других постоянных противников больше не было.
  Таким образом, и вера могла быть другой, и государство могло бы не сохранить единства, но ничего этого не произошло, и русская история потекла в известном нам направлении.

***

  Ярослава, прозванного Мудрым, часто называют первым русским князем. Он был сыном Владимира I Святого и полоцкой княжны Рогнеды Рогволодовны. В «Повести временных лет» сказано: «Этот Рогволод пришёл из-за моря и держал власть свою в Полоцке». Так что отец её не был славянином. Сам Владимир был сыном варяга Святослава Игоревича и ключницы Малуши, родом из Любеча. Татищев считал Малка Любчанина, отца Малуши, купцом из балтийского Любека, то есть из Германии. Таким образом, неизвестно, сколько славянской крови было в родителях Ярослава Мудрого, и была ли она вообще. Но вряд ли это существенно. После Елизаветы Петровны на российском престоле сидели одни немцы, что не мешало называть их и царём-батюшкой и отцом-императором и матушкой русского народа.
  Ярослав Мудрый был первым князем, который занялся обустройством русского государства. У его предшественников были цели по-проще: захватить побольше земель, наладить с них регулярный сбор дани и обеспечить защиту этих земель от других желающих эту дань забрать. До жизни населения этих земель им дела не было. Ярослав был первый из варягов, кто этими землями начал управлять. Он составил сборник юридических норм, которыми должны были руководствоваться княжеские судьи. Этот сборник, названный Русская правда, положил начало русскому законодательству. Кроме того, Ярослав дал особый Устав, который регулировал юридические отношения, относящиеся к церковной жизни. Тем самым он заложил систему государственного управления Церковью, которую завершил Пётр I созданием Синода. Ярослав не ограничился одним лишь сбором дани. Он строил церкви, собирал библиотеку. При нём перевели хронику Георгия Арматола, по сути — всемирную историю и Кормчую книгу (Номоканон) — собрание правил и законов по церковному устройству.
  Ярослав осознавал сам и сумел внушить своим детям, что они не владеют Русью, а служат ей. Варяги помнили, на каких условиях их пригласил ещё Новгород. Конечно, князья постепенно приобретали в собственность какие-то земли, но это делалось путём покупки, а не завоеваний. Но много земель покупать было сложно, поскольку князья часто перемещались из одного княжества в другое.
  Мы можем в некотором приближении сравнить удельного князя с нынешним губернатором. Он управляет губернией, имеет много административных прав, но ни территория губернии (области, края, республики), ни её население не являются его собственность. После работы губернатором, скажем, в Астраханской области, его могут перевести в Новосибирскую.
  В том, как Ярослав Мудрый определил, какому сыну какие земли передать в управление, видна простая закономерность: чем старше сын, тем богаче волость он получил. Прежде всего это касалось главных городов. Но некоторые из братьев получили ещё и отдалённые и не очень богатые земли. Выбор этих земель, скорее всего имел случайный характер. Однако, для российской истории это получило решающее значение.
  Третий сын Всеволод получил в правление Переяславль, Ростов и Суздаль. Главным был богатый южный Переяславль, а Ростов и Суздаль — как приложения. Никто не мог в год смерти Ярослава предположить, что такой порядок распределения незначительных и расположенных где-то далеко на севере Ростова и Суздаля приведёт, в итоге, к созданию Русского государства.
  У Всеволода был сын — Владимир, получивший прозвище Мономах, поскольку был женат на дочери византийского императора Константина IX Мономаха. Из всех князей нас особенно интересует его история. Главными темами летописных рассказов была борьба с внешними врагами и внутренние междоусобицы. Поистине народным героем в борьбе с половцами являлся Владимир Мономах, внук Ярослава Мудрого. «Как можно ограничиваться одной обороною, - доказывал он князьям на княжеский съезде у Долобского озера в 1103 году, - вы говорите, что, настаивая идти в степь против половцев, я не жалею смерда, отрываю его от пашни; а того не подумаете, что станет весною этот самый смерд пахать на своей лошади, а приедет вдруг половчанин; убьёт смерда стрелою, возьмёт себе его лошадь, захватит жену и детей, да вдобавок еще и гумно зажжёт. Разве это лучше?».
  Девятнадцать раз заключал Владимир мир с половцами, до сотни князей их отпустил на волю, свыше 200 изрубил и потопил во время своих войн с ними. Но походы русских князей во главе с Владимиром Мономахом вглубь половецких степей коренного решения не дали. Набеги половцев тяжело отозвались на всем русском юге, усобицы особенно больно ударили по Киеву и в значительной степени определили его последующую судьбу.
  Мономах положил начало появлению второго, после Киева русского центра — Владимира на Клязьме, вокруг которого со временем и началось создаваться Московское царство. У него было восемь детей. Одним из них был Юрий, впоследствии прозванный Долгоруким. История московских княжеств и царств начинается с того дня, дата которого нам неизвестна, когда Владимир Мономах посадил Юрия княжить в Ростове.
Линия московских князей от Ярослава Мудрого
Князь Годы жизни Родство Годы великого княжения
Ярослав Мудрый 978-1054 Родоначальник Киев: 1016-1018, 1019-1054
Всеволод 1030-1093 Третий сын Ярослава Мудрого Киев: 1076-1077, 1078-1093
Владимир Мономах 1053-1125 Старший сын Всеволода Киев: 1113-1125
Юрий Долгорукий 1095-1157 Шестой сын Владимира Киев: 1149-1151, 1155-1157
Всеволод Большое Гнездо 1154-1212 Одиннадцатый сын Юрия Киев: 1173; Владимир: 1176-1212
Ярослав Всеволодович 1190-1246 Третий сын Всеволода Киев: 1236-1238, 1243-1246; Владимир: 1238-1246
Александр Невский 1221-1263 Второй сын Ярослава Киев: 1249-1263; Владимир: 1252-1263
Даниил 1261-1303 Четвёртый сын Александра Москва: 1263-1303
Юрий 1281-1325 Старший сын Даниила Владимир: 1281-1322; Москва: 1303-1325
Иван Калита 1288-1340 Четвёртый сын Даниила Владимир: 1331-1340; Москва: 1325-1340

  Князь Юрий Владимирович основательно обустраивал Ростовский край, поскольку он при жизни отца и старшего брата Мстислава, почти в продолжение тридцати лет, не был обеспокоен никакими делами на стороне и не принимал никакого участия в далёких приднепровских междоусобиях. В летописях мы не встречаем ни одного известия, чтобы Юрий вызывался отцом или братом в Киев, чтобы ему давались какие-либо поручения в Приднепровье, так что летописцы за все это время как бы забыли о первом Ростовско-суздальском князе и только один раз упомянули о нем под 1107 годом, по случаю женитьбы его на дочери половецкого хана Аэны. Может быть, Юрий в продолжение этого времени бывал несколько раз в Киеве у отца или брата, но только за советом или за помощью в своем ростовском деле. То, что ни отец, ни брат не отвлекали его от Ростова, оказалось благом: при своей неусыпной деятельности и при свободе от посторонних занятий он существенно преобразовал здешний край. Некогда окраина земли русской, Ростовский край по своему развитию настолько приблизился к уровню приднепровских городов, что сын Юрия Андрей Боголюбский, проживший в детстве в Ростове и Суздале, пришёл к выводу, что здесь должен быть новый центр Руси.

***

  То, что Киев перестал быть сосредоточием русской государственности, имело под собой объективные основания. Хотя толчок к объединению русских земель и был дан первоначально Севером, центр русской жизни оказался не в Новгороде, а в Киеве. Киев лежал почти в центре торгового пути «из варяг в греки», значительно ближе к главному торговому рынку - Византии, и к тому же близ устьев Десны и Припяти, двух рек, которые, в свою очередь, открывали удобные пути внутрь страны. Будучи расположен на границе лесной и степной полос, Киев являлся удобным перевалочным местом для продуктов севера (лес, меха, мед, воск) и юга (скот, хлебное зерно). Он дальше всех был выдвинут к западу, в сторону Польши и Венгрии, что облегчало общение с этими землями. Киев был, также, удобнее для поддержания культурных связей с Византией. Всё это делало город на Днепре узлом торговых, культурных и политических сношений. Кроме того, близость Степи, откуда следовало постоянно ожидать нападений, превратила Киев в важный военный пункт: южная окраина государства требовала постоянного присутствия князя, а из далёкого Новгорода труднее было бы защищать Русскую землю от кочевников.
  Однако постепенно центр политической жизни начал перемещаться в двух направлениях: в Галич и во Владимир. Тому были причины как внешнего, так и внутреннего характера. Внутренние причины — междоусобия князей, внешние — борьба со Степью и разгром Константинополя католиками-крестоносцами.
  В середине XI века половцы, большое и сильное племя, заняли нынешние южнорусские степи и начали свои вторжения на Русь. Юг, а с ним и главный центр тогдашней политической жизни, Киев, очутились в положении вечной войны. Спокойная жизнь закончилась. Русские князья вступали в соглашения с половецкими ханами, брали у них дочерей себе в жены, обменивались заложниками, но всё это давало лишь временную, краткую передышку, тем более ненадежную, что мирный договор с одним ханом не исключал вражды с остальными.
  Ситуация усугублялась ещё и тем, что князья, в безрассудстве междоусобных страстей, вместо единодушного действия против общего врага, нередко сами открывали ему путь в русские земли, прибегая к его военной помощи. Эта помощь покупалась дорогой ценой. Области, по которым проходили кочевники, лежали опустошёнными и безлюдными. Особенно дружил с половецкими ханами черниговский князь Олег Святославович. Неоднократно приводил он с собою половецкие полки, и память народная не простила ему измены общерусским интересам: она помнит его не как Святославовича, а как Гориславовича.
  Всего более страдали от половцев пограничные земли: Черниговская, Киевская и особенно Переяславская. Природа создала здесь наилучшие условия для земледелия, между тем поля лежали заброшенными. Пустели не одни поля: из сёл и городов половцы тысячами уводили пленников в свои степи, откуда большая часть их попадала на невольничьи рынки. А когда кочевнику удавалось проникать в самую глубь страны, тогда его добыча принимала особенно большие размеры.
  За 1055-1228 годы известно 37 половецких набегов на Русскую землю, не считая второстепенных вторжений. По другому счёту, за период в 149 лет (1061-1210) Русь испытала 46 половецких нападений, средним числом чаще, чем одно вторжение каждые три года. Из сорока шести вторжений на долю Переяславского княжества и Поросья пришлось тридцать одно. Поросье (земли по реке Роси) населено было тюркскими кочевниками - торками, которых князья приняли на эти места в XI столетии (Шмурло Е.Ф. «Курс русской истории»).
  В связи с набегами стала падать и торговля с Византией, половцы перегородили дорогу в Грецию, проезд по Днепру стал неизмеримо опасней, и затраты на это предприятие плохо теперь окупались. Это особенно негативно сказалось на Киеве, который был главным центром на пути с севера на юг.
  Велико было зло от кочевников, но княжеские усобицы его удвоили. Киевской области досталось от них больше всего. Киев обладал особой притягательностью: старший среди остальных городов, самый богатый, он был олицетворением единства княжеского рода и всей Русской земли. Как местопребывание митрополита, главы русской Церкви, он одновременно олицетворял и единство церковное. Киев был крупным коммерческим рынком; он рассылал свои товары в Византию, в Польшу и Чехию; из далекого Регенсбурга сюда приезжали немецкие купцы, русский товар находил себе сбыт в далекой Италии, доходил вплоть до Сицилии. Торговля значительно содействовала богатству и росту Киева. Мерзебургский епископ Титмар в своей «Хронике», написанной между 1012 и 1018 годами, насчитывал в нём 8 базаров и свыше 400 церквей; в 1124 году, по свидетельству летописи, пожар уничтожил в Киеве до 600 церквей. Как бы ни преувеличена была та и другая цифра, очевидно, было что преувеличивать. А немецкий хронист Адам Бременский (умер в 1076 году) называл Киев «соперником Константинополя», «красою православного Востока».
  Как неотразимый магнит, Киев привлекал к себе русских князей. Обладание им создавало почетное положение, удовлетворяло их гордость и самолюбие. Но именно потому-то и было особенно трудно удержать за собою Киев. За 23 года (1146-1169) в нём перебывало 8 князей: четверо по два раза теряли город и по два раза возвращались обратно, так что всех вокняжений (смен на престоле) было за это время 12. Из всех соперников и соискателей лишь одному удалось тогда усидеть на киевском столе более 6 лет подряд (Ростислав Смоленский: 1162 - 1169), зато остальные держались на нем всего по нескольку месяцев и даже недель.
  Рано или поздно такой порядок должен был неизбежно обесценить Киев. Реальную пользу приносил он все меньше; обладание им покупалось слишком дорогою ценою — вечными неприятностями, при полной неуверенности в завтрашнем дне. Звание великого князя Киевского превращалось в игрушку, становилось пустым титулом. Многих эта игрушка ещё продолжала слепить своим наружным блеском, но реакция должна была не замедлить. Общему яблоку раздора, Киеву, не хватало именно того, что является одним из условий всякого сильного государства: политической устойчивости. Это понял Андрей Боголюбский, и когда в 1169 году военное счастье улыбнулось ему и он, завоевав Киев, стал великим князем, то все же остался по-прежнему жить в своем родовом Суздальском княжестве, не покинул его. Киев перестал быть столицею Русской земли. Экономически подорванный ещё раньше, он перестал существовать теперь и политически. От этого удара ему уже никогда потом не удалось оправиться.
  Неизбежным следствием такого положения дел был отлив населения с юга: люди сознательно покидали места, наделённые благами природы, и устраивались на землях, где труд человека, хотя и вознаграждался гораздо скупее, зато был более обеспечен и не подвергался такому риску. Эмиграция шла двумя путями: на запад - в верховья Западного Буга и Днестра, в Галич, в сторону Польши, и на северо-восток - всего больше в Ростовскую землю, на Оку и Верхнюю Волгу.  

Война со Швецией как катализатор петровских реформ.


  К концу XVII века стало ясно, что Россия отставала от Европы в своём государственном и культурном развитии, поэтому изменения становились крайне необходимыми. Пётр с соратниками стали менять страну не только потому, что более культурная Европа была и более привлекательна, хотя это, конечно, имело значение. Скорость петровских реформ была просто удивительная, и на то были важные причины: царь явственно осознал, что России неизбежно грозит потеря суверенитета, мало того, была вполне реальная опасность ликвидации российского государства. Непосредственная угроза исходила от Швеции, но Пётр, побывавший в Европе понял, что западные страны развиваются настолько быстро, что скоро многие из них получать решающее военное превосходство над Россией, и завоевание страны станет лишь вопросом времени. Те неспешные реформы, которые начались при царе Алексее Михайловиче, ситуацию спасти не могли. Перенимание западных достижений, и приглашение европейских специалистов тоже не было решением проблемы, поскольку не могло существенно и быстро сократить наше отставание от Европы. Пётр понял, что Россия сама должна ускорится, и выход он видел только в одном - жить, как Европа: перенимать её обычаи, манеру одеваться, распорядок дня. Это в бытовом плане. Но самое главное - внедрять в России науку, которая в Европе быстро развивалась и её применения особенно сказывались в военном деле, так же, как и постоянно совершенствующиеся технологии производства.
  Россия конца XVII века было лёгкой добычей для сильного в военном отношении государства. Она представляла собой огромное пространство, скорее географическое, чем государственное, с небольшим числом городов и ничтожным количеством промышленного люда. Эти города были не чем иным, как большими огороженными сёлами с внутренними усадьбами, огородами и садами. Их промышленное и торговое значение было невелико. Города по-прежнему представляли собой главным образом военно-оборонительные пункты, находившиеся на значительном расстоянии друг от друга и практически терявшие сообщение между собой весной и осенью. Россия оставалась бедной земледельческой страной, развивающейся крайне медленно. Преобладание военного значения городов объяснялось тем, что громадное континентальное государство всё ещё было не защищено природными границами и открыто для вторжений с востока, юга и запада. Русское государство создавалось на территории, где веками господствовали дикие кочевые орды, широким потоком устремлявшиеся по этой открытой дороге на запад. Вследствие этого русское государство изначально было обречено на изнурительную борьбу со степью и только в конце XVII века оно добилось окончательного освобождения от посылки постоянных даров крымскому хану. Однако, едва только Россия начала справляться с Востоком, как на Западе появились враги ещё более опасные, так они опережали Московское царство в техническом и культурном развитии. В Смутное время Москва должна была чуть ли не заново собирать вокруг себя расползающиеся русские земли, защищать себя от поляков, шведов и турок.
  Перед истерзанной, ограбленной страной стояли две задачи, незамедлительное решение которых было необходимо для обеспечения внешней безопасности государства. Во-первых, надо было довершить политическое объединение русского народа, едва ли не половина которого находилась за пределами русского государства; во-вторых, предстояло укрепить государственные границы, с юга и запада, открытые нападению. На рубеже XVII и XVIII веков главным противником России была Швеция, которая обладала в то время самой эффективной армией в Европе. Шведский король Карл XII постепенно пришёл к мысли, что его планам окончательно закрепиться на всём побережье Балтийского моря мешает Московское царство и он решил его уничтожить, в связи с чем затеял в 1708 году поход на Москву.
  Угроза со стороны шведов была вполне реальной. Предполагалось, что русские должны быть наказаны за попытки вернуть свои владения в Прибалтике, причём полным уничтожением их государственной самостоятельности. Карл XII войдёт в Москву, сгонит Петра с престола, посадит вассалом либо молодого знатного шляхтича Якуба Собеского (который при поддержке шведов претендовал также на польскую корону), либо, если заслужит, - царевича Алексея. Псков и Новгород отойдут, как и весь север России, к Швеции. Украина, Смоленщина и другие западные русские территории — к вассальной, покорной шведам Польше, а остальная Россия будет разделена на удельные княжества, как было встарь, ещё до возвышения Москвы. На день начала Северной войны в военном плане Швеция существенно превосходила Россию. Шведская армия ещё с конца XVI века считалась одной из лучших, а со второй четверти XVII века — самой лучшей из всех армий Европы, и эта репутация была упрочена блестящими победами Густава Адольфа в годы Тридцатилетней войны и далее. Шведской центральной власти удалось раньше Франции, раньше Габсбургской державы, раньше Испании, не говоря уже о Польше, превратить конгломерат феодальных ополчений и взятых со стороны наёмников в войско, в самом деле отвечающее потребностям успешной военной борьбы в новых условиях абсолютистского периода, времени объединённых вполне или заканчивающих своё объединение национальных государств. Шведская армия была отлично вооружена, оснащена и обучена. Каждый солдат и офицер получал от государства надел земли, который обычно сдавался в аренду обывателям, обязавшимся содержать владельца. Правительство обеспечивало рекрутов мундиром, оружием и жалованьем во время боевых действий.
  Боевой дух шведской армии был чрезвычайно высок, что объяснялось особым религиозным настроем, основанным на протестантском учении о Божественном предопределении. Этот настрой поддерживался полковыми священниками, которые утешали раненых и умирающих, надзирали за образом жизни солдат и выполнением ими религиозных обрядов. Пасторы внушали своей пастве в мундирах фатальное восприятие войны. Например, при штурме артиллерийских батарей, всегда связанном с крупными потерями, солдаты не должны были пытаться укрыться от картечи и ядер — им предписывалось идти в атаку в полный рост с высоко поднятой головой и думать, что без воли Божьей ни одна пуля не заденет никого из них. Во время сражения священники часто выходили на поле боя и поддерживали паству словом, а иногда и делом. Многие из них погибали, когда под пулями врага пытались возвратить на поле боя бегущих шведов. Религия нужна была и для поддержания в солдатах жестокости: слова «кара» и «месть» в то время не сходили с языка протестантских проповедников, черпавших своё вдохновение в страшных сценах Ветхого Завета, где израильтяне истребляют поголовно не только язычников, но даже их скот.
  Шведы были протестантами и германцами, то есть в религиозном и национальном плане отстояли от православных ещё дальше, чем славяне и католики поляки. Отношение шведов к русским было существенно более жёсткое, чем к европейцам. Русский и шведский национальный характер достаточно сильно различаются, и интересно посмотреть на то, как они вырабатывались. Вообще говоря, на оба народа воздействовали несколько сходных факторов: суровая природа, большие расстояния, дремучие леса, долгие зимы, частые недороды. Но можно обнаружит и влияние географических различий. Так, русские, жившие в большинстве случаев за сотни километров от ближайшего моря, знали о большом мире, о чужих странах меньше, чем скандинавы. Шведы всегда чувствовали себя в относительной безопасности между горной цепью и морем, за стеной леса. Такая изоляция вселяла спокойствие: одиночные дворы, выселки, малые деревни не нуждались в постоянной обороне. Главным врагом шведов являлась прежде всего суровая природа, а у русских помимо этого — непрестанные набеги, особенно кочевых племён с востока и юго-востока. Долгое время Россия была лишена естественных границ, кроме как на приполярном севере. Несмотря на широкие просторы и вопреки частым пожарам, люди селились целыми деревнями — по соображениям безопасности. Если скандинавский народный герой — викинг, завоеватель заморских земель, то русский богатырь — защитник родной земли. То есть, швед совершал свои подвиги на чужбине, русский — на родине.
  Правовое государство и личная свобода имеют в Скандинавии многовековую традицию, тогда как в России такое государство появилось только в конце ХХ века. Тогда как шведские крестьяне имели опору в старинном праве — областных правдах и земском законе, их русские собратья по плугу могли взывать лишь к православной вере да к царской милости. В Швеции дворянство так прямо и не посягнуло на личную свободу крестьян, в России же помещичьи крестьяне были прикреплены к земле в конце XVI века.
  Шведские крестьяне всегда надеялись повлиять на власть имущих, добиться своего в уездном суде, использовать право жалобы или петиции. Русский опыт учил, напротив, пассивности, смирению, страху перед коллективным выступлением. Взятки или подарки в допетровское время оставались повседневным явлением. В Швеции же чиновники и служащие местного самоуправления издавна были, в принципе, как правило, неподкупными.
  Русские и шведы примерно в одно время приняли христианство, и в пору расцвета Киевской Руси имели примерно один и тот же культурный уровень. Феодализм в обоих странах начался также примерно в одно время (старейшие сохранившиеся акты — земельные пожалования государей монастырям - являются почти ровесниками: в Швеции 1085 год, на Руси — около 1130 года), но протекал по-разному. Шведские крестьяне остались в большей своей части прямыми подданными королей и владельцами своей земли, тогда как их русские крестьяне были низведены по положения съёмщиков, держателей земли, принадлежащей дворянам и Церкви. В Швеции знать обезопасила себя от королевского произвола так называемой Хартией вольности 1319 года, которую очередные монархи клялись соблюдать. В расколотой, а затем и подвластной ханам Руси крупные князя подчиняли себе мелких, не давая им никаких обязательных для себя обещаний.
  Христианизация имела огромное значение для поступательного развития обоих народов, для русских ещё большее, чем для шведов. Русская православная Церковь всегда была крайне консервативной, покорной светской власти. Её так и не коснулось обновленческое движение, подобное лютеранскому пиетизму XVIII века. Ко времени начала Северной войны различны были и господствующие в обеих странах идеологические течения и культурные нормы, вкусы. Реформация церкви и культурный Ренессанс ещё больше сблизили Швецию с Западной Европой. Московская же Русь несла в себе отпечаток Золотой орды и старинных византийских порядков. Власть царя, например, не встречала никакого противовеса в земских соборах. Реформа русской Церкви в XVII веке имела в виду лишь исправление богослужебных книг и приближение ритуала к греческому.
  К XV веку и Швеция и Россия ещё оставались довольно-таки отсталыми странами и обладали рядом общих черт, таких, как преобладание натурального хозяйства, включая натуральные налоги, земельные раздачи дворянам под условием службы, без передачи по наследству. Ряды служилого дворянства быстро росли в обеих странах, и положение крестьянства в целом ухудшалось и тут, и там. Долгое время Швеция и Россия развивались примерно одинаково, но ко времени Петра шведское превосходство в культуре, технике, государственном устройстве было очевидным. Когда же начался этот разрыв? В истории многих стран наступает период, когда ход её развития ускоряется. Это происходит в результате каких-либо реформ, которые происходят тогда, когда накапливающиеся проблемы начинают всем мешать. Но время возникновения необходимости реформ и время их проведения не совпадают. Для проведения реформ должны совпасть множество обстоятельств, в том числе, а иногда это есть главное обстоятельство, должны появится люди, которые смогут эти реформы осуществить. В Швеции это начал король Густав I Ваза, вступивший на трон в 1521 году. Он создал армию, избавил страну от засилья иностранцев, поспорил с Римским Папой и ввёл в стране лютеранство. При нём Швеция стала полноправной европейской монархией. Преобразования продолжил король Густав II Адольф, ставший королём в 1611 году. Он осуществил важнейшую реформу армии, введя рекрутский набор. В то время рекрутства не было ещё нигде, и создание регулярной национально однородной армии, воодушевлённой идеей религиозного миссионерства, явилось основой военных успехов Швеции в XVII веке. Был создал мощный флот. В ходе Тридцатилетней войны король укрепил влияние Швеции на остальную Европу, дал стране новый импульс к прогрессу. Он поднял народный дух шведов, и поставил Швецию в один ряд с ведущими державами. Сейм при Густаве Адольфе стал постоянным учреждением. Он восстановил Упсальский университет, основанный ещё в 1477 году, основал Дерптский университет, учреждал школы. В 1627 году Густав Адольф основал первую колониальную торговую компанию. В 1631 году шведы построили форт Христиания на реке Делавар в Северной Америке и захватили часть Гвинеи. В второй половине семнадцатого столетия шведские торговые корабли появляются во всех портах Европы, предлагая лес, пушнину, рыбу и другие товары. Россия же в то время завязла в своих лесах и болотах.
  Реформы, сопоставимые со шведскими, начались в России лишь при Петре в начале XVIII века, то есть на двести лет позже. Именно это и определило отставание России. Война со шведами поставила Россию перед необходимостью реорганизовать всю систему государственных и общественных отношений. Надёжность государственной машины в Швеции существенно превышала российскую. Пётр ощущал колебания под своим троном в течении длительного времени, и после стрелецкого восстания остерегался надолго покидать Россию, в то время как Карл мог пятнадцать лет не наведываться в Швецию без всяких опасений за судьбу своей короны.
  Северная война со Швецией была первой войной России с Западной Европой и обозначила сохраняющееся и по сию пору противоречивое отношение к Европе, а в более широком смысле и к Западу. Мы должны перенимать наиболее передовые западные технологии, для того, чтобы от Запада же и защищаться. Запад нам и друг и враг одновременно.  

Тоскливый взгляд Чаадаева на русскую историю


  В конце 20-х годов XIX века русский аристократ Пётр Яковлевич Чаадаев (1794-1856) потряс российское общество своими взглядами на русскую историю. Он считал, что, во-первых, мы сделали ошибку, выбрав православие, а не католичество. Во-вторых, он выразил своё непонимание, для чего вообще Россия существует.
  Свои идеи Чаадаев изложил в восьми «Философских письмах», написанных по-французски Екатерине Пановой в 1829-31 годах. Только одно из них, первое, в переводе на русский язык было напечатано в журнале либерального направления «Телескоп». Чаадаев положил начало западничеству. Его статья стала вызовом для славянофилов, позволило славянофильской партии идейно определиться, организоваться – соответствующим ответом стала и организация русских западников. Девятнадцатый век характеризовался спорами между славянофилами и западниками, которые начались в 30-40-е годы XIX века и продолжаются по сию пору, хотя уже нет ни тех западников, ни вообще никаких славянофилов. А если споры идут, значит однозначного решения проблемы так и не найдено. А ведь с тех времён прошло 190 лет.
  Взгляды Чаадаева во многом определялись его психологией. Будучи культурно рафинированным, он не мог примирится с тем, что обречён жить в некультурном обществе, в деспотическом государстве, которое держит в тисках тёмный народ, не просвещая его. Как бы отвечая на злободневный ныне вопрос: Россия — это Европа, или что-то своё особенное, Чаадаев писал: «Дело в том, что мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. Мы стоим как бы вне времени». Сейчас бы мы сказали, что напротив: в России перемешались традиции Запада с традициями Востока (особенно, если под Востоком подразумевать греческую Византию в противовес варварским государствам бывшей латинской Западной Римской империи) и она стала единственным евразийским государством (часть Турции расположена в Европе, но это — типично азиатское, восточное государство).
  Наша история представлялась Чаадаеву в мрачном виде: «Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие [это он о православии], далее иноземное владычество, жестокое и унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, – вот печальная история нашей юности. Поры бьющей через край деятельности, кипучей игры нравственных сил народа – ничего подобного у нас не было. Эпоха нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была наполнена тусклым и мрачным существованием без силы, без энергии, одушевляемом только злодеяниями и смягчаемом только рабством. Никаких чарующих воспоминаний, никаких пленительных образов в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые века, все занятые нами пространства, и Вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы властно говорил о прошедшем и рисовал его живо и картинно». Однако, надо сказать, что после «иноземного владычества» Россия быстро сформировалась как сильное государство. Вот, что писал Маркс о временах Ивана III: «Изумлённая Европа, в начале царствования Ивана III едва замечавшая существование Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была поражена внезапным появлением на её восточных границах огромного государства, и сам султан Баязет, перед которым трепетала Европа, впервые услышал высокомерные речи московита» («Секретная дипломатия XVIII века»).
  Бурная жизнь Европы во многом определялась бесконечными войнами между князьями и королями, её сотрясали опустошительные религиозные конфликты. В это время русские постепенно освоили бесконечные пространства, дошли до берега Тихого океана, переплыли его и основали свои поселения в Америке. Разве ленивые, лишенные романтики и сильного характера люди смогли бы это сделать? Не знал Чаадаев своего народа, поскольку был ограничен дворянским кругом. Не знал и истории русского народа. Да и откуда он мог знать, когда эта история не была ещё написана. Карамзин только начал эту работу, а монументальные полотна русской жизни во всём её развитии Ключевского и Соловьёва были впереди. С грустью писал Чаадаев о России: «Всем нам не хватает какой-то устойчивости, какой-то последовательности в уме, какой-то логики. Силлогизм [рассуждение мысли, состоящее из трёх простых высказываний: двух посылок и одного заключения] Запада нам незнаком. В лучших головах наших есть нечто, ещё худшее, чем легковесность. Лучшие идеи, лишенные связи и последовательности, как бесплодные заблуждения парализуются в нашем мозгу. В природе человека теряться, когда он не находит способа связаться с тем, что было до него и что будет после него; он тогда утрачивает всякую твердость, всякую уверенность; не руководимый ощущением непрерывной длительности, он чувствует себя заблудившимся в мире. Такие растерянные существа встречаются во всех странах; у нас это общее свойство... В наших головах нет решительно ничего общего, всё там обособлено и всё там шатко и неполно. Я нахожу даже, что в нашем взгляде есть что-то до странности неопределенное, холодное, неуверенное, напоминающее отличие народов, стоящих на самых низших ступенях социальной лестницы. В чужих краях, особенно на Юге, где люди так одушевлены и выразительны, я столько раз сравнивал лица своих земляков с лицами местных жителей и бывал поражен этой немотой наших лиц».
  Чаадаев понимал проблемы России, но не видел способа их решения. Поэтому, считал он, раз мы не пошли единственно верным путём, которым шли европейские страны, то будущее наше неясно. Но, следует признать, недостатки российского общества он различал отчётливо. Чаадаев верно отмечал нашу склонность не разрабатывать свои идеи, а заимствовать чужие: «У нас совсем нет внутреннего развития, естественного прогресса; прежние идеи выметаются новыми, потому, что последние не происходят из первых, а появляются у нас неизвестно откуда. Мы воспринимаем только совершенно готовые идеи, поэтому те неизгладимые следы, которые отлагаются в умах последовательным развитием мысли и создают умственную силу, не бороздят наших сознаний». Действительно, в 1917 году мы пытались перенести на русскую почву социалистические принципы, разработанные для Европы, в 1991 году — была попытка перетащить в российскую политическую жизнь либеральные, опять-таки западные идеи. Нынешние поклонники Запада в России преследуют именно такую идеологию: мы сами ничего не можем, нужно брать помощь со стороны, приглашать оттуда учителей и руководителей.
  Чаадаев полагал, что у России есть одно достижение — огромная территория: «А между тем, раскинувшись между двух великих делений мира, между Востоком и Западом, опираясь одним локтем на Китай, другим на Германию, мы должны бы были сочетать в себе два великих начала духовной природы – воображение и разум, и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара». Но как мы могли опираться на Китай, который был в те времена глубоко отсталой страной? Сама по себе наша огромная территория и евразийский, то есть не чисто европейский характер русского народа, в определённой степени были причиной отделения от Европы, на что много лет спустя после Чаадаева обращал внимание Бердяев: «Противоречивость и сложность русской души, может быть, связана с тем, что в России сталкиваются и приходят во взаимодействие два потока мировой истории — Восток и Запад. Русский народ есть не чисто европейский и не чисто азиатский народ, Россия есть целая часть света, огромный Востоко-Запад, она соединяет два мира. И всегда в русской душе боролись два начала, восточное и западное» («Русская идея»). Но под Востоком нужно понимать не только Китай и Японию, но и исламский Восток, поскольку в состав Российской империи входили населённые мусульманами Татарстан, Кавказ, Крым, Средняя Азия, а граничила Россия с Турцией и Ираном. Соприкосновение одновременно и с Востоком и с Европой влияло на русский характер, но не приносило России какой-либо пользы. Наше расположение в Европе и в Азии ничего нам не давало, разве что в начале ХХ века помимо войн в Европе мы начали воевать и в Азии - с Японией. И только сейчас появились мощные экономических образования: Европейский союз на одной нашей границе и Китай с Японией на другой. Расположенная между ними Россия неизбежно становится крупнейшей евразийской империей, впитывающей в себя столь разные культуры запада и востока.
  Западничество Чаадаева возникло из тоски и безысходности тогдашней вялой интеллектуальной жизни, которая резко контрастировала с бурным развитием идей в Европе. Возможно, это справедливо и для наших дней: всегда будет тяга к заимствованию идеологии с Запада, если мы не создадим свою. С другой стороны, как бы мы не относились к советской власти, но это был духовный и интеллектуальный подъём, и Россия была идейным лидером мира. А потом мы выдохлись, и вместо построения нового общества Коммунистическая партия выдвинула лозунг «о всемерном удовлетворении постоянно растущих потребностей советских людей», другими словами, главное — материальные потребности, а капитализм в этой части реально давал гораздо больше, чем социализм, поэтому поражение социалистической советской власти стало делом времени.
  Русское самосознание началось формироваться во второй половине XVIII века, а основной процесс пошёл в XIX веке. Но почему же не раньше, как это имело место в Европе? В России много загадок, и это одна из них. Европа свою государственность строила на основе римского права, полученного в наследство. Русь же при Ярославе Мудром управлялась на основе своего законодательства - «Русской правды». А самостоятельное создание свода государственных законов — показатель высокого уровня развития общества. На Руси существовала великолепная Суздальско - Владимирская архитектурная традиция, летописные произведения могли состязаться и с Гомером. Русь была передовым государством Европы. А потом всё как корова языком слизала. Ну пусть давило монгольское иго, но ведь в 1480 году от него избавились. Почему же потом не началось возрождение? Никто точно не знает, есть только версии. Сонная жизнь тянулась до прихода восшествия на престол Петра, при нём началось развитие, перенимание всего передового из Европы. Но, видно, мы так сильно засиделись в Московском царстве, что понадобилось сто лет, прежде чем в России началось то, что является её естественным состоянием: движение вперёд и прежде всего в сознании.
  Карамзин не просто так начал составлять свою «Историю». До этого он путешествовал по Европе (как раз во время французской революции), встречался в Калининграде (тогда называвшимся Кёнигсбергом) с Иммануилом Кантом. Путешественник посещал библиотеки, музеи, университеты, знакомился с сокровищами живописи, ваяния, архитектуры, с последним словом науки и искусства, беседовал с европейскими учёными. На этом пиру европейского разума и возник замысел создания курса отечественной истории. Карамзин не был западником, но, несомненно, он был по-европейски мыслящим человеком. И русскую историю он писал как европеец.
  Чаадаев пиcал о исторических шансах приобщится к западной цивилизации при Петре Великом и Александре I и с грустью констатировал, что шанс был упущен. В то же время, он верил в более яркое будущее России: «Мы жили и сейчас ещё живем для того, чтобы преподать какой-то великий урок отдалённым потомкам, которые поймут его; пока, что бы там ни говорили, мы составляем пробел в интеллектуальном порядке». Чаадаев высказал мысль, которую можно считать основной для русского самосознания: он говорил о потенциальности и непроявленности русского самосознания. Как писал Бердяев: «Именно на этой потенциальности и отсталости русского народа весь девятнадцатый век будет основывать надежду на то, что русский народ призван решить вопросы, которые трудно разрешить Западу вследствие его отягощённости прошлым, - например, вопрос социальный». При советской власти социальный вопрос действительно был решён, но его решение сопровождалось таким количеством глупостей и зверств, что, в итоге, Россия свернула с социалистического пути, вернувшись вновь к капитализму. Однако, задача построения справедливого общества до сих пор не решена ни в одной стране. На Западе интерес к этой теме угас. Совсем другая ситуация в России, где эта проблема обсуждается столь же активно, как и в XIX-XX веках. Мы не решили главную проблему — и пока не знаем, как её решать — о которой писал в конце XIX века Ключевский в «Русской истории»: «Вековыми усилиями и жертвами Россия образовала государство, подобного которому по составу, размерам и мировому положению не видим со времени падения Римской империи. Но народ, создавший это государство, по своим духовным и материальным средствам ещё не стоит в первом ряду среди других европейских народов. По неблагоприятным историческим условиям его внутренний рост не шёл в уровень с его международным положением, даже по временам задерживался этим положением. Мы ещё не начинали жить в полную меру своих народных сил, чувствуемых, но ещё не вполне развернувшихся, не можем соперничать с другими ни в научной, ни в общественно-политической, ни во многих других областях. Достигнутый уровень народных сил, накопленный запас народных средств - это плоды многовекового труда наших предков, результаты того, что они успели сделать. Нам нужно знать, чего они не успели сделать; их недоимки - наши задачи»
  Мы освоили огромную территорию, в которой проживают десятки народов, создали мощное государство. По-видимому, особенность русского развития в том, что оно идёт небыстро и по этапам. Первый этап — государственное построение, он выполнен; второй — интеллектуальный рост. Россия научилась абсорбировать и перерабатывать всё передовое с Запада, а теперь и с Востока. Но мы ещё плохо умеем создавать и своё собственное. Очевидно, что это — главная наша задача, которую Россия пытается решить уже третье столетие. История доказывает, что нам полностью не подходит ни западная, ни восточная модели общественного устройства. Следовательно, нужно создавать свою.
  Является ли Россия отдельной цивилизацией? Европа таковой является. Но вот, что пишет Чаадаев о западных народах: «Народы Европы имеют общее лицо, семейное сходство. Несмотря на их разделение на ветви латинскую и тевтонскую, на южан и северян, существует общая связь, соединяющая их всех в одно целое, явная для всякого, кто углубится в их общую историю. Вы знаете, что еще сравнительно недавно вся Европа носила название Христианского мира и слово это значилось в публичном праве. Помимо общего всем характера, каждый из народов этих имеет свой особый характер, но все это только история и традиция. Они составляют идейное наследие этих народов. А каждый отдельный человек обладает своей долей общего наследства, без труда, без напряжения подбирает в жизни рассеянные в обществе знания и пользуется ими». Заменим здесь «народы Европы» на «народы России», «ветви латинскую и тевтонскую» на «ветви славянскую и тюркскую», и уберём фразу про христианский мир и мы получим определение России: «Народы России имеют общее лицо, семейное сходство. Несмотря на их разделение на ветви славянскую и тюркскую, на южан и северян, существует общая связь, соединяющая их всех в одно целое, явная для всякого, кто углубится в их общую историю. Помимо общего всем характера, каждый из народов этих имеет свой особый характер, но все это только история и традиция. Они составляют идейное наследие этих народов. А каждый отдельный человек обладает своей долей общего наследства, без труда, без напряжения подбирает в жизни рассеянные в обществе знания и пользуется ими». Описание, справедливое для Европы, в той же мере подходит и для России.
  Определяя особенность западной идеологии, Чаадаев писал: «Проведите параллель с тем, что делается у нас, и судите сами, какие элементарные идеи мы можем почерпнуть в повседневном обиходе, чтобы ими так или иначе воспользоваться для руководства в жизни? И заметьте, что речь идет здесь не об учёности, не о чтении, не о чём-то литературном или научном, а просто о соприкосновении сознаний, о мыслях, которые охватывают ребёнка в колыбели, окружают его среди игр, которые нашептывает, лаская, его мать, о тех, которые в форме различных чувств проникают до мозга его костей вместе с воздухом, которым он дышит, и которые образуют его нравственную природу ранее выхода в свет и появления в обществе. Хотите знать, что это за мысли? Это мысли о долге, справедливости, праве, порядке. Они происходят от тех самых событий, которые создали там общество, они образуют составные элементы социального мира тех стран. Вот она, атмосфера Запада, это нечто большее, чем история или психология, это физиология европейского человека. А что вы видите у нас?». А видим мы вот, что. Мысли о долге, справедливости, праве, порядке — это базисные понятия современного российского общества. Но более того. Мы, вероятно, погорячились, отбрасывая достижения социализма. Справедливости там было уж точно поболее, чем в западных государствах. Социальное неравенство во всех капиталистических странах постоянно увеличивается и ещё неизвестно, чем это кончится. При советской власти была справедливость и порядок, но не было права. Так вот эту проблему и нужно было решать, а не отбрасывать весь социалистический строй.
  Все проблемы российской жизни, которые так угнетали Чаадаева, были проблемами его времени. Он грустно вопрошал: «Где наши мудрецы, где наши мыслители?». Да, не видел он их вокруг себя, но был Пушкин, а впереди были Герцен, Белинский, Гоголь, Толстой, Достоевский, Бердяев, Леонтьев, Ильин, а ведь это далеко не полный список талантливых русских мыслителей. У Чаадаева была характерная почти для всех русских людей некоторая идеализация Запада. Странно выглядит сравнение европейских стран с Царством Божьим, а он ведь так думал: «И поэтому, невзирая на все незаконченное, порочное и преступное в европейском обществе, как оно сейчас сложилось, всё же царство Божие в известном смысле в нем действительно осуществлено, потому, что общество это содержит в себе начало бесконечного прогресса и обладает в зародыше и в элементах всем необходимым для его окончательного водворения в будущем на земле». И это о капитализме с его жестокой эксплуатацией собственного населения и колониальными захватами.
  Взгляды Чаадаева оказались столь необычными и свежими в ту эпоху интеллектуального застоя, что правительство не придумало ничего лучше, как объявить его сумасшедшим, правда, ненадолго, на несколько месяцев, до времени, пока скандал утихнет, но запретило ему впредь печатать свои труды. Сам Чаадаев был потрясён такой реакцией и 1836 году написал как бы пояснение и дополнение к своим опубликованным письмам. Эти записки получили наименование «Апология сумасшедшего». Поскольку он не любил царское правительство, то обосновывает своё стремление к космополитизму (идеологии мирового гражданства, ставящей интересы всего человечества в целом выше интересов отдельной нации или государства и рассматривающая человека как свободного индивида в рамках Земли). Чаадаев начинает с того, что «есть разные способы любить свое отечество; например, самоед, любящий свои родные снега, которые сделали его близоруким, закоптелую юрту, где он, скорчившись, проводит половину своей жизни, и прогорклый олений жир, заражающий вокруг него воздух зловонием, любит свою страну, конечно, иначе, нежели английский гражданин, гордый учреждениями и высокой цивилизацией своего славного острова; и без сомнения, было бы прискорбно для нас, если бы нам всё ещё приходилось любить места, где мы родились, на манер самоедов». То есть, не всякое отечество достойно любви. Поэтому Чаадаев предлагает заменит любовь к отечеству на любовь более высокого порядка — любовь к истине, которая к отечеству не привязана: «Прекрасная вещь – любовь к отечеству, но есть ещё нечто более прекрасное – это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к божеству. Не через родину, а через истину ведет путь на небо». Если здесь под истиной подразумевать западную систему ценностей, то получим современную оду глобализму.
  Хотя на Западе интенсивно развивалась идея демократии, то есть народовластия, Чаадаев призывает идти только за Богом избранными вождями, другими словами, его идеал - авторитарный стиль правления: «Я всегда думал, что род человеческий должен следовать только за своими естественными вождями, помазанниками бога, что он может подвигаться вперед по пути своего истинного прогресса только под руководством тех, кто тем или другим образом получил от самого неба назначение и силу вести его». А как же народ, по мнению некоторых, носитель истины? Не верил Чаадаев, что мнение толпы всегда разумно и полагал: «что общее мнение отнюдь не тождественно с безусловным разумом... что инстинкты масс бесконечно более страстны, более узки и эгоистичны, чем инстинкты отдельного человека; что так называемый здравый смысл народа вовсе не есть здравый смысл; что не в людской толпе рождается истина; что её нельзя выразить числом [то есть голосованием]; наконец, что во всём своем могуществе и блеске человеческое сознание всегда обнаруживалось только в одиноком уме». Надо сказать, что идея в девятнадцатом веке республиканской формы правления для России не пользовалась популярностью по чти ни у кого: ни у западников, ни у славянофилов.
  Многие русские мыслители искали прогрессивные идеи в Европе, поскольку Россия интеллектуально была ещё недостаточно развита. Но сейчас ситуация кардинально другая. Запад не может предложить ничего, кроме убогого общества потребления. Больше производить и больше покупать — это и все ценности западной цивилизации. Европейский и североамериканский интеллигент не задаются вопросом, для чего они живут. Общество достигло потолка своего развития в виде торжества либеральной идеи. Нет нужды больше беспокоится о праве и справедливости. Всё уже есть и называется западной демократией.
  «Уже триста лет Россия стремится слиться с Западной Европой, заимствует оттуда все наиболее серьезные свои идеи, наиболее плодотворные свои познания и свои живейшие наслаждения», - продолжает Чаадаев. Но почему он пишет о трёхстах годах? Ведь после Петра прошло чуть более ста? Да потому, что началось заимствование ещё при Иване Грозном, в годы правления которого много иностранцев приезжало в Россию. Учитывая любовь Чаадаева к католичеству, интересен пример одного из таких гостей - папского нунция (посла) иезуита Антонио Поссевино. Официально он прибыл, чтобы быть посредником в переговорах русского царя с поляками о перемирии, поскольку война складывалась неудачно. Речь идёт о Ливонской войне, которая была вынужденной для России. В XVI веке Московское царство встало перед необходимостью налаживания непосредственных контактов с европейскими странами, так как значительно увеличился объём её внешнеторговых связей, а торговля через посредников сначала ганзейских, затем ливонских купцов, ущемляла экономические интересы страны. Кроме того, русское государство испытывало большую потребность в различных специалистах, но ливонский орден решительно отказывался пропускать их через свою территорию. Ощущались и большие затруднения в налаживании регулярных дипломатических сношений с западноевропейскими государствами. Однако попытки русского государства укрепить более тесные торгово-экономические связи с Западом постоянно наталкивались на энергичное противодействие Великого княжества Литовского, Польши и Ливонского ордена, ставивших своей целью изоляцию России. Именно поэтому Московское царство и вынуждено было начать борьбу за выход к Балтийскому морю.
  Но римский посол имел ещё одну задачу: готовить переход русских в католичество. Папская курия дала подробные инструкции иезуиту. Основная цель миссии Поссевино — привлечь Ивана Грозного к антиосманской лиге и этим приблизить его к папскому двору, затем постепенно обратить русского царя в католичество и подготовить почву для полного окатоличивания России. Дело, в итоге, не выгорело, но ведь никто папскому нунцию не мешал. Он беседовал о католической вере с самим царём, обсуждал возможности установления более тесных культурных связей. И не забываем, что московский Кремль строили итальянцы. В Московской области есть Фрязино, Фряново и Фрязево. А в те времена итальянцев на Руси называли фрязинами. То есть, достаточно тесные связи с Европой формировались уже при Иване Грозном, с того времени и потекли европейский опыт и культура в нашу страну.
  Самые крупные реформы проводились при Петре Великом, но начались они ещё при его отце Алексее Михайловиче. Если называть вещи своими именами, то своим развитием Россия во многом обязана Европе, откуда мы получили науку, систему образования, литературу, музыку, живопись, театр. До Петра в России этого не было. Долгое время мы только заимствовали, и только в XIX веке стали выходить на тот уровень, когда начали вносить свой оригинальный вклад в мировую цивилизацию. Но во времена Чаадаева этого ещё не было, поэтому вся его критика в адрес российской действительности была совершенно справедлива. Но если прежде Россия только заимствовала новые идеи и технологии с Запада, то Пётр «по общепринятому мнению, начал для нас новую эру, которому, как все говорят, мы обязаны нашим величием, нашей славой и всеми благами, какими мы теперь обладаем, полтораста лет назад пред лицом всего мира отрекся от старой России. Своим могучим дуновением он смёл все наши учреждения; он вырыл пропасть между нашим прошлым и нашим настоящим и грудой бросил туда все наши предания. Он сам пошёл в страны Запада и стал там самым малым, а к нам вернулся самым великим; он преклонился перед Западом и встал нашим господином и законодателем. Он ввёл в наш язык западные речения; свою новую столицу он назвал западным именем; он отбросил свой наследственный титул и принял титул западный [здесь Чаадаев ошибается, поскольку императорский титул пришёл к России как к преемнице Восточной Римской империи]; наконец, он почти отказался от своего собственного имени и не раз подписывал свои державные решения западным именем. С этого времени мы только и делали, что, не сводя глаз с Запада, так сказать, вбирали в себя веяния, приходившие к нам оттуда, и питались ими. Должно сказать, что наши государи, которые почти всегда вели нас за руку, которые почти всегда тащили страну на буксире без всякого участия самой страны, сами заставили нас принять нравы, язык и одежду Запада. Из западных книг мы научились произносить по складам имена вещей. Нашей собственной истории научила нас одна из западных стран; мы целиком перевели западную литературу, выучили ее наизусть, нарядились в ее лоскутья и наконец стали счастливы, что походим на Запад, и гордились, когда он снисходительно соглашался причислять нас к своим».
  Далее Чаадаев, в противовес своим «Философским письмам» весьма положительно описывает развитие России: «Никогда ни один народ не был менее пристрастен к самому себе, нежели русский народ, каким воспитал его Пётр Великий, и ни один народ не достиг также более славных успехов на поприще прогресса». Почему же Пётр решил так кардинально перестроить российскую жизнь? Ну и катилась бы она по старой колее неспешного развития. Да не было никакого особого прежнего развития, считает Чаадаев: «Неужели вы думаете, что, если бы он нашёл у своего народа богатую и плодотворную историю, живые предания и глубоко укоренившиеся учреждения, он не поколебался бы кинуть его в новую форму? Неужели вы думаете, что, будь перед ним резко очерченная, ярко выраженная народность, инстинкт организатора не заставил бы его, напротив, обратиться к этой самой народности за средствами, необходимыми для возрождения его страны? И, с другой стороны, позволила ли бы страна, чтобы у неё отняли её прошлое и, так сказать, навязали ей прошлое Европы? Но ничего этого не было. Пётр Великий нашёл у себя дома только лист белой бумаги и своей сильной рукой написал на нем слова Европа и Запад; и с тех пор мы принадлежим к Европе и Западу».
  Несмотря на выдающиеся личные качества Петра, сам он не был причиной реформ. Россия в своём историческом развитии подошла к неизбежности глубоких преобразований, причём не только из-за необходимости защиты своих рубежей. Страна созрела для осознания своей цели, задачи и своего положения в мире. Ещё при Иване Грозном Московское царство двигалось в Европу, но при Петре она туда вошла. Чаадаев описывал допетровский период российской истории как лишённый какой-либо идеи: «Пусть, например, какой-нибудь народ, благодаря стечению обстоятельств, не им созданных, в силу географического положения, не им выбранного, расселится на громадном пространстве, не сознавая того, что делает, и в один прекрасный день окажется могущественным народом: это будет, конечно, изумительное явление, и ему можно удивляться сколько угодно; но что, вы думаете, может сказать о нём история? Ведь, в сущности, это – не что иное, как факт чисто материальный, так сказать, географический, правда, в огромных размерах, но и только. История запомнит его, занесет в свою летопись, потом перевернет страницу, и тем все кончится». Однако Чаадаев, как и многие другие русские мыслители, понимал, что не просто так суждено русскому народу сформировать огромное и могущественное государство. У этого должна быть какая-то цель: «Настоящая история этого народа начнётся лишь с того дня, когда он проникнется идеей, которая ему доверена и которую он призван осуществить, и когда начнет выполнять её с тем настойчивым, хотя и скрытым, инстинктом, который ведет народы к их предназначению. Вот момент, который я всеми силами моего сердца призываю для моей родины, вот какую задачу я хотел бы, чтобы вы взяли на себя, мои милые друзья и сограждане, живущие в век высокой образованности». Реформы Петра и имели ту главную цель, помимо защиты Отечества, чтобы пробудить русское сознание и побудить одарённых и энергичных людей, которых Пётр видел множество вокруг себя, понять и осуществить ту идею, ради которой и были освоены такие громадные пространства. Ведь если создано такое могучее государство, значит это для чего-то нужно. Чаадаев один из первых, а может и первый, сформировал мысль о какой-то особой миссии России: «У меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество. Я часто говорил и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества...Прошлое уже нам не подвластно, но будущее зависит от нас. Не подлежит сомнению, что большая часть мира подавлена своими традициями и воспоминаниями: не будем завидовать тесному кругу, в котором он бьётся».
  Есть одна мысль у Чаадаева, крайне актуальная для нынешних дней: «Мы с изумительной быстротой достигли известного уровня цивилизации, которому справедливо удивляется Европа. Наше могущество держит в трепете мир, наша держава занимает пятую часть земного шара, но всем этим, надо сознаться, мы обязаны только энергичной воле наших государей, которой содействовали физические условия страны, обитаемой нами». В марте 2018 года в России на президентских выборах, набрав 77% голосов при явке избирателей 67%, победил Владимир Путин. Таким образом, за него проголосовал 51% всех зарегистрированных избирателей. Авторитет президента крайне высокий, и опирается он, главным образом, на результаты. Занимая свою должность с 1999 года, Путин в значительной степени ликвидировал то состояние полуразрухи, в котором оказалась Россия после распада Советского Союза. Была восстановлена экономика, обороноспособность и стабильное государственное управление. Мало того, Путин, опираясь в том числе на труды Бердяева и Ильина, начал формировать и государственную идею, предлагая народу систему национальных ценностей. Его роль в положительной динамике развития страны как в экономическом, так и в культурном направлении крайне велика, но слишком мало у него соработников. Перефразируя Чаадаева можно сказать: «и всем этим, надо сознаться, мы обязаны только энергичной воле нашего президента». Русское самосознание в XXI веке снова в застое, опять идут споры: мы не можем определить национальную идею, и не можем решить, какое общество строить: капитализм, социализм или что-то новое, но никто не знает, что в этом новом должно быть.  

Начало либеральных реформ в России. Либерал Сперанский и государственник Карамзин


  Вообще-то говоря, человек может быть и западником и либералом одновременно. Чаще всего так и бывает. Но обычно под западниками подразумевают западников 40-60-х годов XIX века: Герцена, Белинского, Грановского, и других, которые спорили о путях России со славянофилами. Сейчас можно любого человека назвать западником, но это уже будет не политический термин.
  Либерализм исторически был идеологией буржуазии. Термин происходит от латинского слова свобода (libertas). Маркс и Энгельс в период формирования своего учения, получившего впоследствии название марксизм, были либеральными демократами. Характерными чертами либерализма являются разделение законодательной, исполнительной и судебной властей; свобода совести (то есть вероисповедания), а также и право на инакомыслие; свобода ассоциаций, то есть любых объединений, союзов, партий; свобода печати; всеобщее, равное, прямое и тайное избирательное право. Основной принцип либерализма - только частная собственность на средства производства может быть основой социального прогресса. Однако, теоретически считая, что государство рано или поздно должно отмереть, уступив место мировому рынку и мировому гражданскому обществу, либералы из прагматических соображений поддерживают государство, если оно является буржуазно-демократическим, способствует развитию рынка, гарантирует гражданскому обществу безопасность и защиту от агрессивных соседей. Противоположностью либерализму является монархизм, когда власть принадлежит одному человеку. В XIX веке противникам либералов были государственники.
  Либеральные идеи начали проникать в Россию уже в начале XVIII века. Пётр I жёсткой рукой вводил взятые из Европы идеи просвещения. И здесь сразу же проявилась характерная особенность русского общества — противоречивость. Европейское просвещение, основанное на анализе, критике, свободном исследовании неизбежно вошло в самое резкое, непримиримое противоречие с постоянной несвободой русской жизни. Вводя одной рукой европейское просвещение в дворянской среде, другой рукой Пётр беспощадно закрепощал трудовую массу. Проведённая им подушная перепись населения реально приписала, то есть прикрепила каждого пахаря с его семьёй к конкретным помещичьим владениям или к государственным землям. То же самое произошло и с посадскими по отношению к посаду.
  Всё, чему учило просвещение совершенно противоречило реалиям русской жизни. Неизбежно возникает вопрос: можно ли было с искренним увлечением изучать французскую Энциклопедию, удировать Монтескье, наслаждаться язвительным остроумием Вольтера и совершенно спокойно мириться с многочисленными несправедливостью русской жизни? Но именно это и происходило в России, и являлось одним из бесконечных противоречий российской действительности. В 1767 году в преддверии собрания Уложенной комиссии, которая должна была выработать Свод законов, Екатерина II составила для депутатов свой «Наказ». В его состав вошли выдержки из трудов самых замечательных юристов и законоведов эпохи Просвещения. Там были положения о примате закона над властью, о гарантии предоставления и соблюдения определённых прав для всех сословий, в том числе и низших, об естественном дозволении всего, что не запрещено законами (правда, из окончательного варианта некоторые пункты были убраны). Но в том же году та же Екатерина, составившая этот весьма либеральный текст, издала указ, запрещающий крестьянам жаловаться на помещиков. Указ предопределил практически ненаказуемый и неограниченный произвол помещиков по отношению к крепостным.
  Это противоречие было характерным для екатерининской России. С одной стороны, императрица была поклонницей и постоянным корреспондентом просветителей, неутомимой читательницей их произведений, нередко цитировала Вольтера и Дидро. С другой стороны, она всей своей конкретной политикой усугубляла социальное неравенство, во имя укрепления личной власти выдала крестьян головой на бесконтрольный помещичий произвол. Идеи, которые приходили из Европы, представлялись вполне разумными. Но сложившийся в России государственный механизм существовал по своим правилам, которые, по крайней мере во времена Екатерины, было невозможно изменить. Так сложилась история государства.
  В исторические времена, которые позже получили наименование Киевской Руси, славяне создали мощное государство, вполне процветающее по меркам тех времён. Но в результате монгольского нашествия Русь оказалась на краю гибели. Она потеряла свои наиболее плодородные юго-западные и западные земли, захваченные Литвой и была оттеснена в северо-восточный медвежий угол Европы на бесплодный суглинок, в дремучие леса и болота с неблагоприятным климатом — суровым, резко-континентальным, с морозной зимой и знойным, нередко засушливым летом. Колебания температуры — от минус 30 до плюс 30, а иногда и больше, - нигде не встречались больше в Европе. Условия для земледельческих работ были крайне тяжёлыми. А земледелие, при всей его скудности, было основой существования страны. Никаких особых природных богатств на её территории не было, дороги к судоходным морям были перекрыли соседями-врагами. И на фоне этих хозяйственных проблем — бесконечные феодальные междоусобицы. И главная проблема — регулярная выплата дани. Те немногочисленные излишки, которые давала русская земля, уходили в Орду, а нередко приходилось отдавать и самое необходимое, то, без чего сложно было выжить. «Монгольское иго...нанесло стране ужасный удар: материальный ущерб после неоднократных опустошений привел к полному истощению народа - он согнулся под тяжким гнётом нищеты. Люди бежали из деревень, бродили по лесам, никто из жителей не чувствовал себя в безопасности; к податям прибавилась выплата дани, за которою, при малейшем опоздании, приезжали баскаки, обладавшие неограниченными полномочиями, и тысячи татар и калмыков. Именно в это злосчастное время, длившееся около двух столетий, Россия и дала обогнать себя Европе» (Герцен «О развитии революционных идей в России»). В те времена у русских людей созрело твёрдое, вошедшее в кровь, может быть даже в ДНК, убеждение: какая бы цена не потребовалась, но страна должна быть независимой.
  Изучая этот тяжелейший период в нашей истории, начавшийся в XIII веке, можно только удивляться, что из такой ямы вообще удалось выбраться. Россия спаслась, она стала великой и сильной, но цена была высока — потеря личной свободы её народа. За возможность двигаться вперёд пришлось платить подчинением двум деспотам: самодержавию и крепостному праву. Причём, это условие возникло по объективным причинам вследствие тех условий, при которых создавалось российское государство. Великокняжеская, а затем и царская власть, собрав воедино северо-восточную Русь, стремилась всеми силами обезопасить её границы, расширить пределы, пробиться к морям. На всё это нужны были силы, а также средства, чтобы эти силы содержать. Но денег в казне всегда не хватало: земли, собранные Москвой, были скудны и мало плодородны. Зато этих земель было много и постепенно становилось всё больше: они и составляли на долгие годы единственный реальный капитал московских князей.
  Землю стали давать в обеспечение службы. Именно в обеспечение: получив из рук власти поместье, хозяин-помещик должен был служить с него. По первому же призыву он должен был являться на службу, за свой счёт обеспечиваясь конём и оружием, а также привести определённое количество пеших ратников, снабдив их снаряжением. Урожаи были скудные, цены на хлеб - низкие, потому доходы с имения были невелики. Добавив к этому частые служебные отлучки хозяина, получим все предпосылки для разорения и выпадания из относительно привилегированного слоя. Чтобы избежать этого, волей-неволей приходилось выжимать все соки из работавших на хозяина земледельца.
  Особенность России было в том, что людей было мало, а земли — много. Естественно, что свободные земли как магнит притягивали тех, кому на уже обжитых становилось тяжко. Если кого пугали нетронутые земли — южные, открытые кочевникам степи или заволжские лесные дебри, - те и на освоенных землях могли поискать лучшей доли, переходя от хозяина к хозяину. Многим, а возможно, и большинству помещиков подобное положение дел грозило хозяйственным разорением и социальной погибелью. Частые, внезапные и длительные отлучки по служебным делам давали хозяевам мало времени, чтобы заниматься поиском эффективных способов хозяйствования. Они обратились за помощью к власти, и она их услышала, поскольку сама сознательно и целенаправленно создавала дворянское сословие как свою самую надёжную военную и социальную опору и потому должна была заботится об его хотя бы относительном благополучии. С конца XV века свобода земледельца в передвижении в поисках лучшей доли начинает ограничиваться и постепенно, шаг за шагом, сводиться к нулю. Соборное уложение 1649 года окончательно запретило крестьянам переходить с места на место.
  Как писал историк Сергей Михайлович Соловьёв (1820-1879) в «Истории России с древнейших времён»: «Желая получать постоянные доходы, правительство прикрепило посадских людей к их посадам; желая, чтоб служилые люди, жившие своими поместьями, имели также постоянных работников, постоянные доходы, имели возможность нести государственную службу, правительство прикрепило и крестьян к земле их. Все эти прикрепления произошли от одной причины – от бедности государства, от бедности промышленности и торговли, от недостатка рабочих рук, от несоразмерности народонаселения с огромным пространством земли, когда и без того слабое народонаселение все более и более растягивалось на вновь приобретаемых пустынных пространствах, уходило в казаки».
  Все сословия были прикреплены к государству службой или тяглом. Человек свободной профессии был явлением немыслимым в Москве. Если древняя Русь знала свободных купцов и ремесленников, то теперь все посадские люди были обязаны государству натуральными повинностями, жили в принудительной организации, перебрасываемые с места на место в зависимости от государственных нужд. Крепостная неволя крестьянства в России сделалась повсеместной в то самое время, когда она отмирала на Западе, и не переставала отягощаться до конца XVIII века, превратившись в чистое рабство. Весь процесс исторического развития на Руси стал обратным западноевропейскому: это было развитие от свободы к рабству. Рабство диктовалось не капризом властителей, а новой национальной целью: создания империи на скудном экономическом базисе. Только крайним и всеобщим напряжением, железной дисциплиной, страшными жертвами могло существовать это нищее, варварское, бесконечно разрастающееся государство. Сознательно или бессознательно, народ сделал свой выбор между национальным могуществом и свободой, и потому он сам несёт ответственность за свою судьбу.
  Крестьянский труд стал подневольным, что развязало помещикам руки в возможности давить на крестьянина. С другой стороны, укрепляя крепостничество, власть могла навести необходимый для себя порядок, облегчая себе сбор податей и полицейский контроль, которые в значительной мере были возложены на помещиков. Путь, по которому пошла Россия, был крайне тяжёлый, но вынужденный историческими обстоятельствами. За счёт крестьянской свободы было создано великое государство, которое сумело справиться со всеми внешними врагами, невероятно раздвинуть свои пределы, пробиться к морям и океанам. Однако, заложив в основу своего могущества подневольный труд основной массы собственного трудового населения, государство стало приобретать всё более деспотический характер, стремясь все сферы народной жизни подчинить своему контролю. И не было у него в этом деле помощника более надёжного и верного, чем поместное дворянство. Получив от власти землю и даровую, по сути, рабочую силу, дворянское сословие безоговорочно поддержало её самодержавное устремление. Именно опираясь на дворянство цари и императоры не только успешно решали внешнеполитические проблемы, но и преодолевали сопротивление своенравного боярства, подавляли крестьянские волнения, диктовали свою волю городскому населению. Наконец, именно дворянство послужило главным рычагом Петру в его грандиозных преобразованиях, ознаменовавших окончательную победу самодержавного строя в России.
  Условия, в которые попала Русь, требовали максимального напряжения сил всего её населения. И государственная власть, приняв на себя роль жестокого, нередко беспощадного организатора, сумела-таки их напрячь — до почти полного изнеможения, но зато, с государственной точки зрения, с блестящими результатами. Именно благодаря крестьянскому труду и дворянской службе самодержавная власть и смогла вывести страну из медвежьего угла на мировой простор, сумела превратить в великую державу, богатую и сильную. В XVIII веке в её распоряжении были уже и плодородные чернозёмные земли, и богатейшие залежи полезных ископаемых, и контроль над важнейшими торговыми путями, и порты на морях. Её голос на равных звучал среди тех, кто решал судьбы мира. Казалось бы, теперь народ, на протяжении многих веков отдававший государству всё возможное, вздохнёт свободнее. Но этого не случилось.
  Екатерина, впитывая идеи французского Просвещения, понимала что изменения в стране назрели. Однако существенно менять что-либо в устоявшемся государственном устройстве было опасно — можно было потерять управляемость и взамен получить бунты и хаос. Императрица начала менять общественное положение не у обоих сословий, а только у дворянства, поскольку это было её опора в управлении империи. В XVIII веке государство уже не просто опирается на крепостную систему — оно сливается с ней. Система управления России, оформившаяся в общих чертах в правление Екатерины, имела всего три административно-территориальных уровня. Первый — центр, столица, где находились высшие органы власти во главе с императором (императрицей). Второй — губерния, со своей столицей и местными органами власти под началом губернатора. И третий уровень — уездный, где главную роль играл капитан-исправник со своими помощниками — земскими заседателями. Дальше вертикаль продолжения не имела. Естественно возникает вопрос: каким образом несколько человек могли сколь-нибудь упорядоченно осуществлять властные функции по отношению к населения целого уезда, в каждом из которых обитало несколько десятков тысяч человек? Это было возможно потому, что значительная часть государственных функции лежала на помещиках: они были и за полицмейстера, и за судью, и за сборщика податей. Всё было в их руках: наведение и поддержание повседневного порядка, разбор спорных дел. Официальные представители власти не более, чем контролировали (и то, как правило условно) все эти процессы, появляясь в поместьях в исключительных случаях. Государственная система таким образом последовательно и органично переходила в крепостную, составляя с ней, по сути, единое целое.
  Для того, чтобы помещики могли осуществлять свои управленческие функции, Екатерина освободила дворян от обязательной государственной службы. Манифест 1762 года предоставил дворянству долгожданную свободу, хотя при этом была искажена сама идея «государева тягла», которое тянут все сословия во имя общего блага. Действительно, раньше дворянам давали землю и прикрепляли к ней крестьян во исполнение обязательной и весьма обременительной службы государству. Теперь же эта служба становилась необязательной — многие помещики полностью посвятили себя хозяйственным делам. В то же время за государеву службу начали платить деньги, как правило, достаточные для обеспечения жизненных нужд служащих. Тем самым из государственной необходимости крепостное право превращается в систему привилегий.
  К концу XVIII века крепостное право достигло своего апогея, а государство окончательно приобрело самодержавный характер. Вся это чрезвычайно цельная система основательно упрочилась, разрослась, приобрела навыки в борьбе с недовольными, прежде всего с крестьянами. Этих неграмотных разобщённых мужиков, не имевших ясного представления о стране, в которой они живут, власть беспощадно разгромила при подавлении пугачёвщины, взяв их затем, в тесном сотрудничестве с помещиками, под самый жёсткий контроль. Самодержавно-крепостническая система, отлаженная в восемнадцатом столетии, казалась всемогущей и совершенно несокрушимой.
  Либеральные преобразования начались в России при императоре Александре I, причём и сам самодержец, как ни странно, был либерал и республиканец. Александр хотел освободить Россию, дать ей основные законы, как в Англии, а затем покинуть трон и уйти куда-нибудь от этой малоприятной самодержавной власти. Он-то видел, что не всё гладко в Российской империи.
  На первый взгляд, самодержавный строй, к которому Россия пришла в XVIII веке, был воплощённым идеалом для её правителей: вся власть в твоих руках, никто и ничто тебе не помеха, управляй, как хочешь. Но любой самодержец должен был опираться на тех, ко стоял вокруг трона: бюрократов-сановников, высший свет, гвардию. А ведь концентрация всей всевозможной власти в одних руках порождала соблазн эту власть свергнуть. Император Александр I, сам пришедший к власти в результата переворота, не мог не задумываться о том, почему заговоры и перевороты стали обычным, почти заурядным явлением в России именно после того, как в начале XVIII века Пётр своими реформами обеспечил полную и окончательную победу самодержавно-бюрократическому строю. В России определяющей силой были чиновник и дворянин-помещик, и если этой силе нечего было противопоставить, то самодержец неизбежно попадал в самую серьёзную зависимость от неё. Он вынужден был управлять, считаясь с теми, кто окружал его в столице, с теми, кто обеспечивал власть на местах. В противном случае могло случится то же, что произошло с императорами Петром III и Павлом I.
  Екатерина, бабка Александра, отлично понимала эту опасность, и поэтому раздавала направо и налево в помещичьи руки сотни тысяч десятин земли вместе с государственными крестьянами; жаловала дворянству всё новые привилегии, а его избранным представителям — чины и ордена, хотя часто давать их было не за что; закрывала глаза на многочисленные злоупотребления.
  У Александра в детстве был учитель — Фредерик-Цезарь де Лагарп, гражданин Швейцарии, получивший образование в Женевском университете, воспитанный на идеях Просвещения, и сторонник республиканских взглядов. Цесаревич очень любил и уважал своего учителя и кое-какие передовые идеи от него перенял. Екатерина, вплотную занимавшаяся его воспитанием, против этого не возражала, поскольку и сама переписывалась с Вольтером, проводила вечера с Дидро. Правда, после революции во Франции, которая так беспощадно расправилась с королём, учителя выслали, но что-то от Просвещения в сознании Александра осталось. Став императором, он не забыл азы просветительства и знал, что опасную для самодержца концентрацию власти можно уравновесить другой, отличной от неё в принципе. Для стабилизации государственного строя следовало попытаться привлечь к управлению страной и в центре, и на местах выборных представителей разных слоёв населения, которые работали бы не на верховную власть, а на это население: в отличие от чиновников-бюрократов, назначаемых сверху, выборные должны были бы в своей деятельности принимать во внимание прежде всего пожелания тех, кто их выбрал. На местах — в волостях, уездах и губерниях — выборные аккумулировали бы сведения о насущных нуждах населения; в центре, в тесном сотрудничестве с верховной властью, принимали бы участие в совершенствовании законодательства, исходя из этих нужд.
  Помимо того, что подобная система оживила бы местную жизнь и придала бы законодательной работе более органичный характер, она могла бы стать надёжной опорой верховной власти, обеспечив ей достаточную самостоятельность и независимость по отношению как к бюрократии, так и к корпоративным дворянским собраниям. Действительно, власть, опирающаяся на сотни органов самоуправления, разбросанных по всей России, имеющая за собой выборный законодательный орган, - такая власть приобрела бы стабильность и внутреннюю силу, немыслимую при самодержавно-бюрократическом строе. Её уже нельзя было бы ликвидировать одним ударом — убийством, заговором или дворцом переворотом.
  В 1808 году император поручает Михаилу Михайловичу Сперанскому (1772-1839) подготовить план коренных преобразований в России, включающий пересмотр основ веками сложившейся государственной системы. Сперанский задание выполнил и к 1809 году представил проект, названный «Введение к уложению государственных законов».
  План Сперанского, одобренный императором, предполагал не меняя основ феодально-абсолютистского строя придать российскому самодержавию внешние формы конституционной монархии. Возможно, Александр в качестве примера видел британскую систему правления. Когда он был ещё в школьном возрасте, его законоучителем и духовником был протоиерей Андрей Афанасьевич Самборский, который 15 лет жил в Англии и был страстным англоманом, к тому же женатым на англичанке. Он учил Александра английскому языку. К слову, Сперанский часто бывал в доме Самборского, в доме которого встретил свою будущую жену.
  В проекте Сперанского было многое из того, что нам сейчас кажется естественным. Была описана общая структура законов, которые делятся на две основные группы: законы государственные определяют отношение частных лиц к государству и законы гражданские определяющие отношения между частными лицами (гражданами). Государственные законы были двух родов: одни - преходящие, другие коренные и неподвижные. Преходящие законы относились к конкретным случаям, например, законы мира и войны, уставы полиции. Эти законы по существу своему должны изменяться при изменении обстоятельств. Коренные законы должны быть неизменяемы, и все прочие законы с ними должны быть согласованы. То есть коренные законы образуют конституцию, которую, таким образом предполагал ввести ещё Александр I. Но реально первая конституция появилась в Российской империи только лишь в 1906 году, если не считать конституцию, которая дана была Царству Польскому в 1815 году.
  Сперанский определяет, что государством движут и управляют три силы: законодательная, исполнительная и судебная. Соединённое действие этих сил составляет державную власть. Дальше начинается интересное: «Если бы права державной власти были не ограничены, если бы силы государственные соединены были в державной власти в такой степени, что никаких прав не оставляли бы они подданным, тогда государство было бы в рабстве и правление было бы деспотическое». Но ведь именно это имело место при Советской власти: законодательная, исполнительная и судебные власти (силы) принадлежали одной КПСС, и в отдельные периоды, например в 30-е годы ХХ века, у граждан СССР было крайне мало прав, и политическое состояние государства было рабским. Сперанский описывал два вида рабства: вместе политическое и гражданское, или одно только политическое. Рабство первого рода бывает, когда подданные не только не имеют никакого участия в силах государственных, но и, сверх того, не имеют и свободы располагать собственностью. Рабство второго рода бывает, когда подданные, не участвуя в силах государственных, имеют свободу собственности. Крепостные люди находились в рабстве первого рода, а все остальные во времена Сперанского - во втором. Власть принадлежала одному человеку - самодержцу. Развивая идеи Сперанского можно сказать, что при Советской власти было рабство третьего рода: граждане имели возможность участвовать в управлении государством, но не имели свободы располагать собственностью. В конституции РСФСР 1925 года в п.1 говорилось: «Настоящая Конституция (Основной Закон) Российской Социалистической Федеративной Советской Республики исходит из основных положений Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа». А в самой декларации объявлялось, среди прочего: «1) В осуществление социализации земли частная собственность на землю отменяется и весь земельный фонд объявляется общенародным достоянием и передается трудящимся без всякого выкупа, на началах уравнительного землепользования. Все леса, недра и воды общегосударственного значения, а равно и весь живой и мёртвый инвентарь, все поместья и сельскохозяйственные предприятия объявляются национальным достоянием. 2) Подтверждается советский закон о рабочем контроле и о Высшем совете народного хозяйства в целях обеспечения власти трудящихся над эксплуататорами, как первый шаг к полному переходу фабрик, заводов, рудников, железных дорог и прочих средств производства и транспорта в собственность Советской Рабоче-Крестьянской Республики. 3) Подтверждается переход всех банков в собственность рабоче-крестьянского государства, как одно из условий освобождения трудящихся масс из-под ига капитала». Таким образом, все граждане лишались как собственности, так и права её иметь. В п.14 Конституции говорилось: «Руководствуясь интересами трудящихся, Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика лишает отдельных лиц и отдельные группы прав, которыми они пользуются в ущерб интересам социалистической революции». То есть часть граждан - которые не относились к рабочим и крестьянам - была лишена и политических прав. Согласно определению Сперанского, они относились к рабству первого рода, как и крепостные крестьяне, поскольку не имели частной собственности и не могли участвовать в управлении государством. Советские рабочие и крестьяне относились к рабству второго рода, поскольку не могли иметь частной собственности. Таким образом, то, что либералами начале XIX века считалось рабством, при Советской власти называлось справедливостью.
  Существуют два вида прав: политические права подданных, определяющие степень их участия в силах государственных (в управлении государством) и права гражданские, определяющие степень их свободы в лице (свобода личности) и имуществе. Хотя права гражданские и могут существовать без прав политических, но такое состояние не является нормальным. В самом деле, права гражданские в существе своем не что другое суть, как те же права политические, но действующие лично для каждого. Например, договор на куплю и продажу есть право гражданское. Но какой смысл был в этом праве, если бы закон политический не определил вообще, что всякая собственность есть неприкосновенна? Поэтому истинные права гражданские должны быть основаны на правах политических.
  В проекте определялись три вида государственных систем. Первая - система республик, в которой власть ограничивается законом, в составлении которого граждане более или менее участвуют. Примерами такой системы являлись греческая и римская республики. Вторая система — феодальная, основанная на власти самодержавной, ограничиваемой не законом, но вещественным или, так сказать, материальным её разделением. Она возникла на Севере и оттуда распространилась по всей Европе. Третья система - деспотическая, которая ни меры, ни границ не допускала и утвердила свое владычество на Востоке. Как говорилось в проекте «Все политические превращения, в Европе бывшие, представляют нам непрерывную, так сказать, борьбу системы республик с системою феодальною. По мере как государства просвещались, первая приходила в силу, а вторая – в изнеможение...Таким образом, приуготовился третий переход от феодального правления к республиканскому, основался третий период политического состояния государств. Англия первая открыла сей новый круг вещей; за нею последовали другие государства: Швейцария, Голландия, Швеция, Венгрия, Соединенные Американские области и, наконец, Франция». Надо отметить, что западник и либерал Сперанский был твёрдо убеждён, что демократия - это Запад, а деспотия — это Восток. Многие люди придерживаются такого же мнения и в наши дни.
  Описывая развитие государственной системы в России, Сперанский отмечает, что в Киевской Руси удельные владения князей образовывали первую эпоху феодального правления. Ослабление удельных князей и победы царя Ивана Грозного уничтожили удельный образ правления и утвердили самодержавие. Однако уже при царе Алексее Михайловиче была осознана необходимость ограничить самодержавие. При Петре формы правления никак не изменились в пользу политической свободы, да в то время не было ещё точного понятия о том, что это такое. Однако он открыл свободе двери тем, что открыл вход наукам и торговле. Наконец, пришло царствование Екатерины II. «Всё, что в других государствах введено было для образования генеральных штатов; всё то, что в политических писателях того времени предполагалось наилучшего для успехов свободы; наконец, почти всё то, что после, двадцать пять лет спустя, было сделано во Франции для открытия последней революции, – все почти было ею допущено при образовании Комиссии Законов. Созваны депутаты от всех состояний, и созваны в самых строгих формах народного законодательного представления, дан наказ, в коем содержалось сокращение лучших политических истин того времени, употреблены были великих пожертвования и издержки, дабы облечь сословие сие всеми видами свободы и величия, – словом, всё было устроено, чтобы дать ему, и в лице его России, бытие политическое; но все это столь было тщетно, столь незрело и столь преждевременно, что одно величие предприятия и блеск деяний последующих могли только оградить сие установление от всеобщего почти осуждения». Однако сами законодатели не понимали ни цели, ни меры своего предназначения. Всё закончилось безрезультатно. Сперанский пришёл к заключению, что начинания при Екатерине II, очевидно, были преждевременны, и потому никакого успеха не имели, хотя, по его мнению, успехи в России шли несравненно быстрее, нежели шли они в те же эпохи в других государствах. Далее он делает смелый вывод: «По сим признакам можно, кажется, с достоверностью заключить, что настоящая система правления несвойственна уже более состоянию общественного духа и что настало время переменить её и основать новый вещей порядок». Почему нужны изменения? Стало падать уважение к чинам и званиям, моральное качество власти стало ослабляться, что проявлялось в осуждении едва ли не каждой правительственной меры; все жаловались на запутанность и смешение гражданских законов. Частичные изменения дело бы не исправили, менять нужно было всё. К чему законы, распределяющие собственность между частными людьми, когда собственность это ни в каком предположении не имеет твердого основания? К чему гражданские законы, когда скрижали их каждый день могут быть разбиты о первый камень самовластия? Все жаловались на запутанность финансов. Но как устроить финансы там, где нет общего доверия, где нет публичного установления, порядок их охраняющего? Жаловались на медленность успехов просвещения и разных частей промышленности. Но для чего рабу просвещение? К тому только, чтобы яснее увидел он всю горесть своего положения. Состояние общества Сперанский характеризовал как «общее выражение пресыщения и скуки от настоящего вещей порядка». Он формулировал задачу текущего момента как переход от самодержавия к власти закона, но нельзя основать правление на законе, если одна державная власть будет и составлять закон, и исполнять его. Но он не говорит об упразднении самодержавия, а только об его ограничении законом. Для составления законов он предлагал установить сословие, которое бы представляло силу законодательную, свободную, но на самом деле было бы под влиянием и в совершенной зависимости от самодержавной власти. Законодательное сословие должно быть так устроено, чтобы оно не могло совершать своих положений без державной власти, но чтобы мнения его были свободны и выражали бы собою мнение народное. Исполнительная власть должна быть вверена правительству и быть подотчётной законодательной. Судебная система должно быть свободной.
  Сперанский полагал, что реформы, затеваемые Екатериной II были преждевременны, по потому и не состоялись. Но как показала жизнь, и сам Сперанский ошибся, полагая, что современная ему России готова к предлагаемым им переменам, которые одобрял и император. Во многом он брал свои предложения из европейской политической жизни. Но русское общество по своему политическому развитию сильно отставало от западного, и реформы просто некому было осуществлять. Мало того, их необходимость и содержание мало кто понимал.
  Самое главное, в России не было свободных людей, и Сперанский на это в своём проекте указал. Он писал, что в российском обществе существуют три класса, которые отличаются степенью прав. Третий класс, крепостные люди, вначале имели некоторую степень гражданских прав. Они могли иметь собственность и право перехода с одних земель на другие. Но впоследствии, по мере того, как от удельных владельцев права политические переходили и присоединялись ко власти державной, права гражданские этого последнего класса, как бы в вознаграждение первых, переходили к их помещикам и, наконец, разными обстоятельствами были прикреплены к земле; потеряли как личную, так и вещественную свободу, то есть эти люди не имеют ни гражданских, ни политических прав. Второй класс основался переходом и постепенным освобождением из третьего. Сюда относятся люди свободного состояния, купечество, мещанство и прочее. Этот класс имеет гражданскую свободу но не имеет политической. Первый класс, дворянство, представляет остаток тех древних феодальных установлений, когда державная власть, то есть соединение прав политических и гражданских, разделялась между известными дворянскими и боярскими родами. Со временем политические права от них были отторгнуты, но гражданские остались неприкосновенны. Таким образом, никто в России не имел всех прав: и политических, и гражданских. Кроме одного человека — императора. На эту тему есть старый советский анекдот. Брежнев выступает на партийном съезде и говорит: «В нашей стране всё делается для советского человека» И скромно потупившись, добавил: «И вы знаете этого человека».
  Отсутствие гражданских прав Сперанский называл рабством, и полагал, что оно может быть устранено, но действовать нужно постепенно. Гражданская свобода имеет два главные вида: свобода личная и свобода вещественная. Существо личной свободы состоит в следующих двух положениях: 1) Без суда никто не может быть наказан; 2) Никто не обязан отправлять личную службу иначе, как по закону, а не по произволу другого. Первое из этих положений давало бы крепостным людям право суда и ставит их наравне со всеми перед законом. Второе предложение отбирает право отдавать в службу без очереди. На этих двух основаниях утверждается личная свобода.
  Относительно первого пункта есть вопрос о самом суде. В годы сталинских репрессии огромное количество людей без всякой вины были расстреляны или отправлены в лагеря заключённых. Во всех случаях был суд, зачастую состоящий из трёх человек, но не было никакой общепринятой судебной процедуры с доказательствами, защитником и презумпцией невиновности. Состав судов и правила их работы определялись партийными органами. В то же время, уже во второй половине XIX века судебная система царской России была независима. Поэтому установление в России Советской власти в отношении прав и свобод отбросило наше общество далеко назад, и крайне настороженное отношение Запада к Советскому Союзу было вполне понятно: обычно общества развиваются в сторону больших прав человека, а не наоборот. Однако по сравнению с двадцатыми, тридцатыми и сороковыми годами положение с правами и свободами в СССР постоянно улучшалось. И здесь возникает вопрос - в чём была причина: неужели всё дело было исключительно в личности Сталина, или же это было постепенное изживание того невероятно сильного уровня бесправия, который был задан Лениным и сформулирован в Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа 1918 года?
  Сперанский задаёт вопрос: «Всем ли вообще подданным российским должны принадлежать равно права политические», то есть возможность участвовать в законодательной, исполнительной и судебной власти? Для него нет сомнения, что люди, имеющие собственность, все без различия должны быть допущены к участию в правах политических, то есть избирать и быть выбранными. Почему? Да поскольку самое приобретение собственности в законном порядке предполагает разум и трудолюбие. Человек, имеющий собственность, хотя бы для соблюдения собственной пользы, более заинтересован в справедливости закона, нежели человек без собственности. По аналогии с Францией Сперанский полает, что «и у нас тому же правилу должно следовать и потому постановить, что в составлении выборов никто не может участвовать, кто не имеет недвижимой собственности или капиталов промышленности в известном количестве». Таким образом, крепостные крестьяне избирательных прав иметь не могут. В отношении тех, кому можно доверить составление законов, Сперанский проявляет мышление, характерное для начала девятнадцатого века: «Сверх сего, есть в обществе положения, кои по образу жизни и воспитания не позволяют предполагать ни довольно разума, ни столько любочестия, чтобы допустить людей, ими занимающих, к участию в составлению закона. Таковы суть состояния домашних слуг, ремесленных и рабочих людей и подёнщиков, хотя бы они и имели собственность, в капиталах состоящую». Такова была психология того времени, то в отношении некоторых людей даже не допускалось возможность, что они могут быть целеустремлёнными и умными.
  Гражданские и политические права могут быть разделены на: 1) права гражданские общие, всем подданным принадлежащие; 2) права гражданские частные, которые должны принадлежать тем только, которые образом жизни и воспитания к ним будут приуготовленны; 3) права политические, принадлежащие тем, которые имеют собственность. Пример частных гражданских прав: дворянство имеет особое право приобретать недвижимые имения, населённые, управляя ими по закону. Соответственно с полученными правами население России делится на три состояния: дворянство, люди среднего состояния, народ рабочий. Первые два состояния (класса) имеют политические права, но при наличии собственности. Дворяне имеют все гражданские права: общие и частые. Лица второго класса могут иметь только общие гражданские права, на них распространяются некоторые ограничения по государственной службе и им запрещено покупать населённую недвижимость, то есть деревни с крестьянами. Средний класс (среднее состояние) состоит из купцов, мещан, однодворцев и всех поселян, имеющих недвижимую собственность в определённом количестве. Лица среднего состояния имеют политические права в соответствии с наличием собственности . Третий класс — народ рабочий: все поместные крестьяне, мастеровые и их работники и домашние слуги. У них нет политических прав и есть гражданские общие права: никто не может быть наказан без суда; всякий может приобретать собственность движимую и недвижимую. По проекту Сперанского возможен переход из одного класса в другой. Например, купец может за заслуги получит личное дворянство и перейти в первый класс. Крестьянин, приобретя недвижимость, может перейти во второй класс. Таким образом, лица не имеющие политических прав, могли их заработать.
  Сперанский описал, также, порядок выборов законодательных органов, работу правительства и судебной системы. Почему же этот проект не был реализован, почему против него ополчилось столько народа, почему сам император, одобривший проект, не дал ему хода?
  Тому было несколько причин. Либеральные преобразования, которые хотел осуществить Александр, вызвали значительное противодействие, поскольку благополучие людей, окружавших императорский трон, зависело от незыблемости самодержавного строя и они посчитали проект слишком радикальным и опасным. Была ещё одна причина, довольно простая: в России начала XIX века не было людей, на которых можно было бы опереться в проведении в жизнь преобразований, намеченных императором. Была и третья причина: тогда, как впрочем и сейчас, не было ясного понимания, возможны ли в России радикальные реформы, или же российская особенность требует плавных изменений. А возможно, проект не был реализован, поскольку сам Сперанский был отправлен в отставку. Количество и глубина реформ были чрезмерны для тогдашнего общества. Всякие изменения в общественной жизни нарушают предсказуемость событий, что вносит в жизнь дополнительное неудобство. Пока гром не грянет — мужик не перекрестится. Это справедливо не только к русскому, но и к другим народам. А при Александре всё было достаточно спокойно. Система управления государством мало отличалась от других европейских стран. Армия тоже соответствовала европейскому уровню, что и подтвердила Отечественная война, закончившаяся для русских войск в Париже. На Венском конгрессе Россия с ещё некоторыми странами определяла политическую карту Европы. Страна была хорошо управляема, смут не было. Для кардинальных реформ вроде бы и нужды не находилось. Да, кое-что нужно менять, но делать это постепенно. Гром грянул позже, в Крымскую войну, когда обнаружилось наше огромное отставание в военной мощи. Тогда и грянули реформы.
  Некоторые реформы Александр осуществлял ещё с первых лет своего восшествия на престол, но последствия многих из них были неудачны. Естественно, это вызывало недовольный ропот, и Александр знал о нём. Это привело к тому, что он стал опасаться вводить какие-то существенные изменения. Возможно, на него подействовали и аргументы Карамзина, который критиковал много нововведений в государственном управлении. Александр очень ценил Карамзина. С весны до глубокой осени император обычно проживал в Царском Селе. Ранним утром, в любую погоду прогуливался он по Царскосельскому парку. Так вот с 1816 года Карамзин стал постоянным спутником его прогулок. Герцен писал об отношениях императора и историка: «История России сблизила Карамзина с Александром. Он читал ему дерзостные страницы, в которых клеймил тиранию Ивана Грозного и возлагал иммортели [сухие цветы] на могилу Новгородской республики. Александр слушал его с вниманием и волнением и тихонько пожимал руку историографа» («О развитии революционных идей в России»).
  Но ещё раньше, в 1811 году по просьбе великой княгини Екатерины Павловны, младшей сестры Александра I, Карамзин составил «Записку о древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях», которая была представлена императору в марте 1811 года в Твери, где жила княгиня. В документе Карамзин выразил взгляды части консервативной оппозиции, недовольной ходом либеральных реформ Александра и деятельностью Сперанского. Здесь нужно уточниться с терминами. И в XIX веке и сейчас мы часто определяем политические взгляды тем или иным термином: либерал, западник, славянофил, государственник, социалист. Иногда таким терминам придаётся эмоциональное значение: например, кто не любит либералов, тот часто называет так другого человека, желая его уколоть (в переносном смысле). Но в данном случае и Александр, и Сперанский и Карамзин были западниками. Но Карамзин был государственником, а Сперанский и император — либералами. В "Записке" Карамзин впервые формулирует многие политические идеи, вокруг которых развернулись жаркие общественные споры XIX века, а затем и XX и XXI веков. И по сию пору истина не определена. "Записка" находилась в XIX веке под цензурным запретом и была опубликована только в начале ХХ века.
  Сама по себе "Записка" – это очерк истории политической системы в России с оценками и критикой. Главная мысль - незыблемая и спасительная роль самодержавия как основы существующего российского государственного порядка.
  У Карамзина свой взгляд на историю, иногда отличающийся от общепринятого. Например: обычно история становления России представляется как история распространения на север и восток славянских племён, объединившихся вокруг Новгорода и Киева. Другие народы как бы не участвуют в создании российского государства. Карамзин начинает «Записку» следующими словами: «От моря Каспийского до Балтийского, от Чёрного до Ледовитого, за тысячу лет пред сим жили народы кочевые, звероловные и земледельческие, среди обширных пустынь, известных грекам и римлянам более по сказкам баснословия, нежели по верным описаниям очевидцев. Провидению угодно было составить из сих разнородных племен обширнейшее государство в мире». Таким образом, Карамзин подчёркивает, что Российское государство было создано всеми народами, его населяющими. Русь в XI веке он описывает как большое, процветающее государство, которое было самым образованным по сравнению с другими. Как типичный западник, он считает Русь частью Европы: «Одним словом, на развалинах владычества римского основалось в Европе владычество народов германских. В сию новую, общую систему вошла и Россия». О германских народах он упоминает, поскольку варяги относились к северным германцам. Свод законов «Русская правда» Карамзин считает составленным по германскому образцу: «Ярослав дал народу свиток законов гражданских, простых и мудрых, согласных с древними немецкими». Княжеская междоусобица, существенно ослабляла древнерусское государство и народ утратил почтение к князьям: «владетель Торопца, или Гомеля, мог ли казаться ему столь важным смертным, как монарх всей России? Народ охладел в усердии к князьям, видя, что они, для ничтожных, личных выгод, жертвуют его кровью, и равнодушно смотрел на падение их тронов». А с ослаблением государственного могущества, слабела и внутренняя связь народа с властью. Уже в этом историческом времени Карамзин выделяет значение общего для всех монарха, необходимого для существования сильного государства.
  Разобщённая Русь не смогла оказать сопротивление монголам, и со временем её территория оказалась разделённой на две части: северная осталась данницей монголов, а южная отошла к Литве по самую Калугу и реку Угру. Владимир, Суздаль, Тверь стали называться улусами ханскими; Киев, Чернигов, Мценск, Смоленск — городами литовскими. Первые хотя бы хранили свои нравы, вторые же стали заимствовать чужие обычаи. Казалось, что Россия погибла на веки.
  Но сделалось чудо, как пишет Карамзин. В стенах Москвы родилась мысль восстановить единовластие в истерзанной России, и хитрый Иван Калита, заслужив имя собирателя земли русской, стал начинателем её славного воскресения, беспримерного в летописях мира. Русские славяне из кучи мелких, диких и несогласных княжеств создали сами новое великое и просвещенное Царство. Калита первый убедил хана не посылать собственных чиновников за данью в русские города, а принимать её в Орде от бояр княжеских. Вторым важным замыслом Калиты было присоединение частных уделов к Великому Княжеству. Усыпляемые покорностью московских князей, ханы дарили им целые области и подчиняли других князей российских, до самого того времени, как сила, воспитанная хитростью, довершила мечом дело освобождения. Появилось два центра собирания русских земель: земли, западнее Смоленска, отходили к Литве, а восточнее — к Москве. Собирание земель ставило задачу твёрдо связать их воедино. Поэтому московские князья решили опираться на единовластие и усилить его самодержавием. Из русской истории до монгольского нашествия и в время его, Карамзин выводит два важных принципа государственного строительства: для твёрдого самодержавия необходимо государственное могущество. Народ, удручённый монгольским игом, думал только о спасении жизни и собственности, мало заботясь о своих гражданских правах. Этим обстоятельством воспользовались московские князья, и, мало-помалу, истребив все остатки древней республиканской системы, основали истинное самодержавие. Дмитрий Донской отнял власть у народа избирать тысяцких, и первый уставил торжественную смертную казнь для государственных преступников, чтобы прекратить мятежи. О возникновении большого и мощного Московского царства Карамзин пишет: «Сие великое творение князей московских было произведено не личным их геройством, ибо, кроме Донского, никто из них не славился оным, но единственно умной политической системой, согласно с обстоятельствами времени. Россия основалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спаслась мудрым самодержавием». Таким образом, республиканская вольница была одной из причин утери независимости, самодержавие же привело к созданию самостоятельного государства. Отсюда возникает и вопрос сегодняшнего дня: сильная президентская власть или разделение власти между правительством и парламентом?
  Возникшее новое русское государство сочетало в себе черты двух частей мира: Европы и Азии. Это была смесь, с одной стороны, древних восточных нравов, принесённых славянами в Европу и подновлённых долговременною связью с монголами; с другой стороны - византийских, заимствованных россиянами вместе с христианскою верою; и с третьей стороны, некоторых германских, сообщенных им варягами. Царский двор уподоблялся византийскому. Иоанн III, зять одного из Палеологов, хотел как бы восстановить в России Грецию соблюдением всех её церковных и придворных обрядов: окружил себя римскими орлами и принимал иноземных послов в Золотой палате, которая напоминала Юстинианову (императора Восточной Римской империи). Такая смесь в нравах, произведенная случаями и обстоятельствами, со временем стала казалась природной, и россияне приняли её, как свою народную особенность.
  Несмотря на вековое монгольское иго, Россия не была отсталым государством. Карамзин описывает: «Москва и Новгород пользовались важными открытиями тогдашних времён: бумага, порох, книгопечатание сделались у нас известны весьма скоро по их изобретении. Библиотеки царская и митрополитская, наполненные рукописями греческими, могли быть предметом зависти для иных европейцев. В Италии возродилось зодчество: Москва в XV в[еке] уже имела знаменитых архитекторов, призванных из Рима, великолепные церкви и Грановитую палату; иконописцы, резчики, золотари обогащались в нашей столице... Иоанн IV устроил земское войско, какого у нас дотоле не бывало: многочисленное, всегда готовое и разделённое на полки областные».
  Россия установила тесные связи с Европой, но уклонялась от всяческого участия в её делах. Широкие международные связи привели к мысли сделать Россию путём в Индию, тем более, что послы с берегов Ганга приезжали в Москву в XVI веке. Внутри страны самодержавие укреплялось, и царь для народа постепенно стал земным Богом. Никто, кроме государя, не мог ни судить, ни жаловать. Жизнь, имение - зависели от произвола царей. Народ, избавленный князьями московскими от бедствий внутреннего междоусобия и внешнего ига, не жалел о своих древних вечах, не спорил о правах. Одни бояре, столь некогда величавые в удельных господствах, роптали на строгость самодержавия. Народ постепенно смирился с потерей личной свободы, и тогда уже созревал главный житейский принцип: лишь бы не было войны.
  Иван Грозный не имел наследников, что привело к беспорядку в выборе царя и, в итоге, к тяжёлой смуте: «Многоглавая гидра аристократии владычествовала в России. Никто из бояр не имел решительного перевеса; спорили и мешали друг другу в действиях власти. Увидели необходимость иметь царя и, боясь избрать единоземца, чтобы род его не занял всех степеней трона, предложили венец сыну нашего врага, Сигизмунда, который, пользуясь мятежами России, силился овладеть её западными странами. Но, вместе с царством, предложили ему условия: хотели обеспечить веру и власть боярскую. Ещё договор не совершился, когда поляки, благоприятствуемые внутренними изменниками, вступили в Москву и прежде времени начали тиранствовать именем Владислава. Шведы взяли Новгород. Самозванцы, казаки свирепствовали в других областях наших. Правительство рушилось, государство погибало». Бедствия смуты просветили народ, и после изгнания поляков все единодушно избрали Михаила неограниченным самодержцем. Само по себе избрание Михаила доказывало искреннее намерение утвердить единовластие. Древние княжеские роды, без сомнения, имели гораздо больше прав на корону, нежели сын племянника последнего Рюриковича Фёдора Иоанновича, «коего неизвестные предки, - как пишет Карамзин, - выехали из Пруссии, но царь, избранный из сих потомков Мономаховых, или Олеговых, имея множество знатных родственников, легко мог бы дать им власть аристократическую и тем ослабить самодержавие». Боярская Дума осталась советом царей во всех делах важных, политических, гражданских, казённых. Прежде монарх рядил государство через своих наместников, или воевод; недовольные ими прибегали к нему: он судил дело с боярами. «Сия восточная простота, отмечает Карамзин, - уже не ответствовала государственному возрасту России, и множество дел требовало более посредников между царем и народом. Учредились в Москве приказы, которые ведали дела всех городов и судили наместников. Но еще суд не имел устава полного, ибо Иоаннов оставлял много на совесть, или произвол судящего». Царь Алексей Михайлович повелел нескольким думцам вместе с выборными всех городов и всех состояний, исправить существовавший Судебник, дополнить его новейшими указами царей и необходимыми прибавлениями на те случаи, которые уже встречались в судах, но ещё не были решены законом. Россия получила Уложение, скрепленное патриархом, всеми значительными духовными, мирскими чиновниками и выборными городскими. Оно, после хартии Михаилова избрания, было важнейший Государственный документов времён Карамзина. Вообще царствование Романовых: Михаила, Алексея и Феодора - способствовало сближению россиян с Европою, как в гражданских учреждениях, так и в нравах от частых государственных сношений с её дворами, от принятия в русскую службу иноземцев и поселения многих из них в Москве. Карамзин признаёт превосходство Европы: «Ещё предки наши усердно следовали своим обычаям, но пример начинал действовать, и явная польза, явное превосходство одерживали верх над старым навыком в воинских Уставах, в системе дипломатической, в образе воспитания или учения, в самом светском обхождении: ибо нет сомнения, что Европа от XIII до XIV века далеко опередила нас в гражданском просвещении». Все изменения делалось постепенно, тихо, едва заметно, как естественное возрастание, без порывов и насилия. Россия заимствовала, но как бы нехотя, применяя всё заморское к своему, и соединяя новое со старым.
  Настало время Петра. В его детские годы самовольство вельмож, наглость стрельцов и властолюбие Софьи напоминали несчастные для России времена боярских смут, и Пётр на всю жизнь запомнил ужас тех лет, когда для его жизни была реальная угроза. При Петре всё все переменилось. Однако Карамзин не разделял распространившееся среди западников мнение, что Россия начинается с Петра, а до этого было какое-то тёмное время: «Но мы, россияне, имея перед глазами свою историю, подтвердим ли мнение несведущих иноземцев и скажем ли, что Пётр есть творец нашего величия государственного?.. Забудем ли князей московских: Иоанна I, Иоанна III, которые, можно сказать, из ничего воздвигли державу сильную, и, - что не менее важно, - учредили твёрдое в ней правление единовластное?.. Пётр нашел средства делать великое — князья московские приготовляли оное».
  Карамзин считал, что Пётр в своей страсти к обновлениям перешёл разумную границу. Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, государь тем самым унижал народный дух, не понимая, что он составляет нравственное могущество государств. Этот дух и вера спасли Россию во времена самозванцев; он есть не что иное, как привязанность к особенности народа, не что иное, как уважение к своему народному достоинству. Презрение к самому себе располагает ли человека и гражданина к великим делам? Любовь к Отечеству питается этими народными особенностями. Русская одежда, пища, борода не мешали заведению школ. О сегодняшних днях мы бы сказали, что за компьютером можно и в лаптях сидеть.
  Два государства могут стоять на одной степени гражданского развития, имея при этом различное устройство. Государство может заимствовать от другого полезные сведения, не следуя ему в обычаях. Карамзин был категорически против насильственного и резкого изменения жизненного уклада русских людей: «Пусть эти обычаи естественно изменяются, но предписывать им Уставы есть насилие, беззаконное и для монарха самодержавного. Народ в первоначальном завете с венценосцами сказал им: «Блюдите нашу безопасность вне и внутри, наказывайте злодеев, жертвуйте частью для спасения целого», — но не сказал: «противуборствуйте нашим невинным склонностям и вкусам в домашней жизни». В сём отношении государь, по справедливости, может действовать только примером, а не указом». Жизнь человеческая кратка, а для утверждения новых обычаев требуется долговременность. Пётр ограничил свое преобразование дворянством. Не трогая остальные слои населения. Это привело к тому, что если раньше «от сохи до престола», россияне были сходны между собой некоторыми общими признаками наружности и в привычках, то со времён Петровых высшие слои отделились от нижних. Русский земледелец, мещанин, купец увидел в русских дворянах немцев, и было нарушено братское народное единодушие. Пётр уничтожил достоинство бояр, которых чтил народ: ему надобны были министры, канцлеры, президенты. Вместо древней славной Думы явился Сенат, вместо приказов — коллегии, вместо дьяков — секретари и прочее. Такая же бессмысленная для россиян перемена в наименовании воинских чинов: генералы, капитаны, лейтенанты изгнали из нашей рати воевод, сотников, пятидесятников. Подражание перед всем заморским стало честью и достоинством россиян.
  Карамзин сформулировал вопрос, актуальный и для нынешних дней, причём не только для нашей страны: сколь много можно перенимать от других народов? Насколько мешает прогрессу страны сохранение старых обычаев? Если в России эта тема обсуждается со времён Петра и по сей день, не находя окончательного решения, то в Европе с развитием Европейского союза она постепенно приобретает особую остроту. Причём настолько, что может привести к выходу из этого объединения некоторых стран. Многим людям не нравится, что некие общеевропейские ценности и нравы стали вытеснять национальные. Жители сельской местности и небольших городов не хотят отказываться от своего языка, заменяя его английским, не хотят отказываться от своей многовековой национальной истории, и веками сложившихся привычек. В то же время в каждой стране, как правило в больших городах, сформировался некий слой людей, для которых нет страны и народа, а есть общий мир, где просто существуют города и села с определёнными местными особенностями. Для граждан европейских стран нет внутренних границ, есть общий язык — английский, который понимают по всей Европе, есть общая валюта. Для многих людей становится всё равно где жить: в Будапеште или Мадриде, в Братиславе или Штутгарте, Кракове или Амстердаме. Они выбирают место, где интересный для них университет, или перспективная работа, или оригинальная художественная школа. У них ослабевает привязанность к своему народу, своей национальной культуре, своей истории. Они считают себя членами новой социальной группы — европейцами. Но другие, наоборот, хотят и дальше оставаться поляками, венграми, словаками. В некоторых странах, главным образом Восточной Европы, начинается расслоение граждан по отношению к своей нации. Это сказывается и на выборах в парламент. Одни люди голосуют за так называемый европейский выбор, другие — за национальный. Европеизм находит сторонников, главным образом, в больших городах, национализм — в малых и в сельской местности.
  Нечто похожее складывалось и в России уже в петровские времена. Различия между верхними и нижними слоями со временем увеличивалось, так что нижние слои стали относиться к верхним как к чему-то чужому, и потому в 1917 году так ополчились на них вплоть до изгнания из страны и лишения всяких прав. Такая же ситуация наблюдается в России и в XXI веке. Прозападные кандидаты на выборах набирают всё меньше голосов, а термины «западник» и «либерал» становятся чем-то вроде бранных.
  Карамзин считал, что при Петре началось разделение российского общества по нравственным критериям. В высшем слое стали, например, изменяться семейные нравы: «Вельможи стали жить открытым домом; их супруги и дочери вышли из непроницаемых теремов своих; балы, ужины соединили один пол с другим в шумных залах; россиянки перестали краснеть от нескромного взора мужчин, и европейская вольность заступила место азиатского принуждения...Чем более мы успевали в людскости, в обходительности, тем более слабели связи родственные: имея множество приятелей, чувствуем менее нужды в друзьях и жертвуем свету союзом единокровия. Не говорю и не думаю, чтобы древние россияне под великокняжеским, или царским правлением были вообще лучше нас. Не только в сведениях, но и в некоторых нравственных отношениях мы превосходнее, то есть иногда стыдимся, чего они не стыдились, и что, действительно, порочно; однако ж должно согласиться, что мы, с приобретением добродетелей человеческих, утратили гражданские». То есть высший слой начал жить по другим обычаям, чем остальное большинство населения. Карамзин описывал, что из-за княжеских междоусобиц народ потерял к князьям почитание. Та же ситуация начала формироваться и при Петре: какое почтение у крестьян и мастеровых могут вызывать люди, которые живут по другим правилам, как будто в другой стране? Вероятно, кровавые и непримиримые события революции 1917 года имеют свои корни в реформах Петра I.
  Ещё одна современную тему поднимает Карамзин в своей записке 1811 года: «Имя русского имеет ли теперь для нас ту силу неисповедимую, какую оно имело прежде? И весьма естественно: деды наши, уже в царствование Михаила и сына его присваивая себе многие выгоды иноземных обычаев, все ещё оставались в тех мыслях, что правоверный россиянин есть совершеннейший гражданин в мире, а Святая Русь — первое государство. Пусть назовут то заблуждением; но как оно благоприятствовало любви к Отечеству и нравственной силе оного!». Когда человек видит вокруг себя множество недостатков в городской и государственной жизни, которые никак не уменьшаются, он может впасть в уныние: ну почему в других странах порядок и благоустройство, а у нас всё не доделано и разворовано? Что ему остаётся делать? Брюзжать на кухне или мечтать уехать в Неметчину? А каково ему сражаться за Родину, если он её не любит? Другой психологический настрой у человека, который любит своё Отечество, которое он, конечно, идеализирует, поскольку мы все живём иллюзиями. Такой человек, глядя на творящиеся кругом неурядицы, думает: такая замечательная страна, а всё её кто-нибудь портит. Помните, детский стишок: всё равно его не брошу, потому что он — хороший. В Советском Союзе несмотря на все тяжести жизни большинство людей гордились своей Родиной и любили её, полагая, что она самая великая и строит новую, справедливую жизнь. И власти, даже жестокой сталинской, люди верили. А когда КПСС объявило, что цель страны не построение коммунистического общества, а мещанский банальный материальный достаток, который она как раз обеспечить не могла, то люди такой власти доверять перестали, и страна распалась. Те же политические деятели, которые в девяностые годы ХХ столетия стали интенсивно вносить в нашу жизнь атрибуты западной жизни, останутся в памяти большинства народа просто как свора немощных политиков.
  Как будто о наших днях писал Карамзин: «Теперь же, более ста лет [в нынешнем варианте — более двадцати лет] находясь в школе иноземцев, без дерзости можем ли похвалиться своим гражданским достоинством? Некогда называли мы всех иных европейцев неверными [империалистами], теперь называем братьями; спрашиваю: кому бы легче было покорить Россию — неверным [империалистам] или братьям? То есть кому бы она, по вероятности, долженствовала более противиться? При царе Михаиле или Феодоре [в Советском Союзе] вельможа российский [партийный руководитель], обязанный всем Отечеству, мог ли бы с веселым сердцем навеки оставить его, чтобы в Париже, в Лондоне, Вене спокойно читать в газетах о наших государственных опасностях? Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России».
  Отрыв высших слоёв от российского основания особенно проявился при Екатерине: обучением стали заниматься, в основном, иностранцы; двор забыл русский язык; сыновья богатых дворян стали разъезжали по чужим землям, тратить деньги и время для приобретения «французской или английской наружности». В России, пишет Карамзин, были академии, высшие училища, народные школы, умные министры, приятные светские люди, герои, прекрасное войско, знаменитый флот и великая монархиня, - не было хорошего воспитания, твёрдых правил и нравственности в гражданской жизни.
  Самая актуальная часть «Записки», и для тех, и для наших времён - анализ реформ Александра I. Хотя речь здесь идёт о конкретных действиях начала девятнадцатого века, Карамзин рассуждает о реформах вообще. Когда Александр стал императором, два мнения были тогда господствующими в умах: одни хотели, чтобы он принял меры для ограничения самодержавия, напуганные произволом его отца Павла I; другие, сомневаясь в успехе этого предприятия, хотели, чтобы он восстановил разрушенную систему Екатерины, казавшуюся столь счастливую и мудрую в сравнении с системою Павла.
  Однако, как можно ограничить самовластие в России, не ослабив спасительной царской власти? Простое решение заключается в том, чтобы поставить закон выше государя. Следующий вопрос: кто будет соблюдать неприкосновенность этого закона: назначаемые государем или выбираемые каким-то способом? В первом случае они — угодники царя, во втором захотят спорить с ним о власти, — вижу аристократию, а не монархию. Далее: что сделают сенаторы, когда монарх нарушит Устав? Представят о том его величеству? А если он десять раз посмеется над ними, объявят ли его преступником? Если члены законодательного Сената или какого иного органа будут обладать реальной властью, то в стране будут два центра власти. Карамзин такую возможность воспринимает с опаской. Самодержавие основало и воскресило Россию: при перемене государственной системы она гибла, как во времена Смуты. Исторический опыт показывал, в огромной стране единство действия может обеспечивать только неограниченное единовластие. Но если бы даже Александр и составил какой-нибудь Устав о введении каких-либо изменений в системе управления, где гарантия, что его преемник не отменит всё? Император дал — император забрал. Карамзин не знал, как эту проблему решить. Но при всех изменениях, полагал он, нужно соблюдать мудрое правило: всякое изменение в государственном порядке есть зло, и к нему следует прибегать только при необходимости.
  Анализируя действия Александра, Карамзин пишет: «Одна из главных причин неудовольствия россиян на нынешнее правительство есть излишняя любовь его к государственным преобразованиям, которые потрясают основу империи, и коих благотворность остается доселе сомнительной». Иногда реформы по замыслу были полезными, но многое теряли при неумном исполнении. Примером являлось образование.
  Ещё при Екатерине II начали учреждаться главные и малые народные училища, но большей частью они существовали только на бумаге. При Александре этим училищам были выделены средства к действительному существованию, причём главные народные училища названы гимназиями, а малые — уездными училищами. Кроме того, для первоначального образования были учреждены приходские училища. Были основаны педагогические институты в Москве и Петербурге для подготовки учителей, приглашены из-за границы профессора. Прежде существовавшие университеты — Московский, Виленский (сейчас - Вильнюсский) и Дерптский (сейчас — Тартуский) - были преобразованы, учреждены новые в Казани и Харькове, а позже - в Петербурге. В 1804 году доступ в университеты был открыт для лиц всех сословий. Таким образом, система образования в России фактически появилась только при императоре Александре I. На низших ступенях училищ обучение было бесплатным, в университетах часть студентов также училась бесплатно. Была введена преемственность учебных программ. Низшей ступенью являлось одноклассное приходское училище, второй — уездное трёхклассное училище, третьей — шестиклассная гимназия в губернском городе. Высшей ступенью был университет, который был поставлен также во главе учебного округа и должен был обеспечивать гимназии и училища учебными программами и кадрами учителей из числа воспитанников университета. Университеты призваны были готовить кроме учителей для гимназий кадры чиновников для гражданской службы специалистов-медиков. Основанием в 801 году Института путей сообщения и в 804 году Московского коммерческого училища было положено начало высшему специальному образованию.
  Однако, по мнению Карамзина, эти нововведения сопровождались разными несуразностями: «К сожалению видим более убытка для казны, нежели выгод для Отечества. Выписали профессоров, не приготовив учеников; между первыми много достойных людей, но мало полезных; ученики не разумеют иноземных учителей, ибо худо знают язык латинский, и число их так невелико, что профессора теряют охоту ходить в классы. Вся беда от того, что мы образовали свои университеты по немецким, не рассудив, что здесь иные обстоятельства. В Лейпциге, в Геттингене надобно профессору только стать на кафедру — зал наполнится слушателями. У нас нет охотников для высших наук. Дворяне служат, а купцы желают знать существенно арифметику, или языки иностранные для выгоды своей торговли. В Германии сколько молодых людей учатся в университетах для того, чтобы сделаться адвокатами, судьями, пасторами, профессорами! — наши стряпчие и судьи не имеют нужды в знании римских прав; наши священники образуются кое-как в семинариях и далее не идут, а выгоды учёного состояния в России так ещё новы, что отцы не вдруг ещё решатся готовить детей своих для оного. Вместо 60 профессоров, приехавших из Германии в Москву и другие города, я вызвал бы не более 20 и не пожалел бы денег для умножения числа казенных питомцев в гимназиях; скудные родители, отдавая туда сыновей, благословляли бы милость государя, и призренная бедность чрез 10, 15 лет произвела бы в России учёное состояние». Карамзин считал, что Россия ещё не готова была к массовому высшему образованию и предлагал начинать с развития начального и среднего. Как ни прискорбно, но в деле образования страна в начале XIX века значительно отставала от Европы. Карамзин отмечает, что правительство строит и покупает здания для университетов, заводит библиотеки, кабинеты, учёные общества, приглашает знаменитых иностранных астрономов и филологов, а в Москве с величайшим трудом можно найти учителя для языка русского, а в целом государстве едва ли найдешь человек 100, которые совершенно знают правописание, нет хорошей грамматики. «Вообще Министерство так называемого просвещения в России доныне дремало, не чувствуя своей важности и как бы не ведая, что ему делать, а пробуждалось, от времени и до времени, единственно для того, чтобы требовать денег, чинов и крестов от государя».
  Положение профессоров университетов при этом было довольно странным: их заставляли заниматься ещё и хозяйственными и организационными вопросами: «Заметим также некоторые странности в сём новом образовании учёной части. Лучшие профессора, коих время должно быть посвящено науке, занимаются подрядами свеч и дров для университета! В сей круг хозяйственных забот входит еще содержание ста, или более, училищ, подведомственных университетскому Совету. Сверх того, профессора обязаны ежегодно ездить по губерниям для обозрения школ... Сколько денег и трудов потерянных! Прежде хозяйство университета зависело от его особой канцелярии – и гораздо лучше. Пусть директор училищ года в два один раз осмотрел бы уездные школы в своей губернии; но смешно и жалко видеть сих бедных профессоров, которые всякую осень трясутся в кибитках по дорогам! Они, не выходя из Совета, могут знать состояние всякой гимназии или школы по ее ведомостям: где много учеников, там училище цветёт; где их мало, там оно худо; а причина едва ли не всегда одна: худые учители. Для чего не определяют хороших? Их нет? Или мало?.. Что виною? Сонливость здешнего Педагогического института (говорю только о московском, мне известном). Путешествия профессоров не исправят сего недостатка».
  Проблемы образования были тесны связаны с проблемами управления государством. В начале XIX века уровень образования чиновников был крайне низким, что прежде всего являлось следствием отсутствия сети учебных заведений. Только в 1804 году была создана система высших, средних и низших учебных заведений: университеты, губернские гимназии и уездные училища. Основным видом образования было домашнее, весьма и весьма разнообразное, в большинстве своём сводящееся к знанию грамматики и четырёх правил арифметики.
  Уже в правилах народного просвещения от 24 января 1803 года «Об устройстве училищ» говорилось: «Ни в какой губернии спустя пять лет…никто не будет определён к гражданской должности, требующей юридических и других познаний, не окончив учения в общественном или частном училище». Однако это не оказало никакого влияния. Вновь организованные университеты и губернские гимназии оставались незаполненными. Чтобы стимулировать этот процесс, по предложению Сперанского 6 августа 1809 году появился указ, согласно которому было запрещено производить в VIII-й и V-й классы чиновников, не имеющих университетского аттестата. В преамбуле указа говорилось делалась ссылка на правила от 24 января 1803 года и объяснялось, что смысл их был в том, чтобы разным частям гражданской службы предоставить «способных и учением образованных чиновников, чтоб трудам и успехам в науках открыть путь к деятельности, предпочтению и наградам, с службою сопряженным» Предполагалось, что все свободные сословия, особенно дворянское, воспользуются открытием университетов, гимназий и училищ, и отечественные учебные заведения будут предпочтены иностранным — недоступным и ненадёжным, «но из ежегодных отчетов Министерства Просвещения из сведений, к Нам доходящих, с сожалением Мы видим,... что Дворянство, обыкшее примером своим предшествовать всем друг им состояниям, в сем полезном учреждении менее других приемлет участия. Между тем все части Государственного служения требуют сведущих исполнителей, и чем далее отлагаемо будет твердое и отечественное образование юношества, тем недостаток в последствии будет ощутительнее.
  Восходя к причинам столь важного неудобства, Мы находим между прочим, что главным поводом к оному есть удобность достигать чинов не заслугами и отличными познаниями, но одним пребыванием и счислением лет службы».
  Первый пункт указа гласил, что с момента издания его «никто не будет производим в чин коллежского асессора, если он помимо необходимой выслуги лет» и «сверх отличных отзывов начальства не предъявит свидетельства от одного из состоящих в империи университетов, то он обучался в оном успехам в науках, гражданской службе свойственным, или что, представ на испытание, заслужил на оном испытании одобрение в своём знании». Тем же, кто уже состоял в чине коллежского асессора, должны были сдать такой же экзамен при получении чина статского советника. Программа испытаний, которым должны были подвергнуться чиновники, состояла из четырёх разделов: «Науки словесные», «Правоведение», «Науки исторические» и «Науки математические и физические». Требования эти, за исключением раздела «Правоведение», не превышали объёма знаний уездных училищ. Указ предписывал необходимость чиновникам получения образования. В нём подчёркивалось, что главной причиной низкой образованности Само по себе это решение на то время было полезным, поскольку повышало интеллектуальный уровень чиновничество и, кроме того, побуждало людей учиться хотя бы из карьерных побуждений. Надо пояснить, почему речь шла именно о восьмом и пятом классах.
  Издание в 1722 году закона, вводившего Табель о рангах, положило начало образованию в России чиновничества как особой группы, наделённой рядом прав и преимуществ. Отныне основной путь получения дворянского звания лежал через службу. Именно с этого момента фактически появляется наряду с поместным служилое дворянство. Табель гражданских чинов устанавливал 14 классов, которые соответствовал определённым должностям. Чиновником до Октябрьского переворота (революции) назывался государственный служащий, обладающий чином. Чиновная карьера привлекала определённой степенью независимости и обеспечения личного достоинства (например, чин, даже малый, избавлял от телесного наказания), возможность для малоимущих дослужиться до вполне приличного уровня, материальными благами, перспективой приобщения (для разночинцев) к привилегированному сословию дворян. Звание чиновника, как и офицера, было престижным, определяло прочное социальное положение человека.
  Как правило, название чинов табели о рангах были заимствованы у западноевропейских стран, главным образом немецко-язычных. Чин восьмого класса назывался коллежский асессор и ценился очень высоко. Достичь его было нелегко даже дворянину: как правило, требовался университетский или лицейский диплом, либо сдача соответствующего экзамена. Этот чин был особенно желанным для недворян, поскольку до 1845 года давал право на получение звания потомственного дворянина. Чин коллежского асессора соответствовал армейскому капитану, ротмистру в кавалерии, есаулу в казачьих войсках, старшему лейтенанту на флоте. В отношении коллежского асессора было принято титулование «ваше высокоблагородие».
  Чин V класса назывался статский советник. В военной иерархии ему соответствовал чин бригадира (отменённый в 1797 году) — нечто среднее между полковником и генерал-майором. Титулование статского советника было «ваше высокородие». Чин статского советника, например, имел дипломат Александр Сергеевич Грибоедов.
  На эти чины было обращено внимание, потому, что чин коллежского асессора являясь первым штаб-офицерским чином, давал возможность стать дворянином, а чин статского советника был первым генеральским чином и давал право на получение придворного звания церемониймейстера.
  Система классных чинов была тем, что сейчас называют социальным лифтом. Рассмотрим, например, как человек мог достичь V класса и стать потомственным дворянином — при этом, в отличие от звания личного дворянина, его дети также были дворянского звания. Поступление на гражданскую службу определялось тремя условиями: сословным происхождением, возрастом и уровнем знаний. По «праву происхождения» вступать в гражданскую службу разрешалось: детям потомственным и личных дворян; детям священников и дьяконов православного и униатского вероисповедания, детям протестантских пасторов и детям священнослужителей армяно-григорианского вероисповедания; детям купцов первой гильдии; детям приказных служителей, то есть канцелярских служителей, не имевших чина; а также учёных и художников, не имевших чина. Дети придворных служащих могли быть определены только на места Придворного ведомства, дети почтовых служителей — только по Почтовому ведомству, дети мастеров и подмастерьев фабрик и заводов, подведомственных Кабинету и Департаменту уделов только по ведомству Кабинета и Департамента уделов (эти ведомства управляли имуществом, принадлежавшим императорской фамилии). Остальные категории населения не могли поступать на службу. Однако, были исключения для тех, кто окончил университет, духовное училище, Демидовское Ярославского училища высших наук и гимназию высших наук князя Безбородки в Нежине, а также кто имел учёную или академическую степень.
  Что касается возраста, то не достигший 14-летнего возраста не может быть причислен ни к какому гражданскому ведомству, но начало действительной службы считалось лишь с того времени, когда служащему исполнится 16 лет.
  Относительно уровня знания условия были простые: если человек не кончил курса в каком-нибудь учебном заведении, он на предварительном испытании обязан был доказать, что не только умеет правильно писать и читать, но знает основания грамматики и арифметики.
  Государство заботилось о своей безопасности, поэтому было установлено, что дети российских подданных должны быть воспитываемы от 10 до 18 лет в отечественных публичных заведениях или дома под надзором родителей и опекунов, но всегда в России; в противном случае они лишаются права на вступление в гражданскую службу.
  Все имевшие право поступать на государственную службу начинали её с должности канцеляриста (за исключением тех, кто получил высшее образование). Канцеляристы подразделялись на четыре разряда в соответствии с происхождением. К первому принадлежали потомственные дворяне.; ко второму — дети личных дворян, купцов первой гильдии и духовенства; к третьему — дети приказнослужителей, купцов II и III гильдий; к четвёртому — дети мещан и людей вышедших из податных сословий. Прослужив определённое количество лет, канцелярские служители могли стать чиновниками. Поскольку эти служители разделялись по происхождению, этим и определялся срок получения первого классного чина — коллежского регистратора, то есть XIV класса. Канцелярские служители первого разряда производились через 2 года, второго — через 4 года, третьего — через 5 лет и четвёртого — через 12 лет. Продвижения по классным чинам шло следующим порядком. Для производства в чины из XIV класса в XII, из XII в Х и из Х в IX устанавливалась выслуга в три года. Производство же из IX в VIII, то есть в чин коллежского асессора, для дворян осуществлялась через 4 года, для недворян — в 12 лет. Сколько же сыну мещанина нужно было служить, чтобы стать потомственным дворянином? В канцеляристах — 12 лет и получить чин коллежского регистратора, ещё три года до губернского секретаря, три года до коллежского секретаря, три года до титулярного советника и 12 лет до коллежского асессора. Итого 33 года беспорочной службы. Поскольку начинать служить можно было с 16 лет, то уже в 49 лет человек мог стать потомственным дворянином и перейти в привилегированное сословие. Вот вам и социальный лифт.
  Указ 6 августа 1809 года вызвал буквально ужас у чиновничества и лютую ненависть к Сперанскому. Карамзин считал этот указ абсурдным, но не по своей сути, а по исполнению. Он с сарказмом писал в «Записке...»: «Отныне никто не должен быть производим ни в статские советники, ни в асессоры, без свидетельства о своей учёности. Доселе в самых просвещенных государствах требовалось от чиновников только необходимого для их службы знания: науки инженерной — от инженера, законоведения — от судьи и проч. У нас председатель Гражданской палаты обязан знать Гомера и Феокрита, секретарь сенатский — свойство оксигена [кислорода] и всех газов. Вице-губернатор — пифагорову фигуру, надзиратель в доме сумасшедших — римское право, или умрут коллежскими и титулярными советниками. Ни 40-летняя деятельность государственная, ни важные заслуги не освобождают от долга знать вещи, совсем для нас чуждые и бесполезные. Никогда любовь к наукам не производила действия, столь несогласного с их целью! Забавно, что сочинитель сего Указа, предписывающего всем знать риторику, сам делает в нем ошибки грамматические!.. Не будем говорить о смешном; заметим только вредное. Доныне дворяне и не дворяне в гражданской службе искали у нас чинов или денег; первое побуждение невинно, второе опасно: ибо умеренность жалованья производит в корыстолюбивых охоту мздоимства. Теперь, не зная ни физики, ни статистики, ни других наук, для чего будут служить титулярные и коллежские советники? Лучшие, то есть честолюбивые, возьмут отставку, худшие».
  А как же заставить чиновников стремиться к знаниям? Карамзин предлагает вариант, который может быть пригоден для эффективного проведения разных изменений: «Вместо сего нового постановления надлежало бы только исполнить сказанное в Уставе университетском, что впредь молодые люди, вступая в службу, обязаны предъявлять свидетельство о своих знаниях. От начинающих можно всего требовать, но кто уже давно служит, с тем нельзя, по справедливости, делать новых условий для службы; он поседел в трудах, в правилах чести и в надежде иметь некогда чин статского советника, ему обещанного законом; а вы нарушаете сей контракт государственный. И, вместо всеобщих знаний, должно от каждого человека требовать единственно нужных для той службы, коей он желает посвятить себя: юнкеров Иностранной коллегии испытывайте в статистике, истории, географии, дипломатике, языках; других — только в знаниях отечественного языка и права русского, а не римского, для нас бесполезного; третьих — в геометрии, буде они желают быть землемерами и т.д. Хотеть лишнего, или не хотеть должного, равно предосудительно». В середине двадцатых годов действие указа ослабло, а в 1834 году он был отменён.
  Александр I искал способ решить важнейший и труднейший вопрос — ликвидацию крепостного права. Карамзин эту тему подробно обсудил в «Записке». Для начала нужно знать происхождение крепостного рабства. В девятом, десятом, одиннадцатом веках рабами были одни холопы, то есть или военнопленные и купленные чужеземцы, или преступники, законом лишённые гражданства, или их потомки их. Богатые люди, имея множество холопов, населяли ими свои земли: вот первые, в нынешнем смысле, крепостные деревни. Сверх того, владелец принимал к себе вольных хлебопашцев в кабалу на условиях, стеснявших их естественную и гражданскую свободу. Некоторые, получая от него землю, обязывались и за себя, и за своих детей служить ему вечно - это вторая причина сельского рабства. Другие же крестьяне, и большая часть, нанимали землю у владельцев только за деньги, или за определённое количество хлеба, имея право по истечении оговоренного времени уйти в другое место. Такие свободные переходы имели своё неудобство: помещики и богатые люди сманивали к себе вольных крестьян от владельцев малосильных, которые, оставаясь с пустою землёю, лишались способа платить государственные повинности. Царь Борис отнял первый у всех крестьян волю переходить с места на место, то есть укрепил их за господами, - вот начало общего рабства. Этот устав изменялся, ограничивался, имел исключения и долгое время служил поводом к тяжбам, и, наконец, утвердился во всей силе, и древнее различие между крестьянами и холопами совершенно исчезло. Таким образом, нынешние господские крестьяне никогда не были землевладельцами, то есть не имели собственной земли, которая есть законная, неотъемлемая собственность дворян. При этом нужно понимать, что крестьяне холопского происхождения — также законная собственность дворянская, и не могут быть освобождены лично без особенного некоторого удовлетворения помещикам. Таким образом, только лишь вольные - Годуновым закреплённые за господами - земледельцы могут, по справедливости, требовать прежней свободы. Но невозможно определить, которые из крестьян происходят от холопов и которые от вольных людей. Одно из решений - объявить, что все люди равно свободны: потомки военнопленных, купленных, законных невольников, и потомки крепостных земледельцев: первые освобождаются правом естественным; вторые — правом самодержавного монарха отменять Уставы своих предшественников. Карамзин высказывает мысль «что благоразумный самодержец отменяет единственно те Уставы, которые делаются вредными или недостаточными и могут быть заменены лучшими».
  Что значит освободить крестьян? Дать им волю жить, где угодно, отнять у господ всю власть над ними, подчинить их одной власти правительства. Но эти земледельцы не будут иметь земли, которая — в чём не может быть и спора — есть собственность дворянская. Тогда они или останутся у помещиков, с условием платить им оброк, обрабатывать господские поля, доставлять хлеб куда надобно, одним словом, на них работать, как и прежде, или же, недовольные условиями, пойдут к другому, землевладельцу. Что будет в первом случае? До сих господа пор щадили в крестьянах свою собственность, теперь же корыстолюбивые владельцы захотят взять с них всё возможное для сил физических: напишут контракт, и земледельцы не исполнят его, — тяжбы, вечные тяжбы!
  Во втором случае, когда крестьянин нынче здесь, а завтра там, казна может потерпеть убыток в сборе подушных денег и других податей. Не пострадает ли и земледелие, не останутся ли многие поля необработанными, многие житницы пустыми? Ведь не вольные земледельцы, а дворяне главным образом снабжали рынки хлебом. Иное зло: уже не завися от суда помещиков, решительного и безденежного, крестьяне начнут ссориться между собою и судиться в городе, — какое разорение для них! Освобожденные от надзора господ, которые имели собственную полицию, гораздо более эффективную всех земских судов, станут пьянствовать, злодействовать, - какая богатая жатва для кабаков и мздоимных исправников, но как худо для нравов и государственной безопасности. До сих пор дворяне, рассеянные по всему государству, содействовали императору в хранении тишины и благоустройства. Отняв у них эту власть, он всё взвалит на свои плечи.
  Логика Карамзина следующая: главная обязанность государя - сохранять внутреннюю и внешнюю целость государства, а благотворить «состояниям и лицам есть уже вторая. Император желает сделать земледельцев счастливее свободою; но ежели эта свобода вредна для государства? И будут ли земледельцы счастливы, освобожденные от власти господской, но преданные в жертву их собственным порокам, откупщикам и судьям бессовестным?». Сомнения государственника Карамзина вполне обоснованы и логичны. У либерала логика другая: пусть освобождение крестьян вызовет даже беспорядки в стране, пусть даже в итоге у самих крестьян жизнь ухудшится — принцип свободы для всех должен восторжествовать и крепостное рабство должно быть отменено, не взирая на последствия. А именно опасность неприятных и опасных следствий и удерживала не только Александра, но и других самодержцев от отмены крепостничества. Никто не знал, как это сделать безболезненно.
  Карамзин в своей «Записке» не предлагал способа отмены крепостного права. Он уповал на улучшение нравов: «Нет сомнения, что крестьяне благоразумного помещика, который довольствуется умеренным оброком или десятиною пашни на тягло, счастливее казённых, имея в нём [помещике] бдительного попечителя и заступника. Не лучше ли под рукою взять меры для обуздания господ жестоких? Они известны начальникам губерний. Ежели последние верно исполнят свою должность, то первых скоро не увидим; а ежели не будет в России умных и честных губернаторов, то не будет благоденствия и для поселян вольных». И фактически признавая, что он не видит выхода из этой ситуации, Карамзин предлагает оставить всё без изменений: «Не знаю, хорошо ли сделал Годунов, отняв у крестьян свободу (ибо тогдашние обстоятельства не совершенно известны), но знаю, что теперь им неудобно возвратить оную. Тогда они имели навык людей вольных - ныне имеют навык рабов. Мне кажется, что для твёрдости бытия государственного безопаснее поработить людей, нежели дать им не вовремя свободу, для которой надобно готовить человека исправлением нравственным, а система наших винных откупов и страшные успехи пьянства служат ли к тому спасительным приготовлением?» И он, также, снимает упрёк с императора за оставление этой проблемы без решения: «Государь! История не упрекнёт тебя злом, которое прежде тебя существовало (положим, что неволя крестьян и есть решительное зло), — но ты будешь ответствовать Богу, совести и потомству за всякое вредное следствие твоих собственных Уставов».
  Вероятно, нужно согласится с Карамзиным, поскольку Россия в то время была совершенно не готова к освобождению огромного количества крестьян: в 1859 году согласно переписи крепостных было 23 миллиона из общего населения в 67 миллионов, то есть они составляли 34% всей численности. Причём, в 17 губерниях число крепостных составляло более 50% всего населения, а в Смоленской и Тульской — 69%. Раньше большинство функций государства по отношению к крестьянам выполняли помещики, а теперь это легло бы на плечи правительства. Если раньше крестьянин за разрешением каких-либо хозяйственных или гражданских споров шёл к своему господину, то теперь пошёл бы в суд. А этих судов просто мало. Нужно было увеличивать государственный аппарат, нужны были тысячи новых чиновников, а их ещё нужно было набрать на службу, подготовить. Нужны были банки, через которые можно было проводить операции с выкупом земли у помещиков, крестьянам нужно было давать ссуду, а для этого нужны были деньги и законодательство. Всего этого катастрофически не хватало. Потому консерваторы, удерживавшие императора от широких реформ, были, скорее всего, правы.
  В феврале 1803 года Александр издал указ «О вольных хлебопашцах», предусматривающий выкуп крестьян на волю с землёй по обоюдному согласию их с помещиками. Выкупная сумма была настолько высока и сделки обставлялись такими кабальными условиями, что к концу царствования Александра дарованным им правом смогли воспользоваться лишь 54 тыс. душ крестьян, что составляло менее 0,5% их общего числа. Карамзин скептически оценил суть указа: «Не осуждаю Александрова закона, дающего право селениям откупаться от господ с их согласия; но многие ли столь богаты? Многие ли захотят отдать последнее за вольность? Крестьяне человеколюбивых владельцев довольны своею участью; крестьяне худых — бедны: то и другое мешает успеху сего закона».
  С большой тоской анализировал Карамзин состояние законотворческой деятельности в России, которое выглядело удручающим и безысходным. Первым систематизированным сборником законов было Соборное уложение, принятое Земским собором в 1649 году и действовавший почти 200 лет, до 1832 года. Уже царь Федор Алексеевич видел недостаток Уложения, — вышли новые статьи в прибавление. Пётр хотел полной книги законов и дал соответствующее распоряжение Сенату, желая, чтобы законы утверждены были после основательном изучения всех российских и иностранных гражданских уставов. Екатерина I , в свою очередь, неоднократно побуждала Сенат заняться этим важным делом. Император Петр II велел из каждой губернии прислать выполнения этой работы в Москву по нескольку выборных толковых дворян. Императрица Анна присоединила к ним и выборных из купечества, но граф Остерман в наставлении государыне писал: «Уже более 20 лет трудятся при Сенате над сочинением книги законов, а едва ли будет успех, если не составят особенной для того комиссии из двух особ духовных, пяти или шести дворян, граждан и некоторых искусных законоведов». «Прошло и царствование Елизаветы, миновал и блестящий век Екатерины II, а мы еще не имели Уложения, несмотря на добрую волю правительства, на учреждение в 1754 году особенной Законодательной комиссии, на план Уложения, представленный ею Сенату, несмотря на шумное собрание депутатов в Москве, на красноречивый Наказ Екатерины II, испещренный выписками из Монтескье и Беккари. Чего не доставало?» - задаёт естественный вопрос Карамзин. И сам даёт на него ответ: «Способных людей!.. Были ли они в России? По крайней мере, их не находили, может быть, худо искали!». Вот корень всех проблем: не хватало толковых и образованных людей, а вследствие этого качество чиновников и вельмож, составляющих государственную власть, было низким.
  Та же неудача с составлением свода законов постигла и Александра (такой свод был составлен при Николае I в 1832 году возвращённым из ссылки Сперанским). Была образована очередная комиссия. Как пишет Карамзин: «Набрали многих секретарей, редакторов, помощников, не сыскали только одного и самого необходимейшего человека, способного быть её душою, изобрести лучший план, лучшие средства и привести оные в исполнение наилучшим образом. Более года мы ничего не слыхали о трудах сей Комиссии. Наконец, государь спросил у председателя и получил в ответ, что медленность необходима, — что Россия имела дотоле одни указы, а не законы, что велено переводить Кодекс Фридриха Великого. Сей ответ не давал большой надежды. Успех вещи зависит от ясного, истинного о ней понятия. Как? У нас нет законов, но только указы? Разве указы не законы? И Россия не Пруссия: к чему послужит нам перевод Фридрихова Кодекса? Не худо знать его, но менее ли нужно знать и Юстинианов [то есть византийский] или датский единственно для общих соображений, а не для путеводительства в нашем особенном законодательстве! Мы ждали года два. Начальник переменился, выходит целый том работы предварительной, - смотрим и протираем себе глаза, ослепл`нные школьною пылью. Множество учёных слов и фраз, почерпнутых в книгах, ни одной мысли, почерпнутой в созерцании особенного гражданского характера России... Добрые соотечественники наши не могли ничего понять, кроме того, что голова авторов в Луне, а не в Земле Русской, - и желали, чтобы сии умозрители или спустились к нам или не писали для нас законов. Опять новая декорация: видим законодательство в другой руке! Обещают скорый конец плаванию и верную пристань. Уже в Манифесте объявлено, что первая часть законов готова, что немедленно готовы будут и следующие. В самом деле, издаются две книжки под именем проекта Уложения. Что ж находим?.. Перевод Наполеонова Кодекса!
  Для того ли существует Россия, как сильное государство, около тысячи лет? Для того ли около ста лет трудимся над сочинением своего полного Уложения, чтобы торжественно пред лицом Европы признаться глупцами и подсунуть седую нашу голову под книжку, слепленную в Париже шестью или семью экс-адвокатами и экс-якобинцами? Пётр Великий любил иностранное, однако же не велел, без всяких дальних околичностей, взять, например, шведские законы и назвать их русскими, ибо ведал, что законы народа должны быть извлечены из его собственных понятий, нравов, обыкновений, местных обстоятельств. Мы имели бы уже 9 Уложений, если бы надлежало только переводить».
  Некоторые факты, приведённые Карамзиным, выглядят как анекдоты. Например, авторы проекта, дойдя в переводе до главы о супружестве и о разводе, обращаются от Кодекса Наполеона к Кормчей книге, которая была сборником церковных и светских законов, являвшихся руководством при управлении Церковью и в церковном суде, и пришла к нам из византийского права, которое было переработанным римским сводом законов. Другой пример. Уложение начинается главой о гражданских правах, которых никогда не было в России, где были только политические или особенные права разных государственных состояний; дворяне, купцы, мещане, земледельцы и прочие - все имеют свои особенные права, а общего права вообще не было.
  Состояние эффективности государственной машины, с точки зрения Карамзина, выглядело довольно грустно: «Мы означили главные действия нынешнего правительства и неудачу их. Если прибавим к сему частные ошибки министров в мерах государственного блага: постановление о соли, о суконных фабриках, о прогоне скота, имевшие столь много вредных следствий - всеобщее бесстрашие, основанное на мнении о кротости государя, равнодушие местных начальников ко всяким злоупотреблениям, грабёж в судах, наглое взяткобрательство капитан-исправников [они отвечали за порядок в уезде, сбор налогов с крестьян, проводили предварительное следствие и осуществляли дворянскую опеку; таким образом, под их юрисдикцию подпали одновременно крестьяне и дворяне], председателей палатских, вице-губернаторов, а всего более самих губернаторов, наконец, беспокойные виды будущего, внешние опасности, - то удивительно ли, что общее мнение столь не благоприятствует правительству? Не будем скрывать зла, не будем обманывать себя и государя».
  Чем плохие законы, лучше вообще без них. А как же править? «Наше правление есть отеческое, патриархальное. Отец семейства судит и наказывает без протокола, — так и монарх в иных случаях должен необходимо действовать по единой совести». Карамзин советует императору быть осторожнее в новых «государственных творениях», стараясь улучшить уже существующие и думать больше о людях, нежели о формах, и благоразумною строгостью обратить вельмож, чиновников к ревностному исполнению своих обязанностей.
  Таким образом, Россия ещё не готова была в начале XIX века к радикальным реформам. Хотя, на первый взгляд, существенных изменений в политической жизни при Александре I не произошло, процессы, запущенные императором, безостановочно набирали ход и начали менять общество. В стране не хватало образованных людей, и этот проблему постепенно смягчала образовательная реформа. Вообще, горячая любовь к просвещению являлась отличительной чертой людей Александровского времени. Формирование единого свода законов, которое продвигал Сперанский, закончились созданием в 1834 году Свода законов под руководством вернувшегося из ссылки того же Сперанского. В стране возникало всё больше журналов, вокруг которых объединялись активные русские мыслители, и в России впервые появились обоснованные теории развития страны. Когда говорят о противодействии либеральным реформам со стороны консерваторов, то на самом деле в государстве формировалась система политического баланса: кто-то толкает вперёд — это либералы, кто-то придерживает — это государственники. Опасно слишком быстро менять общество, поскольку трудно предсказать последствия и ситуация может ухудшиться. Но понятно, что стоять на месте и не решать существующих проблем тоже нельзя. Под действием двух сил - либеральной и консервативной - страна развивается. Конечно, здесь нужно искать золотую середину, но эта вечная проблема для любой страны.  

Может ли патриот быть западником и либералом?


  В России либеральные идеи со времён императора Александра I постоянно развивались и распространялись, и на рубеже 1830-1840-х годов сформировалось либеральное направление, которое сложилось из двух идейных течений: славянофильства и западничества. Славянофилы объединились в кружок и их объединяла идея о глубоком отличии России от западных стран, об особом пути её развития. Главные особенности России они усматривали в крестьянской общине и православной вере. Благодаря православию и общинности, доказывали члены кружка, в России все классы и сословия мирно уживаются друг с другом. Во времена Николая I такие взгляды разделяло подавляющая часть общества, что дворяне, что крестьяне. Реформы Петра I славянофилами оценивались критически. Считалось, что они отклонили Россию с естественного пути развития, хотя и не изменили её внутренний строй и не уничтожили возможность возврата на прежний путь, который отвечает духовному складу славянских народов. Они выступали за созыв Земского собора, отмену крепостного права, но были против конституции по западному образцу.
  Появление славянофилов заставило сблизиться тех, кто считал Россию и Западную Европу нераздельными частями одного культурно-исторического целого. Среди западников преобладали профессора, учёные, много поездившие по Европе.
  Историк и философ Георгий Петрович Федотов (1886-1951) выделял четыре формы развития основной русской темы Запад — Восток: «Сперва в Киеве мы видим Русь свободно воспринимающей культурные воздействия Византии, Запада и Востока. Время монгольского ига есть время искусственной изоляции и мучительного выбора между Западом и Востоком (Литва и Орда). Москва представляется государством и обществом существенно восточного типа, который, однако же, скоро (в XVII веке) начинает искать сближения с Западом. Новая эпоха — от Петра до Ленина — представляет, разумеется, торжество западной цивилизации на территории Российской Империи» («Россия и свобода», 1945 год). Таким образом, в XIX веке, за исключением узкой группы славянофилов, вся российская интеллигенция — западники. Надо признать, что именно идеи, пришедшие из Европы в XIX веке, определили направление развития России.
  Западничество 1840-х годов не было политической доктриной, скорее это была система взглядов. В общих чертах её можно изложить следующим образом: всё человечество идёт одним, общим для всех народов путём развития. Но различные народы вовлекаются в это развитие в разное время, и проявляется оно у них неравномерно. Передовые европейские народы — англичане, французы — давно уже идут впереди, в то же время, множество народов, например, азиатских и латиноамериканских, далеко отстали. Положение России среднее: она вступила на путь исторического развития с большим опозданием — совсем недавно, в эпоху Петра I, и движется по нему медленно, с постоянными задержками. Чтобы обеспечить себе нормальное развитие и догнать Западную Европу, Россия нуждается в серьёзных, коренных преобразованиях, главным, определяющим из которых должна стать отмена крепостного права. Естественно, возникал вопрос: как должен идти процесс приобщения России к цивилизации, создаваемой западноевропейскими народами? Ясности здесь не было, и шли бесконечные споры, как внутри самих западников, так и западников со славянофилами. Наиболее яркими представителями западничества были Грановский, Герцен, Белинский, Чаадаев. Кружок так называемых западников объединял людей, веровавших в науку и свободу. Говоря о западниках и славянофилах, следует уточнить, это были две партии, на которые разделялся тогдашний московский литературный мир. Основные споры шли вокруг реформ Петра. В Московском университете местом развития славянофильских идей был факультет словесности, а юридический был оплотом западников. Поэтому, студенты, попавшие на юрфак, практически неизбежно становились западниками, тем более, что там преподавали лучшие профессора.
  В 40-е годы XIX века Московский университет стал интеллектуальным центром России. Отсюда вышла большая часть людей, которые создали то, что впоследствии стало называться русской мыслью. Все московские кружки, и философские и политические, исключая славянофилов, собирались вокруг профессоров Московского университета. Это был дружный союз, который поставил себе целью приготовить России лучшую будущность распространением в ней мысли и просвещения.
  Николай Бердяев, описывая особенность общественного развития в первой половине XIX века, отмечал: «Невозможность реформ по политическим условиям непосредственного социального дела привела к тому, что вся активность перешла в литературу и мысль, где все вопросы ставились и решались очень радикально. Вырабатывалась безграничная социальная мечтательность, не связанная с реальной действительностью. Русские были сенсимонистами, фурьеристами, прудонистами, когда в России было ещё крепостное право и самодержавная монархия. Они были самыми крайними, тоталитарными гегельяанцами и шеллингианцами, когда в России не было ещё никакой философской культуры и философская мысль была на подозрении. Русские культурные люди полюбили бесконечные, ведшиеся по целым ночам разговоры и споры о мировых вопросах в небольших кружках, в салонах 30-х и 40-х годов [в XX веке интеллигенция с той же целью обычно собиралась на кухне]» («Истоки и смысл русского коммунизма»).
  Вне московских литературных салонов русская жизнь и европейское образование преспокойно уживались рядом, и между ними не оказывалось никакого противоречия. Патриотизм славянофилов основывался на том, что они в русском народе видели носителя высших христианских начал, провозвестника новых, неведомых миру истин. Патриотизм же западников состоял в усвоении для отечества высших плодов европейского просвещения. У так называемых западников никакого общего учения не было. В этом направлении сходились люди с весьма разнообразными убеждениями: искренно православные и отвергавшие всякую религию, приверженцы метафизики и последователи опыта, социал-демократы и умеренные либералы, поклонники государства и защитники чистого индивидуализма. Всех их соединяло одно: уважение к науке и просвещению. И то и другое, очевидно, можно было получить только от Запада, а потому они сближение с Западом считали великим и счастливым событием в русской истории.
  Оппоненты западников славянофилы полагали, что источник всякого просвещения заключается, в религии; и наука, и искусство от неё получают свои начала. Западный мир развивался под влиянием двух оторвавшихся от истинного корня частей христианства: католицизма, свойственного романским племенам, и протестантизма, составляющего принадлежность племен германских. Эти две противоположные крайности одинаково удалились от цельной христианской истины, хранимой православною церковью. Последняя представляет высшее единство противоположностей, вследствие чего она призвана создать из себя новую, высшую цивилизацию. Развитие Запада закончило свой круговорот и дало из себя все, что могло дать; ныне это не более, как разлагающееся тело, которое должно уступить место новым, живым силам, лежащим в православном русском народе. Подобно тому, как греко-римский мир исчез в историческом процессе и передал знамя человеческого просвещения германцам, созданный последними западный мир должен, в свою очередь, уступить это знамя новому историческому деятелю, имеющему высшее призвание - России. Но, чтобы исполнить свое назначение, русский народ должен крепко держаться своих собственных начал. Вследствие пагубного переворота, совершенного Петром Великим, высшие классы оторвались от родной почвы и примкнули к низшей, западной цивилизации. Истинные русские начала сохранились только в простом народе. Возвести эти начала в высшую, сознательную форму, пробудить в русском обществе затмившееся народное самосознание, такова должна быть цель русской мысли и литературы, и в этом состоит задача славянофильства.
  Славянофильство 40-х годов было, несомненно, движением либеральным и претендовало быть национально-почвенным. Но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что источник его свободолюбия был в Германии, а русское прошлое ему было плохо известно. Русские учреждения (земский собор, община) идеализировались и имели мало общего с действительностью. Неудивительно, что, пустив корни в России, славянофильство скоро утратило либеральное содержание. Когда же оно победило и взошло на трон в лице Александра III, оно оказалось реакционным тупиком. Как всякое политическое течение славянофильство не имело чётких определений, определяющих его границы. Замечательный писатель и философ Константин Николаевич Леонтьев (1831-1891) считал, что «настоящее славянофильство есть не простой панславизм и ни какая попало любовь к славянам, а стремление к оригинальной культуре (все равно - враждой или любовью, деспотизмом или свободой купленной); стремление к своеобразной (на западную вовсе не похожей) цивилизации, долженствующей поглотить и претворить в себе европеизм, подобно тому как Европа поглотила и претворила в себе римскую, древнегреческую и отчасти византийскую цивилизацию (в церковном учении своём)» («Катков и его враги на празднике Пушкина»).
  Чёткую границу между западниками и славянофилами трудно провести. Например, один из главных теоретиков славянофильства Иван Васильевич Киреевский (1806-1856) сначала был поклонником Шеллинга (немецкий философ-идеалист, 1775-1854) и издавал журнал «Европеец», который, правда, был запрещён уже с первого номера. Со временем он переменился и стал громить всю западную философию и находил спасение единственно в лоне православной церкви. По сути, славянофилы были тоже западниками. Например, один из их идеологов, Алексей Степанович Хомяков (1804-1860), в своих статьях с большим уважением описывал обычаи английского общества, в том числе и политические, призывая брать их в пример. Разница между славянофилами и западниками в политических взглядах была незначительная и, скорее, чисто психологическая. Славянофилам не нравилось, что некоторые люди уж слишком носятся с интеллектуальным превосходством Европы, чего они, впрочем, не отрицали. В пику им они восхваляли русские патриархальные обычаи, о которых большинство русских дворян уже забыло.
  Но славянофильские идеи не были особенно популярны в обществе. Борис Николаевич Чичерин (1828-1904), один из теоретиков либерально-демократической модели общественного развития, профессор кафедры государственного права МГУ в 1861-1868 годах, в своих воспоминаниях описывал, насколько неубедительными представлялись взгляды славянофилов в среде, близкой к Московскому университету: «Меня хотели уверить, что весь верхний слой русского общества, подчинившийся влиянию петровских преобразований, презирает все русское и слепо поклоняется всему иностранному, что, может быть, и встречалось в некоторых петербургских гостиных, но чего я, живя внутри России, от роду не видал. Меня уверяли, что высший идеал человечества—те крестьяне, среди которых я жил, и которых знал с детства, а это казалось мне совершенно нелепым. Мне внушали ненависть ко всему тому, чем я гордился в русской истории, к гению Петра, к славному царствованию Екатерины, к великим подвигам Александра. Просветитель России, победитель шведов, заандамский работник [Заандам — город в Нидерландах, где в 1697 году жил и работал на корабельной верфи Пётр I], выдавался за исказителя народных начал, а идеалом царя в «Библиотеке для воспитания» Хомяков выставлял слабоумного Фёдора Ивановича за то, что он не пропускал ни одной церковной службы и сам звонил в колокола. Утверждали, что нам нечего учиться свободе у Западной Европы, и в доказательство ссылались на допетровскую Русь, которая сверху до низу установила всеобщее рабство. Вместо Пушкина, Жуковского, Лермонтова, меня обращали к Кириллу Туровскому [писатель и проповедник XII века] и Даниилу Заточнику [писатель XIII века], которые ничем не могли меня одушевить. А с другой стороны, то образование, которое я привык уважать с детства, та наука, которую я жаждал изучить, ожидая найти в ней неисчерпаемые сокровища знания, выставлялись, как опасная ложь, которой надобно остерегаться, как яда. Взамен их обещалась какая-то никому неведомая русская наука, ныне ещё не существующая, но долженствующая когда-нибудь развиться из начал, сохранившихся неприкосновенными в крестьянской среде. Всё это так мало соответствовало истинным потребностям и положению русского общества, до такой степени противоречило указаниям самого простого здравого смысла, что для людей посторонних, приезжих, как мы, из провинции, не о партия представлялась какою-то странною сектою, сборищем лиц, которые в часы досуга, от нечего делать, занимались измышлением разных софизмов, поддерживая их перед публикой для упражнения в умственной гимнастике и для доказательства своего фехтовального искусства».
  Немало было тех, для кого западничество и славянофильство сливались в одно целое. Георгий Евгеньевич Львов (1861-1925), первый глава Временного правительства, то есть фактически глава государства со 2 марта по 7 июля 1917 года вспоминал: «Особенно увлёкся я А.С. Хомяковым. Он отвечал моим чувствам и настроению… «Народу- сила мнения, царю — сила власти». Русское государство — это союз народа с властью, земли с государством, все корни его в первобытной общине, где все члены равны и где впервые волею общины власть была представлена государю в качестве представителя общины. Полная противоположность родовому быту Запада, способствовавшему развитию аристократии, знати, а у нас её не было и не должно быть. Все эти и другие основные положения славянофильства глубоко залегли в мою душу, подготовленную к их восприятию всем моим детством. Так уж сложилось в исторической последовательности событий, что мне довелось проникнуться оценкой прошлого и настоящего России, познакомится с объяснениями исторического развития, сперва со славянофильской точки зрения, а том уже, гораздо позднее, с точки зрения школы западников. Чаадаева я прочёл только студентом, но Белинского и других западников, вводивших читателей в круг интересов западноевропейской жизни, приводивших в ясность и в поэтических образах и в публицистических произведениях общественные недостатки и требовавших улучшения различных сторон русской общественной жизни, проглотил с увлечением ещё в гимназии. Крайности славянофилов, их утверждения, что Запад гниёт и разлагается, не вызывали во мне раздражения своей несправедливостью. Они касались не своего, чужого. Напротив, крайность западников, отрицание значения русской исторической жизни, самостоятельности культуры, общенародного животворящего духа, побуждающего работать для блага всего человечества, огульное осуждение. Выведенное из односторонней оценки прошлого и настоящего, вызывало в мне чувство глубокого оскорбления своею несправедливостью. Западник только укрепили во мне славянофильские взгляды. Они бесили меня отсутствием русского чувства. Но они раскрыли зато односторонность и крайность славянофилов в их оценке Запада. Они научили ценить громадную затрату сил, положенных на создание западного просвещения, образования и плоды их — уважение к правам личности, святость закона, равенство перед ним всех, идеи долга, права и, наконец, стремление к прогрессу. В Чаадаеве я нашёл потом равнодействующую между крайностями славянофилов и западников. Всё это западное — общечеловеческое достояние — принадлежит и нам, при условии, что мы, русские, не будем ревнивы к своему варварскому прошлому, что не будем хвастаться веками своего невежества и что наше честолюбие будет состоять в том, чтобы, оставаясь самим собою, русскими по природе, усвоить себе труды всех народов, богатства, приобретённые умом человеческим на всех широтах земного шара, И славянофилы, и западники разными путями, но в одинаковой мере теоретически обосновали во мне любовь к своему русскому и укрепили то, что сидело во мне самородно, но западники, кроме того. Сделали прививку идей гражданственности, широкого равноправия и прогресса».
  Русское отношение к Западу отличается двойственностью. С одной стороны, мы признаём его первенство в прогрессе человеческого общества. Производительность труда выше, наука развивается лучше, государственная власть и местное самоуправление работают эффективнее, общество свободнее, жизнь спокойнее и богаче. Вот - образец для подражания. А если сами не можем также организовать своё общество, нужно пригласить западных специалистов на помощь. Но с другой стороны, западная жизнь при ближайшем рассмотрении представляется бездуховной. Её главная цель — добиться сытого благополучия, а для русского человека это кажется неинтересным. Поэтому у многих людей происходит изменения отношения к Западу: от почитания к презрению. Ярким примером является Александр Иванович Герцен (1812-1870). Он был типичным западником, одним из первых русских политических эмигрантов.
  Западничество 1840-х годов не было политической доктриной, скорее это была система взглядов. В общих чертах её можно изложить следующим образом: всё человечество идёт одним, общим для всех народов путём развития. Но различные народы вовлекаются в это развитие в разное время, и проявляется оно у них неравномерно. Передовые европейские народы — англичане, французы — давно уже идут впереди, в то же время, множество народов, например, азиатских и латиноамериканских, далеко отстали. Положение России среднее: она вступила на путь исторического развития с большим опозданием — совсем недавно, в эпоху Петра I, и движется по нему медленно, с постоянными задержками. Чтобы обеспечить себе нормальное развитие и догнать Западную Европу, Россия нуждается в серьёзных, коренных преобразованиях, главным, определяющим из которых должна стать отмена крепостного права. Естественно, возникал вопрос: как должен идти процесс приобщения России к цивилизации, создаваемой западноевропейскими народами? Ясности здесь не было, и шли бесконечные споры, как внутри самих западников, так и западников со славянофилами. Наиболее яркими представителями западничества были Грановский, Герцен и Белинский. В то же время следует отметить, что западники сороковых годов относились к народу как к нечто чуждому западной культуре, которую они усвоили, а он — нет. И этот отсталый народ вызывал у них сочувствие, именно в силу их приверженности западной культуре.
  Взгляды Герцена формировались под влиянием Гегеля, Фейербаха, французской социалистической литературы. Неудивительно, что он почитал Запад и идеализировал его. Герцен попал в Европу в атмосферу революции 48-го года, увлёкся ею и возлагал на неё большие надежды. Бердяев описал, чем закончилось это увлечение: «Но ему суждено было пережить жгучие разочарования в последствиях революции, в Западе и западных людях вообще. Увлечение Герцена Западом было типически русским, и типически русским было разочарование Герцена в Западе. После него многие пережили аналогичное разочарование. Герцен был поражён и ранен мещанством Запада. Он увидел этот мещанский, мелкобуржуазный дух и в социалистах» («Истоки и смысл русского коммунизма»). Сам Герцен писал в «Былое и думы»: «Мы вообще знаем Европу школьно, литературно, то есть мы не знаем её, а судим по книжкам и картинкам...Наше классическое незнание западного человека наделает много бед, из него ещё разовьются племенные ненависти и кровавые столкновения». Это ответ и Чаадаеву, который реальной Европы не знал, а питал в отношении её иллюзии. Герцен обращал внимание, что в России знакомы только с верхним, образованным слоем общества, совершенно не зная нижний, народный слой. «Но, - продолжает Герцен, - тот слой, который нам знаком, с которым мы входим в соприкосновение, мы знаем исторически, несовременно. Пожив год-другой в Европе, мы с удивлением видим, что вообще западные люди не соответствуют нашему понятию о них, что они гораздо ниже его. В идеал, составленный нами, входят элементы верные, но или не существующие более, или совершенно изменившиеся. Рыцарская доблесть, изящество аристократических нравов, строгая чинность протестантов, гордая независимость англичан, роскошная жизнь итальянских художников, искрящийся ум энциклопедистов и мрачная энергия террористов – все это переплавилось и переродилось в целую совокупность других господствующих нравов, мещанских... Как рыцарь был первообраз мира феодального, так купец стал первообразом нового мира: господа заменились хозяевами...Вся нравственность свелась на то, что неимущий должен всеми средствами приобретать, а имущий – хранить и увеличивать свою собственность. Жизнь свелась на постоянную борьбу из-за денег».
  После поражения революции 1848 года разочарование в европейской жизни стало особенно острым: «Не радость, не рассеяние, не отдых, ни даже личную безопасность нашёл я здесь; да и не знаю, кто может находить теперь в Европе радость и отдых - отдых во время землетрясения, радость во время отчаянной борьбы. Вы видели грусть в каждой строке моих писем; жизнь здесь очень тяжела, ядовитая злоба примешивается к любви, желчь - к слезе, лихорадочное беспокойство точит весь организм. Время прежних обманов, упований миновало. Я ни во что не верю здесь, кроме в кучку людей, в небольшое число мыслей да в невозможность остановить движение; я вижу неминуемую гибель старой Европы и не жалею ничего из существующего, ни её вершинное образование, ни её учреждения... я ничего не люблю в этом мире, кроме того, что он преследует, ничего не уважаю, кроме того, что он казнит,- и остаюсь... остаюсь страдать вдвойне, страдать от своего горя и от его горя, погибнуть, может быть, при разгроме и разрушении, к которому он несётся на всех парах» («С того берега», 1849 год). Конечно, возникает вопрос: если в Европе всё так тоскливо, почему Герцен не вернулся в России? Остался потому, что в Европе решались общественные вопросы, там были новые идеи и борьба, но борьба открытая, была гласность, свободная речь и человеческое достоинство. Хотя Герцен понимал, что уже не сможет никогда вернуться в Россию, и это его сильно угнетало. Свобода слова — это не так много, что ему нужно было, но этого не было в те времена. Но после реформ 1861 года внутренняя жизнь в России стала существенно более открытой, и мало кто покидал родину по тем причинам, что были у Герцена. Общественная жизнь стала намного активнее, появилась возможность выражать различные мнения. Россия быстро сокращала отставание от Европы во всех областях: науке, искусстве, политических и общественных теориях, философии. Но 1849 году Герцен не мог ещё этого предположить: «Я привык к свободной речи и не могу сделаться вновь, крепостным, ни даже для того, чтоб страдать с вами. Если бы ещё надо было умерить себя для общего дела, может, силы нашлись бы; но где на сию минуту наше общее дело? У вас дома нет почвы, на которой может стоять свободный человек». Конечно, ему можно было бы вернуться в 60-е или 70-е годы, когда общественная жизнь была на подъёме, но он так долго вёл борьбу против российской государственной системы, но уже не было дороги домой. Хотя, даже если бы не было препятствий политического характера, он бы всё равно не вернулся. Он очень ценил свободу личности, которой мало было в России, но гораздо больше в Европе, в чём было её очевидное превосходство: «В самые худшие времена европейской истории мы встречаем некоторое уважение к личности, некоторое признание независимости, некоторые права, уступаемые таланту, гению. Несмотря на всю гнусность тогдашних немецких правительств, Спинозу не послали на поселение, Лессинга не секли или не отдали в солдаты. В этом уважении не к одной материальной, но и к нравственной силе, в этом невольном признании личности - один из великих человеческих принципов европейской жизни. В Европе никогда не считали преступником живущего за границей и изменником переселяющегося в Америку» (там же). Прав был Герцен в своей оценке России, и положение, казалось бы, начинало улучшаться после реформ 1861 года, но кто мог подумать, что после 1917 года всё станет гораздо хуже, и в части свободы и уважения личности наше государство будет отброшено на столетие назад.
  Но всё же Герцен оставался патриотом свой страны и жизнь на Западе воспринимал как возможность для борьбы за улучшение жизни в России: «Я остаюсь здесь не только потому, что мне противно, переезжая через границу, снова надеть колодки, но для того, чтоб работать. Жить сложа руки можно везде; здесь мне нет другого дела, кроме нашего (курсив Герцена) дела...Я здесь полезнее, я здесь бесцензурная речь ваша, ваш свободный орган, ваш случайный представитель». В наше время также есть люди, которые живут за границей и ведут какую-то деятельность против существующего в России политического строя и называют себя оппозиционерами. Но с точки зрения морали и полезности они кардинально отличаются от оппозиции девятнадцатого века. Такие люди как Герцен и Бакунин жили за границей небогато, на те деньги, что зарабатывали. Они издавали свои журналы, и не пользовались поддержкой европейских правительств. В XXI веке ситуация совсем другая. Нынешние политические противники правительства России живут за границей в комфортабельных условиях и не бедствуют. Свои статьи они публикуют в западных газетах, выступают на западном телевидении и читают лекции перед западными слушателями. За это и получают доход. Они живут на деньги от западных правительств, поскольку участвуют в войне против России. Сейчас появился новый тип войны, который иногда называют гибридным. Как известно, цель любой войны — заставить правительство побеждённой страны принять условия победителей. Это можно сделать и не военным путём. Например, различными экономическими мерами настолько ухудшить жизненный уровень населения, что, либо оно на выборах проголосует за нужного противнику кандидата, либо начнутся бесконечные митинги, в стране возникнет политический хаос и к власти придут опять-таки нужные люди. Подготовка таких событий в настоящее время — это распространение в средствах массовой информации каждодневно и в большом количестве разных материалов, описывающих бесконечные ошибки действующего правительства, его низкий моральный уровень. Главная цель — настроить население против руководства страны. Если в девятнадцатом веке задачей оппозиции было изменение политического строя в России чтобы получить больше свободы для каждого гражданина, то в двадцать первом веке в России оппозиции практически нет. Не потому, что её преследуют. Просто борьба с правительством становится неплохо оплачиваемой работой, которую оплачивают иностранные правительства. Поэтому большинство оппозиционеров просто становятся наёмными работниками чужих правительств в гибридной войне против России. Эти люди называют себя оппозиционерами и много шумят, поэтому остаются незаметными те немногочисленные настоящие оппозиционеры, которые борются за интересы свой страны, а не чужих правительств.
  В той же книге («С того берега») Герцен поднимает ещё одну проблему, актуальную и для нынешних дней: «Для русских за границей есть ещё другое дело. Пора действительно знакомить Европу с Русью. Европа нас не знает; она знает наше правительство, наш фасад и больше ничего... Пусть она узнает ближе народ, которого отроческую силу она оценила в бое, где он остался победителем; расскажем ей об этом мощном и неразгаданном народе, который втихомолку образовал государство в шестьдесят миллионов [сейчас сто сорок миллионов], который так крепко и удивительно разросся, не утратив общинного начала, и первый перенёс его через начальные перевороты государственного развития; об народе, который как-то чудно умел сохранить себя под игом монгольских орд и немецких бюрократов, под капральской палкой казарменной дисциплины и под позорным кнутом татарским; который сохранил величавые черты, живой ум и широкий разгул богатой натуры под гнётом крепостного [добавим: а также коммунистического] состояния...Пусть узнают европейцы своего соседа, они его только боятся, надобно им знать, чего они боятся. До сих пор мы были непростительно скромны и, сознавая свое тяжкое положение бесправия, забывали всё хорошее, полное надежд и развития, что представляет наша народная жизнь». Удивительно, что в современной жизни, когда посредством радио, телевидения и Интернета любая информация мгновенно доносится до любого места планеты, люди мало знают о жизни народа в других странах. Журналисты пишут исключительно о политиках и правительствах. Причём, как правило предвзято. Если страна нравится, о ней пишут доброжелательно, независимо от того, что в ней в действительности происходит. Если же к другому государству относятся с неприязнью, то и всю его жизнь, в первую очередь политическую, изображают в чёрных красках. Это касается всех стран. Так поступают в отношении России, так поступают и в самой России. Очевидно, это связано с психологией человека, которому легче жить со стереотипами: этот человек (страна) либо плохой, либо хороший. И с девятнадцатого века здесь ничего не поменялось. Но если Герцен видел своей задачей разносить правду о качествах великого русского народа («Мы, оставившие Россию только для того, чтобы свободное русское слово раздалось, наконец, в Европе», письмо к И.Мишле), который он любил, то нынешние эмигранты этот народ только грязью поливают, получая за это хорошие деньги.
  После распада Советского Союза социалистическая идея угасла. Казалось бы, окончательно победила идея либеральная. Великих идеологических проектов не осталось, но люди продолжают искать смысл жизни, смысл существования своих сообщества. Зачем эти поиски, если либеральный уклад экономики и внутренней политики обеспечивает приемлемый уровень жизни и личных свобод? Видимо, здесь проявляется особенность человеческой психологии, которую отметил ещё Герцен: «Наша жизнь - постоянное бегство от себя, точно угрызения совести преследуют, пугают нас. Как только человек становится на свои ноги, он начинает кричать, чтоб не слыхать речей, раздающихся внутри; ему грустно - он бежит рассеяться; ему нечего делать - он выдумывает занятие; от ненависти к одиночеству - он дружится со всеми, всё читает, интересуется чужими делами, наконец, женится на скорую руку. Тут гавань, семейный мир и семейная война не дадут много, места мысли; семейному человеку как-то неприлично много думать; он не должен быть настолько празден. Кому и эта жизнь не удалась, тот напивается допьяна всем на свете - вином, нумизматикой, картами, скачками, женщинами, скупостью, благодеяниями; ударяется в мистицизм, идет в иезуиты, налагает на себя чудовищные труды, и они ему все-таки легче кажутся, нежели какая-то угрожающая истина, дремлющая внутри его» (в той же книге). Здесь Герцен описал тех людей, которым в жизни нужна цель, смысл и они чувствуют себя неуютно в обыденной, наполненной мещанством жизни. Почему, например, так быстро распространилось христианство? Оно давало людям цель — Царство Божье и смысл жизни: заслужить своим поведением жизни в этом Царстве. Но самая главная, волшебная, дающая невиданные силы цель — оказаться рядом с Богом. Когда скорое пришествие мессии не состоялось, люди стали придумывать себе другие цели, например, освободить Иерусалим, найти дорогу в Индию. В средние века большинство людей тяжело трудились, и цели у них простые: поесть, отдохнуть, изредка по-праздновать. Но всё больше появлялось людей, которых не заедала нужда, было время подумать, и в восемнадцатом веке таких людей стало достаточное количество, чтобы сформировать новую, воодушевляющую цель — не дожидаясь Бога самим построить государство справедливости. Пик этой деятельности пришёлся на девятнадцатый век. Карла Маркса и Фридриха Энгельса не столько волновала судьба конкретных - их увлекала сама идея понять закономерности развития общества, использовать эти закономерности и создать новое общество, в котором, перефразируя апостола нет уже еврея, ни грека; нет пролетария, ни капиталиста: ибо все вы одно - трудящиеся. Но законы общественного развития, придуманные Марксом, оказались заблуждением, социализм в чистом виде реализовать не получилось. Сейчас нет больших идей, которые могли бы увлечь людей с сильным типом личности, которым неуютно в ровной, мещанской жизни. Да и жизнь эта не такая уж безмятежная. Многих людей, даже в материально благополучных странах, охватывает чувство беспокойства: не исчезла опасность новых больших войн, растёт неравенство в богатстве, мир становится менее предсказуемым. Есть причины для возникновения новых, воодушевляющих целей, и, возможно, они будут в ближайшее время сформулированы.
  Хотя мы и говорим о быстро изменяющемся мире, кое-что в политике не меняется веками. Например, описание Герценом политической борьбы в Европе в середине девятнадцатого века на удивление весьма точно совпадает с современной западной парламентской деятельностью: «Все партии и оттенки мало-помалу разделились в мире мещанском на два главные стана: с одной стороны, мещане-собственники, упорно отказывающиеся поступиться своими монополиями, с другой – неимущие мещане, которые хотят вырвать из их рук их достояние, но не имеют силы, то есть, с одной стороны, скупость, с другой – зависть. Так как действительно нравственного начала во всем этом нет, то и место лица в той или другой стороне определяется внешними условиями состояния, общественного положения. Одна волна оппозиции за другой достигает победы, то есть собственности или места, и естественно переходит со стороны зависти на сторону скупости. Для этого перехода ничего не может быть лучше, как бесплодная качка парламентских прений, – она даёт движение и пределы, дает вид дела и форму общих интересов для достижения своих личных целей». Удивительно, в России со времени Герцена произошли такие эпохальные события, как социалистическая революция, затем распад Советской системы, а западная политическая идея словно застыла и никуда уже не движется.
  Что же касается столь любезному Чаадаеву католичества, то его уже не было в жизни наиболее развитых стран Европы: «Отрицание мира рыцарского и католического было необходимо и сделалось не мещанами, а просто свободными людьми, то есть людьми, отрешившимися от всяких гуртовых определений». Католичество заменилось протестантством, о котором Герцем отзывается крайне негативно: «Из протестантизма они сделали свою религию – религию, примирявшую совесть христианина с занятием ростовщика, – религию до того мещанскую, что народ, ливший кровь за неё, её оставил». Позже Герцен писал, что либерализм составляет последнюю религию.
  Немецкий социализм, то есть марксизм, Герцен не признавал. Он полагал, что социализм возникает как проявление человеческой воли, направляемой разумом и моралью. Первостепенную роль здесь играют умственное и нравственное развитие народа. Пока большинство остается непросвещённым, пока оно поглощено своими узкими частными интересами, до тех пор самостоятельное участие масс в политической жизни невозможно, поскольку забота об одних материальных нуждах подавляет способности. Для развития сознания, считал Герцен, человеку нужен досуг, довольство, но их-то при существующем гражданском устройстве достигнуть нельзя. Для Герцена проблемы культуры и морали имели первостепенное значение для победы нового общества. Либо совершается идейный и моральный сдвиг в обществе, либо социализм невозможен. Социализм, общество свободных и равных, согласно его политической философии, не может ограничиться изменением материальных условий жизни людей. Освобождение должно быть и материальным и духовным, иначе его не будет вовсе - буржуазный мир останется не преодолённым и сумеет воскреснуть вновь в той или иной форме. Свобода, по Герцену, не только цель, но также и средство. Свободы нельзя добиться путём грубой силы, даже если насильственный переворот делается во имя высоких идеалов. Пока не воспитаны свободные убеждения большинства, реформа социальных отношений на принципах справедливости не даёт ожидаемых результатов, растворится в бесплодных усилиях. Герцен понимал, что революционная катастрофа - и это показал ему 1848 год - не в состоянии открыть дорогу новому обществу свободных и равных.
  В такую меру, как перераспределение общественного богатства, он не верил: человек из низов, поселянин или рабочий, не в состоянии сделаться с помощью этой меры политическим человеком. Не верил Герцен после 1848 года и в демократию. Она для него - всего лишь освобождение наполовину, поскольку политические решения принимает не народ, а образованное меньшинство, хотя и от имени народа. Как и многие народники, он был против политической революции, которая может толкнуть Россию на западный, буржуазный путь развития. Быть социалистом в то время значило требовать экономических реформ, презирать либерализм, видеть главное зло в развитии капиталистической индустрии, разрушающей зачатки высшего типа общества в крестьянском укладе жизни. Часто это значило сочувствовать диктатуре, даже монархии. Как писал Бердяев «социалисты-народники готовы были поддерживать монархию в России, если она встанет на защиту народа против дворян и нарастающей буржуазии». Герцен в эмиграции на страницах «Колокола» приветствовал Александра II за акт освобождения крестьян (статья «Через три года» от 18.02.1858): «Но с того дня, как Александр II подписал первый акт, всенародно высказавший, что он - со стороны освобождения крестьян, что он его хочет, с тех пор наше положение к нему изменилось. Мы имеем дело уже не с случайным преемником Николая, а с мощным деятелем, открывающим новую эру для России; он столько же наследник 14 декабря [1825 года], как Николая. Он работает с нами - для великого будущего. Имя Александра II отныне принадлежит истории; если бы его царствование завтра окончилось, если бы он пал под ударами каких-нибудь крамольных олигархов, бунтующих защитников барщины и розг - все равно. Начало освобождения крестьян сделано им, грядущие поколения этого не забудут!..Что касается до нас - наш путь вперёд назначен, мы идём с тем, кто освобождает и пока он освобождает; в этом мы последовательны всей нашей жизни. Как бы слаб наш голос ни был, но все же он живой голос, и как бы наш Колокол ни был мал, все же его слышно в России, а потому скажем ещё раз, что мы убеждены, что Александр II не равнодушно примет приветствие людей, которые сильно любят Россию - но так же сильно любят и свободу, «которым не нужно его бояться и которые для себя лично ничего не ждут, ничего не просят». Но ничего не прося, они желали бы, чтоб Александр II видел в них представителей свободной русской речи, противников всему останавливающему развитие, во всем ограничивающем независимость, но не врагов! Они потому этого хотят, что им стало дорого мнение освободителя крестьян!».
  Герцен заложил основание своеобразному русскому индивидуалистическому социализму, который был противоположен индивидуализму социалистическому. Он не видел сил, которые в Западной Европе могли бы противостоять царству мещанства: западно-европейский рабочий сам был мещанин и от мещанства спасти не мог. Эмигрант Герцен, писал Бердяев, лишенный до самой смерти возможности физически вернуться на родину, духовно возвращается на родину. Как ни ужасен самодержавный режим Николая I, крепостное право, невежество, но именно в России, в русском народе скрыта потенция новой, лучшей, не мещанской, не буржуазной жизни. Герцен видел эти потенции в русском мужике, в сером мужицком тулупе, в крестьянской общине. Русская община, как он считал, представляет собой тот тип развития, на который Европа оказалась неспособной. В русском крестьянском мире была скрыта возможность гармонического сочетания принципа личности и принципа общинности, социальности. Вера в русский народ, в правду заключенную в мужике, есть для него последний якорь спасения. Герцен стал одним из основоположников русского народничества, своеобразного русского явления. В его лице русское западничество сблизилось с некоторыми чертами славянофильства. Герцен и народники-социалисты верили в особые пути России, в её призвание осуществить лучше и раньше Запада социальную правду, верили в возможность для России избежать ужасов капитализма.
  Точка зрения Маркса и Энгельса на социализм коренным образом отличалась от той, что была у Герцена. Для них необходимость социализма объективно определена противоречиями развития капитализма. Капиталистическое производство само порождают силу для собственного отрицания. Гибель буржуазии и торжество пролетариата одинаково неизбежны. Вопрос заключается лишь в том, чтобы рабочий класс осознал эту неизбежность и обрёл волю двигаться в нужном направлении. Для Маркса и Энгельса противоречие производительных сил, общественных по своему характеру, но капиталистической форме присвоения могло быть разрешено одним единственным способом - свержением власти буржуазии с помощью пролетарской революции. Им казалось, что сами условия существования пролетариата неизбежно порождают социалистическое сознание в среде рабочего класса.
  Все славянофилы и западники придерживались либеральных взглядов. Какое было основное либеральное требование? Чичерин в статье «Современные задачи русской жизни» (1855 год) обрисовал его предельно просто: «Нам нужны не сословные права, не ограничение царской власти, о котором никто в России и не думает. Нам нужна свобода!» Затем он более детально описывает виды свободы: свобода совести (то есть вероисповедания), свобода от крепостного состояния, свобода общественного мнения, свобода книгопечатания, свобода преподавания, публичность правительственных действий (и прежде всего бюджета), публичность и гласность судопроизводства. Примечательно, что здесь нет требований заменить самодержавие на республиканскую форму правления. Либералы XIX века вполне допускал конституционную монархию.
  Свобода — это первое, чего нужно обеспечивать в любой стране. Тимофей Николаевич Грановский (1813-1855), профессор истории МГУ, учитель российской интеллигенции, так определял последовательность политических целей: «Свобода, равенство и братство - таков лозунг, который Французская революция написала на своем знамени. Достигнуть этого не легко. После долгой борьбы французы получили наконец свободу; теперь они стремятся к равенству, а когда упрочатся свобода и равенство, явится и братство. Таков высший идеал человечества».
  Оценивая значение либеральной общественности XIX века Бердяев писал: «Очень важно отметить, что либеральные идеи были всегда слабы в России и у нас никогда не было либеральных идеологий, которые получали бы моральный авторитет и вдохновляли. Деятели либеральных реформ 60-х годов имели, конечно, значение, но их либерализм был исключительно практическим и деловым, часто чиновничьим, они не представляли собой никакой идеологии, в которой всегда нуждалась русская интеллигенция». При этом он отмечал, что интеллигенция в России по своему моральному сознанию во второй половине XIX века почти вся была социалистической («Истоки и смысл русского коммунизма»).
  Со времени декабристов, отчасти еще в их поколении, освободительные идеи усваиваются и развиваются людьми, оттиснутыми или добровольно отошедшими от государственной деятельности. Это совершенно меняет их характер: из практических программ они становятся идеологиями. С 30-х годов они выращиваются в теплицах немецкой философии, потом — естественных и экономических наук. Но источник их неизменно западный; русской либерализм, как и социализм, имеет свои духовные корни в Европе: или в английской политической традиции, или во французской идеологии — теперь уже Франции 40-х годов, — или в марксизме. Русский социализм уже с Герцена может окрашиваться в цвета русской общины или артели, он остается европейским по основам своего миросозерцания. Либерализму эта национальная мимикрия совсем не удалась.
  Либералы бывают разные, и либерализм как идея весьма растяжим и широк. В России в XIX веке стало великое множество либералов и их личные оттенки были столь многочисленны, что их невозможно было подвести под одну категорию, как можно было, например, подвести под такую нигилистов или социалистов. Система либерализма как раз отличается отсутствием всякой системы. Эта неопределённость и растяжимость либеральных понятий и стала главной причиной их успеха в российском обществе. В 60-х и 70-х годах XIX веке быть умеренным либералом стало так же легко и выгодно, как было легко и выгодно быть консерватором (синоним консерватора - охранитель) в 30-х и 40-х годах, когда только консерваторы пользовались уважением, только они делали карьеру и составляли себе состояние. Либералы казались слишком опасными. Тогда, чтобы быть либералом, действительно нужно было мыслить, ибо среда не благоприятствовала либерализму.
  Система традиционных ценностей в каждой стране своя, особенная: у турок — турецкая, у британцев — британская, у русских — русская. Либерализм же у всех один, то есть либерализм не есть только британский - исключительный и особый, а общий — демократический либерализм. Поэтому либеральные идеи легко распространяются. Всё можно без долгой адаптации заимствовать и всё легко воспринимается в любой стране. Либерализм проявляется в самых разнообразных видах, и тот, кому дорога истинная свобода, часто с ужасом смотрит на те уродливые явления, которые выдвигаются под либеральным знаменем.
  Чичерин в статье «Различные виды либерализма» описал некоторые виды либерализма, и этот анализ вполне актуален для современной России. На низшей ступени стоит либерализм уличный. Это скорее искажение, чем проявление свободы. Уличный либерал не хочет знать ничего, кроме собственного своеволия. Он прежде всего любит шум, ему нужно волнение ради волнения. Это он называет жизнью, а спокойствие и порядок кажутся ему смертью. Он приходит в неистовый восторг, когда узнает, что где-нибудь произошел либеральный скандал, что случилась уличная схватка где-нибудь в Москве или Томске: знай наших! Но терпимости, уважения к мысли, уважения к чужому мнению, к человеческой личности, всего что составляет сущность истинной свободы от него не стоит ждать. Отличительная черта уличного либерала та, что он всех своих противников считает подлецами. Поэтому он и на средства не разборчив. Все вертится на ругательствах; употребляются в дело бессовестные толкования, ядовитые намеки, ложь и клевета. Тут стараются не доказать, а отделать, уязвить или оплевать.
  Второй вид либерализма можно назвать либерализмом оппозиционным и у него множество оттенков. Многим хорошо знакомо это критическое настроение российского общества, этот избыток оппозиционных излияний, которые являются в столь многообразных формах: в виде презрительной иронии и ядовитой усмешки, которые показывают, что критик стоит где-то далеко впереди, бесконечно выше окружающего мира; в виде глумления и анекдотов, обличающих темные козни чиновников; в виде надуманно-поэтической любви к свободе выбора, к самоуправлению, к гласности; в виде беспокойного стремления говорить и суетиться, в котором так и проглядывает огорченное самолюбие, желание придать себе важности; в виде злорадства при всяком зле, постигающем отечество.
  Конечно, либеральное направление не может не стоять в оппозиции к тому, что нелиберально, поскольку всякий мыслящий человек критикует те действия или меры, которые не согласны с его мнением. Но не эту законную критику, вызванную тем или другим фактом, подразумевает Чичерин под именем оппозиционного либерализма, а то либеральное направление, которое систематически становится в оппозицию, которое не ищет достижения каких-либо положительных требований, а наслаждается самым блеском оппозиционного положения. В этом есть своего рода поэзия, есть чувство независимости, есть, наконец, возможность более увлекающей деятельности и более широкого влияния на людей, нежели какие представляются в тесном круге, ограниченном обыкновенной практической жизнью. Всё это невольно соблазняет человека. Причём, это либеральное направление хорошо усвоило, что критиковать несравненно удобнее и приятнее, нежели понимать. Тут не нужно напряжённой работы мысли, внимательного изучения существующего, разумного постижения общественного устройства; не нужно даже действовать: достаточно говорить с увлечением и позировать с некоторым эффектом. Оппозиционный либерализм понимает свободу с чисто отрицательной стороны. Отменить, разрешить, уничтожить - вот вся его система. Дальше он не идёт, да и не имеет надобности идти. Держась отрицательного направления, оппозиционный либерализм довольствуется весьма простым боевым снарядом. Он сочиняет себе несколько ярлыков, которые целиком наклеивает на явления, обозначая тем самым похвалу или порицание. Вся общественная жизнь разбивается на два противоположные полюса, между которыми проводится непроходимая и неизменная черта. Похвалу означают ярлыки: демократические ценности, цивилизованный мир, народ, свободные выборы, самоуправление, гласность, общественное мнение и тому подобное. Есть и мрачные демоны: централизация, регламентация, чиновники, государство. Здесь не нужно разбирать, что под этими терминами понимается. Достаточно приклеить ярлык, сказать, что это - централизация или регламентация, и дело осуждено безвозвратно. У большей части наших оппозиционных либералов весь запас мыслей и умственных сил истощается этой игрой в ярлыки. В практической жизни оппозиционный либерализм держится тех же отрицательных правил. Первое и необходимое условие - не иметь ни малейшего соприкосновения с властью, держаться как можно дальше от неё. Это не значит однако, что следует отказываться от доходных мест и чинов, такое требование для подобного человека было бы слишком тяжёлым. Многие и многие оппозиционные либералы сидят на тёплых местечках, делают отличную карьеру, и тем не менее считают долгом, при всяком удобном случае бранить то правительство, которому они служат, и тот порядок, которым они наслаждаются. Но чтобы независимый человек дерзнул сказать слово в пользу власти, - Боже упаси! Тут поднимется такой гвалт, что и своих не узнаешь. Как же - это низкопоклонство, честолюбие, продажность. Известно, что всякий порядочный человек, а в особенности интеллигент, должен непременно стоять в оппозиции и ругаться. Цель их оппозиционных действий вовсе не в том, чтобы противодействовать злу, и чтобы практическим путем, согласуясь с возможностью, добиться его исправления. Оппозиция не нуждается в содержании. Всё её дело состоит в том, чтобы агитировать, вести оппозицию, устраивать демонстрации и митинги, выкидывать либеральные фокусы, устроить какую-нибудь штуку кому-нибудь в пику, тиснуть статейку с таинственными намёками и либеральными эффектами, или ещё лучше, напечатать какую-нибудь брань за границею, собирать вокруг себя недовольных всех сортов, из самых противоположных лагерей, и с ними отводить душу в негодовании, в особенности же протестовать, протестовать при малейшем поводе и даже без всякого повода. Оно, правда, совершенно бесполезно, но зато и безвредно, а между тем выражает благородное негодование и действует как услада на огорченные сердца публики.
  Оппозиция нередко впадает в рутину оппозиционных действий и тем подрывает свой кредит и заграждает себе возможность влияния на общественные дела. Правительство всегда останется глухо к требованиям тех партий или групп, которые относятся к нему чисто отрицательно. Такого рода отношение почти всегда бывает в странах, где оппозиционная партия не имеет возможности сама сделаться правительством и приобрести практическое знакомство с значением и условиями власти. Постоянная оппозиция неизбежно делает человека узким и ограниченным. Поэтому, когда наконец открывается возможность для деятельности, предводители оппозиции нередко оказываются неспособными к правлению, а либеральная партия, по старой привычке, начинает противодействовать своим собственным вождям, как скоро они стали министрами. Жизненный опыт обличает всю несостоятельность оппозиционного либерализма. Давно замечено, что те же самые либералы, которые в оппозиции ратовали против власти, получив правление в свои руки, становятся консерваторами. Это считается признаком двоедушия, низкопоклонства, честолюбия, отрекающегося от своих убеждений. Либерал, облеченный властью, поневоле бывает принужден делать именно то, с чем он боролся, будучи в оппозиции. Для усмирения демагога нет лучшего средства, как дать ему какую-нибудь власть в руки - он по необходимости становится её защитником.
  Чичерин определил задачи либерального движения: «Оно должно приноравливаться к жизни, черпать уроки из истории; оно должно действовать, понимая условия власти, не становясь к ней в систематически враждебное отношение, не предъявляя безрассудных требований, но сохраняя беспристрастную независимость, побуждая и задерживая, где нужно, и стараясь наследовать истину хладнокровным обсуждением вопросов. Это и есть либерализм охранительный».
  Описанный Чичериным охранительный или, выражаясь современным языком, консервативный либерализм опирается на определённое понимание свободы, которая не состоит в одном приобретении и расширении прав. Человек потому только имеет права, что он несёт на себе обязанности, и наоборот, от него можно требовать исполнения обязанностей, единственно потому, что он имеет права. Эти два начала неразрывны. Значение человеческой личности и имеющихся у неё прав основано на том, что человек есть существо разумное и свободное. Как разумное, оно носит в себе сознание верховного нравственного закона, и в силу свободной своей воли способно действовать в соответствии со своим понятием долга. Отнимите у человека это сознание - он становится в ряд с животными, которые повинуются инстинктам и не имеют прав. Каждый человек рождается членом некоторого общества. Он получает в нём определённые права, которые все обязаны уважать,а также обязанности, за нарушение которых он подвергается наказанию. Личная его свобода, будучи неразрывно связана со свободою других, может жить только под сенью гражданского закона, повинуясь власти, его охраняющей. Власть и свобода точно так же нераздельны, как нераздельны свобода и нравственный закон. А если так, то всякий гражданин, не преклоняясь безусловно перед властью, какова бы она ни была, во имя собственной свободы обязан уважать существо самой власти. Чисто отрицательное отношение к правительству, систематическая оппозиция - признак детства политической мысли. Это первое её пробуждение. Отрешившись от безотчетного погружения в окружающую среду, впервые почувствовав себя независимым, человек радуется необъятною радостью. Он забывает всё, кроме своей свободы. Он оберегает её жадно, как недавно обретенное сокровище, боясь потерять её малейшую частичку. Внешние условия и ограничения для него не существуют. Историческое развитие, установленный порядок, все это отвергнутая старина; это - сон, который предшествовал пробуждению. Человек в себе самом видит центр вселенной и исполнен безграничного доверия к своим силам. Уважая свободу других, он уважает и общий порядок, который вытекает из свободы народного духа, из развития человеческой жизни. В действительности, государство с благоустроенным общежитием всегда держится сильной властью, за исключением случаев, когда оно склоняется к падению или подвергается временному расстройству. Но временное ослабление власти ведет к более энергическому её восстановлению. Горький опыт научил народы, что им без сильной власти обойтись невозможно, и тогда они готовы кинуться в руки первого деспота.
  Если мы будем определять людей в соответствии с их пристрастиями, то запутаемся. Во-первых, нет чёткой границы между понятиями: либерал, западник, патриот, социалист, государственник и прочими. Во-вторых, люди со временем меняют свои взгляды. Иногда и незначительно, до достаточно, чтобы их отнесли уже к другому политическому направлению. В-третьих, человек может быть консерватором в одних вопросах и либералом — в других. Но как-то надо определять политические пристрастия людей. Некоторое облегчение в этой запутанной ситуации даёт противопоставление. Например, для XIX века характерными были спорами между лагерем славянофилов и западником. Здесь всё было просто: если ты не славянофил, то западник, и наоборот. В 40-е и 50-е годы если человек не относился к одному из этих направлений, значит его политика и философия вообще не интересовались.
  После реформ Александра II отчётливо сформировалась другая антагонистическая пара: либералы и социалисты. Причём, нам представляется, что и в XXI веке в России эти два варианта развития вызывают наибольшие споры. И те и другие являются патриотами, и то и другие — западники, в том смысле, что готовы перенимать с Запада, как впрочем и с Востока, все передовые идеи, которые могут оказаться пригодными и полезными для нашей страны.
  Главными противниками либералов были социалисты. Если либералы выступали за свободу предпринимательства, то социалисты ставили целью это уничтожить всякую подобную деятельность. Если либералы были за защиту частной собственности на средства производства, то социалисты призывали эту уни