Александр-Невский Наука. История. Современность. Религия. Путин

Васнецов-Витязь-на-распутье
Витязь на распутье. Художник Виктор Васнецов 1882 г.
Русский музей
КОРЗУХИН ВОСКРЕСНЫЙ ДЕНЬ
Воскресный день. Художник Алексей Корзухин 1884 г.
Харьковский художественный музей

Бесконечность истории российского государства

 

Каким было на Руси государство до монгольского нашествия


  О России часто говорят, что это загадка, завёрнутая в тайну. Одну из таких загадок исследовал Константин Дмитриевич Кавелин (1818-1885), профессор вначале Московского, а затем Петербургского университетов, в очерке «Взгляд на юридический быт древней России», написанном в 1846 году. Он отметил, что до XVIII века Россия и Европа мало соприкасались друг с другом и развивались по-разному, но «с XVIII века наше отчуждение, холодность к Европе вдруг совершенно исчезают и заменяются тесной связью, глубокой симпатией. Так же ревностно принялись мы отказываться от своего и принимать чужое, европейское, как прежде отказывались от чужого и держались своего. Наших старинных обычаев, природного языка, самого имени мы стали стыдиться...Теперь это время прошло. Мы можем судить его беспристрастно. Оно было вызвано горячим, искренним, но бессознательным стремлением выйти из положения, в котором стало как-то тесно и неловко. Но когда мы стали выходить из этого положения, которого не понимали, в другое, которого тоже не понимали, руководствуясь одним тёмным чувством, оказалось, что мы чуть-чуть не дети. Мы обнаружили много сил, ума, благородства, много очень хорошего, но в таких юношеских формах, как будто мы только что начинали жить. Что же делали до XVIII века?».
  Вот она, загадка: что же мы делали до XVIII века? Ведь люди жили, государство развивалось, территории прирастали. А в сравнении с Европой, так вроде бы ничего и не происходило. В чем же состояло наше развитие до XVIII века? Какова была цель его? Философ и публицист Пётр Яковлевич Чаадаев (1794-1856) в своих знаменитых «Философских письмах» описывал нашу раннюю историю как нечто бессмысленное: «Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее иноземное владычество, жестокое и унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, – вот печальная история нашей юности». Кавелин объяснил, в чём была причина заблуждений Чаадаева: «На древнюю русскую историю смотрели с точки зрения истории всех возможных восточных и западных, северных и южных народов, и никто её не понял, потому что она в самом деле не похожа ни на какую другую историю...Некоторые записные учёные пошли дальше. Они объявили, что теория русской истории, другими словами – русская история как наука – невозможна, даже ненужна, даже вредна; что должно изучать и изучать одни факты. Исторически они были правы. Они сказали это, когда являлись теории и взгляды, одни других несообразнее, страннее, а фактов почти никто не знал. Но ошибка их состояла в том, что когда это время прошло, они всё продолжали твердить одно и то же».
  Кавелин писал свой очерк на пятнадцать лет позже «Философских писем» Чаадаева, который считал, что существование России — бессмысленно, и истории у неё вообще нет. Почему же такая разница в оценке родного государства? Разница — в образовании. Чаадаев слушал лекции в Московском университете с 1807 по 1811 год. Кавелин учился там же с 1835 по 1839 годы, а с 1844 года преподавал на юридическом факультете МГУ (в ту пору называвшимся Императорским Московским университетом). За те тридцать лет, что прошли между временами учёбы Чаадаева и Кавелина, культура и наука в России сделали большой скачок в своём развитии. Русская интеллигенция стала, наконец, понимать смысл существования и развития своей страны. В 1818 году Карамзин начал издавать тома своей «Истории государства российского» - первое полное, систематическое и осмысленное изложение всех этапов формирования Российского государства. Появилась отечественная история как наука.
  Имя Константина Дмитриевича Кавелина, мало кому известное в наше время, в XIX веке было одно из самых заметных. Он читал лекции в Московском и Петербургском университетах, преподавал русскую историю и гражданское право наследнику престола старшему сыну императора Александра II цесаревичу Николаю Александровичу (умершему от болезни в 1865 году), и при этом был виднейшим теоретиком российского либерализма. Примечательно, что одним из своих учителей он считал Белинского. В своём очерке Кавелин объяснил, что делала Россия до петровских реформ: создавала огромное, сильное, независимое и чрезвычайно устойчивое государство. Он показал непрерывность и неразрывность российской истории и доказывал ошибочность деления её на периоды до и после Петра, что как раз делал Чаадаев и его единомышленники. Мало того, идеи Кавелина полностью применимы и для наших дней.
  Были времена, когда историю разделяли на какой-то тёмный период до 1917 года и светлый — после, словно происходил какой-то огромный, можно сказать — квантовый скачок, при котором как раз и нарушается непрерывность. Затем, после 1991 года, появилась другая крайность: весь советский период истории был презрительно обозван «совком», и вновь создаваемое по западным советам капиталистическое общество определялось как новая, светлая жизнь. Но если мы продолжим идеи Кавелина и многих других русских историков о непрерывности российской истории на XX и XXI века, то увидим, что революционные события в 1917 году были неизбежно обусловлены всеми предшествующими эпизодами жизни в России, начиная от варягов, а советский уклад жизни был не чем-то абсолютно новым, а сохранял все особенности психологии и обычаи народов, населявших Российскую империю, а ещё прежде — Московское царство.
  Точно также, события 1991 года, приведшие к распаду Советского Союза и смене социального строя произошли не под влиянием извне, а имели сугубо внутренние причины, которые начали созревать ещё в 1917 году. Для нас было бы вполне логично относится ко всем периодам отечественной истории с одинаковым уважением, хотя какие-то эпизоды может быть и неприятно вспоминать. Наша история не закончилась, государство развивается.
  Многие из проблем, которые обсуждались в XIX веке, во времена Кавелина, актуальны и сегодня. Октябрьский переворот насильственно прервал естественный ход культурного развития страны. История как наука в советский период развивалась достаточно слабо, поскольку сосредоточилась, главным образом, на субъективном изучении событий захвата власти большевиками и деятельности коммунистической партии. В высших учебных заведениях история России не изучалась, вместо этого был курс «история КПСС»: съезды, партийные конференции, строительство коммунизма. Также все изучали марксистско-ленинскую философию, которая собственно и философией не была. Обязательным к изучению был и научный коммунизм, в котором не было науки. На 70 лет развитие гуманитарных наук существенно замедлилось. Относительно поиска пути развития страны мы вернулись к началу XX века, поскольку сейчас стоят те же нерешённые вопросы о сочетании централизации и демократии, о сохранении национальных особенностей и о восприятии зарубежных идей.

***

  Люди чаще всего изучают историю своей страны для того, чтобы лучше понять общество, в котором они живут и оценить, каким может быть будущее. В прошлом мы ищем причины настоящего. Как ни странно, на наши теперешние привычки и обычаи оказал влияние даже сам процесс расселения славян на территории нынешней России, хотя это происходило полторы тысячи лет тому назад.
  Славянских племён было много и они расселялись в разных направлениях. На наши земли славяне пришли с Дуная. Но уже в это время возникла существенная разница между славянскими племенами. Кавелин писал: «Есть большое вероятие, что точно такой же исключительно семейственный, родственный быт имели первоначально и все прочие славяне; но историческая судьба их и наша была неодинакова. Последние в разные времена смешались с другими народами или подпали под их власть. Оттого их исключительно родственный, семейственный быт должен был насильственно прерваться, может быть, слишком рано для их дальнейшего исторического действования и даже для самого их существования».
  В России складывались другие обстоятельства: иноплеменные завоеватели никогда не селились между славянами и потому не могли придать их истории свой национальный характер. Если в Европе германские племена перемешивались с кельтскими и латинскими, то славяне заселяли Восточную Европу в одиночестве. Этот факт общеизвестный, но о его значении часто забывают. Европейские государства образовывались на остатках Римской империи, которое как государство ослабло, но культуру свою сохранила. Эту культуру постепенно и впитывали варварские племена. И не очень быстро, недаром в европейской истории есть «тёмные времена» - период почти в тысячу лет от падения Западной Римской империи до эпохи Возрождения. Это был период практически культурного застоя, который затем сменился периодом развития начиная с XV века.
  В восточной Европе славянские племена расселялись в местах, где никакой культуры не было. Было ещё одно важное обстоятельство. Хотя множество народов прошло через Русь, на её территории никогда иноплеменные завоеватели не селились между славянами и потому не могли передать им свой национальный характер. Монеты, найденные в России, указывают на беспрестанные сношения с иностранцами. Были и завоевания: авары, хазары, норманны (варяги) и монголы попеременно покоряли русских славян, опустошали их земли и собирали тяжкую дань. Но все эти столкновения с иноплеменниками не имели того последствия для русской истории, какое имело в других землях поселение завоевателей среди местного населения и смешение их между собою. Торговые сношения с иноземцами, как бы часты и продолжительны они не были, не смогли существенно изменить домашний и общественный быт русских славян. Ещё менее могли изменить их быт варвары, которые быстро появлялись и столь же быстро исчезали. Авары никогда не смешивались с русскими славянами, да и быстро исчезли. Хазары брали только лишь дань, да тем и ограничилось их владычество. Монголы господствовали над Русью издалека. Им нужны были подушная дань (которую называли выход) и покорность. Влияние их на русскую внутреннюю жизнь ограничивалось лишь посылкою в русские княжества сборщиков дани. Монголы не только не поселились в русских землях на правах завоевателей, они даже не ставили там своих ханов, а сажали русских же князей, которые никогда искренно не держали их стороны, кланялись им, пока это было нужно и выгодно, и воспользовались их покровительством, чтоб усилиться и свергнуть их же власть.
  Лишь выходцы с севера, варяги, составили исключение. Сначала они покорили северо-западных славян, ограничившись, подобно другим, только данью. Но потом, призванные несколькими славянскими племенами, они дружиной поселились между ними, из призванных властителей стали завоевателями, покорили все племена, им ещё не подвластные, поставили в их городах своих правителей, и основали обширное феодальное государство. Но вот, что интересно. Тогда как в других землях варяги, иначе называемые викингами или норманнами, надолго придавали свой характер быту страны, ими покорённой (достаточно привести в пример образование на территории нынешней Франции герцогства Нормандского, которое потом завоевало Англию), то на Руси, напротив, они подчинились влиянию славянского характера и, наконец, совершенно растворились в русском населении, оставив в наследство мысль о государственном единстве всей русской земли, дружинное начало и систему областного правления. Впрочем, и эти следы северной дружины так переродились на русской почве, так прониклись национальным элементом, что в них почти невозможно узнать их неславянского первообраза.
  А между тем, варяги – единственные, принесшие к нам какие-то чуждые элементы. Финно-угорские племена на северо-востоке Руси просто растворились в пришедших с юга славянах. Таким образом, посторонние начала никогда насильственно не вносились в жизнь русских племён. На своей земле мы не имели предшественников, а если и имели, то таких, от которых нам нечего было заимствовать.

***

  В летописях славян изначально называют по племенам. Но читая летописи далее, мы видим, что имена полян, древлян, вятичей и других постепенно исчезают и заменяются рассказами о волостях — крупных территориях со своим главным городом. Волости и называли по имени города. Позже сами эти волости стали именоваться княжествами, поскольку их правителей называли князьями. У историков возник вопрос: из каких мелких союзов состояли сперва племена, а затем волости? Какая связь скрепляла людей: родовая или общинная, территориальная?
  Теория родового быта, сторонником которой был Кавелин, полагала, что славяне изначально были обществом, построенном на родовых началах. Во главе рода стоял старший в роду, это было патриархальное общество. Со смертью старшего родовая собственность не делилась, а движимое и недвижимое всё находилось во владении рода. Родовой быт исключал возможность личной собственности.
  Русские племена состояли из больших и малых поселений. Каждое поселение - это разросшаяся, размножившаяся семья, члены которой со своими детьми и внуками жили вместе. Поэтому, по мнению Кавелина, всё первобытное славянское население России было огромное дерево, спокойно выросшее из одного зерна; поселения и племена – его ветви. Здесь ещё не было власти и подчинённости, прав и сословий, собственности и администрации; все, как члены одной семьи, поддерживали, защищали друг друга, и обида, нанесённая одному, касалась всех. Такой быт должен был воспитать в русских славянах семейные добродетели: кроткие, тихие нравы, доверчивость, необыкновенное добродушие и простосердечие.
  Родовой быт постепенно заменялся семейным, а затем и общинным. Кровные связи слишком непрочны, чтобы поддерживать общественный быт. Племена, заселявшие Россию, большею частью разрозненные, иногда враждующие между собою, тоже произошли от одной семьи, но постепенно почти совсем забыли свое единство, и от него осталось одно смутное воспоминание. То же предстояло и семейному быту поселений - рано или поздно он должен был поколебаться. Чем дальше расходились линии, тем больше должно было забываться между ними кровное родство. Вдобавок семьи и роды переходили из поселения в поселение, ссорились и отделялись друг от друга. Мало-помалу внутренняя разрозненность поселений повлекла за собою важные изменения в их быте и устройстве. Главами поселений были сначала старшие по роду и возрасту, потому они и назывались старейшинами; по смерти одного на место его заступал старший в роду. Но когда народонаселение усилилось, семьи и линии в одном поселении размножились, появилось много старших родом и летами, а кто из них старее, невозможно было определить, – стали избирать старейшин.
  Возрастающее значение старейшин было признаком возрастающей разрозненности семей. Каждая семья всё более и более начинает погружаться в свои особенные интересы, жить внутри себя своею особенною жизнью, точно такою же, какою жило сначала целое поселение. В этих семьях – тот же семейный, родственный быт, связи и кровное единство, такой же старейшина по роду и возрасту. Общие потребности ещё поддерживают связи между семьями. О важнейших делах, которые до всех их касаются, старейшина поселения совещается с руководителями семьи. Образуются в поселениях общие совещания – веча (от вещать), такие же неопределённые, юридически неустановленные собрания, как и весь тогдашний быт. Мало-помалу семьи привыкают, несмотря на внутреннюю разрозненность, все важные и общие дела делать вместе, поговорив между собою. Поселения становятся общинами. Некоторые из них для защиты от внешних врагов строят ограды и получают название городов, но внутреннее устройство всех общин по-прежнему совершенно одинаково, ибо одна и та же основа во всех.
  Таким образом, считает Кавелин, у славян, расселившихся на территории России, изначально существовал родовой быт, который по мере их размножения и расселения постепенно сменился общинным. При этом другие народы, в том числе и жившие в этих же землях, на устройство быта славян влияния не оказывали. Таких же взглядов придерживался и историк Сергей Михайлович Соловьёв (1820-1879).
  Однако, была и другая теория. Общее владение и отсутствие личного землевладения могут доказывать существование не родовых форм быта, а общинную организацию. Учение об общине было развито известным славянофилом Константином Сергеевичем Аксаковым (1817-1860) и историком Иваном Дмитриевичем Беляевым (1810-1873).
  Беляев в «Лекциях по истории русского законодательства» писал: «Римские и греческие писатели свидетельствуют, что славяне на Дунае жили в родовом быте, без городов и селений, рассеявшись на большом пространстве отдельными семьями». Он приводит свидетельство греческого историка IV века Маврикия: «Славяне охотно селятся в лесах при реках и озерах, не имеют городов, ведут одинокую жизнь, любят свободу, каждый род их имеет родоначальников». Но переселяясь в другое место, славяне должны были изменить свой образ жизни, поскольку новые условия их жизни были неблагоприятны для родового быта.
  Устройство общественной жизни славян на Руси до Рюрика, по мнению Беляева, было общинное, а не родовое. Он приводит слова летописи о древнем устройстве общественной жизни у русских славян: «Новгородцы бо изначала, и смольняне, и кияне и вся власти, яко же на думу на вече сходятся, и на чем старшие сдумают, на том и пригороды станут». Общинное вечевое устройство у славян проникло во все стороны общественной жизни. Каждое племя является союзом городов, город является союзом улиц, улица – союзом семейств. Следовательно, первобытное устройство славянских обществ на Руси было вечевое, а вече при родовом быте неуместно, поскольку там глава всего устройства родоначальник, а не вече.
  Земля, на которую переселились славяне, была занята племенами неславянскими. Так, по свидетельству греческих и римских писателей, земли на востоке от Дуная были заняты скифами, сарматами и другими племенами, а на севере от Припяти и Оки вплоть до Балтийского моря и Северного океана, по свидетельству наших летописей, жили племена литовского и финского происхождения. Эти иноплеменники совершенно стёрли бы национальность славян, если бы они и на Руси продолжали жить так же, как жили на Дунае, врассыпную, каждая семья отдельно. Таким образом, чтобы обезопасить себя со стороны туземцев и сохранить свою национальность, славяне, при первом появлении на Руси, должны были оставить родовой быт, селиться массами и строить города, так что скандинавы назвали здешнюю страну, занятую славянами, страною городов – «Гордорикией». А существование городов есть уже явный признак общинного быта, поскольку городская жизнь, на какой бы степени развития она ни была, не может быть не общинной, ибо с ней тесно связано первое и главное условие общинности – жить вместе и управляться одной властью, общей силой поддерживать укрепление города, защищать город, иметь общие улицы, площади, быть в постоянных сношениях с гражданами; без этих условий нельзя представить городской жизни, а эти условия и представляют главные начала общинности, отрицающие родовой быт в самых его основаниях и составляющие корень и основание всякого общественного развития.
  Славянские племена, двигаясь на восток, несли с собой определённую культуру, что подтверждается тем, что они уже занимались земледелием. В сравнении с местными финскими и литовскими племенами они были несравненно выше в своем развитии, чему лучшим доказательством служит то, что большая часть литовских и финских племен ещё до Рюрика была подчинена славянам, и притом не столько войною, сколько колонизацией, постройкой славянских городов между финскими и литовскими племенами. Так, история уже застает Ростов, Суздаль, Белоозеро и другие славянские города среди поселений веси, мери и муромы, которых уже в XII веке трудно было отличить в некоторых местах от славян – явный признак того, что славяне пришли на Русь, уже находясь на известной степени развития, что общественное устройство у них было не родовое, а общинное, так что они принимали всякого иноплеменника в свое общество и делали его равноправным. Родовой быт этого не допускал: здесь всякий, вступавший на землю чужого рода, должен был сделаться или рабом, или умереть, как это было у германцев. Напротив, у славян на Руси нет свидетельств, чтобы исключали неродича. Славяне принимали в свое общество финнов как равноправных. Например, известно, что в приглашении варяго-руссов вместе со славянами участвовали и чудь, – которая, следовательно, признавалась равноправной со славянами. Это же условие принятия в общество иноплеменников явно указывает на общинное устройство у славян на Руси, – только община не полагает различия между единоплеменниками и иноплеменниками.
  Славяне, по мнению Беляева, начали менять свой родовой быт ещё на Дунае и преимущественно от влияния соседних греков и римлян. Славянские племена, пришедшие на Русь с Дуная, заняли пространство земли от Черного до Белого и Балтийского морей. Естественно, что они не все жили одинаково: иные из них скорее почувствовали необходимость в общинном быте и развили его, другие, напротив, могли остаться при старом родовом быте.
  Ссылаясь на Нестора, Беляев пишет, что родовой быт сохранился только у одного из славянских племен, переселившихся на Русь – у полян. Но и поляне недолго держались этой формы быта. Летописец Нестор же говорит далее, что над всеми родами полянскими возвысился род Кия, Щека и Хорива, и что у них был построен город Киев. Из этого видно, что поляне оставили впоследствии родовой быт и стали держаться быта общинного, потому что преобладание одного рода над другими невозможно при родовом быте, точно так же, как и построение города есть прямое отрицание родового быта.
  Если Беляев считал, что славяне сразу после переселения перешли к общинному строю, то Кавелин полагал, что они жили некоторое время родовым строем, а затем уже перешли к общинному.
  Разница во взглядах Кавелина и Беляева объяснялась, главным образом, в отсутствии надёжных данных о жизни славян в древней Руси. Документов было мало, а те, что имелись, были противоречивы. Поэтому историкам приходилось строить теории и предположения. Например, нет достоверных данных о заселении другими племенами тех земель, куда переселялись славяне. Кавелин считает, что часть из этих земель были свободны, и пришедшие славянские племена могли спокойно жить в родовом строе. Беляев же исходил из того, что все земли были кем-то населены, и в таких условиях славяне могли бы выжить только в общине.
  Другой стороной этих теорий является вопрос размножения славян. Кавелин полагал, что это происходило исключительно за счёт рождаемости. Действительно, при родовом строе иноплеменники не могли стать членами славянского общества.
  Но у историка Льва Николаевича Гумилёва (1912-1992) была иная точка зрения: «В VI-VIII век славяне — народ сильный и энергичный — имели большие успехи. Население множилось не столько за счёт моногамных браков, сколько благодаря пленным наложницам»(«От Руси к России»). В таком случае было много смешанных браков.
  Славяне граничили с землями, населёнными другими племенами: «В своём движении вверх по Днепру, на северных и северо-восточных окраинах своих новых поселений, славяне приходили в непосредственную близость с финскими племенами и постепенно оттесняли их всё далее на север и северо-восток. В то же время на северо-западе соседями славян оказывались литовские племена, понемногу отступавшие к Балтийскому морю перед напором славянской колонизации. На восточных же окраинах, со стороны степей, славяне, в свою очередь, много терпели от кочевых азиатских пришельцев...Поляне, северяне, радимичи и вятичи, жившие восточнее прочих родичей, в большей степени к степям, были покорены хазарами, можно сказать, вошли в состав хазарской державы». Из этого отрывка из «Полного курса лекций по русской истории» Сергея Фёдоровича Платонова (1860-1933) следует, что славяне постоянно соприкасались самым тесным образом с множеством других племён, следствием чего могло быть множество смешанных браков, и, как следствие, возникновение смешанного населения.
  Но, в любом случае, ко времени призвания викингов русские славяне проявляли терпимость к другим народам. Иначе они не пригласили бы в свои общины целые варяжские дружины. Летописи не отмечают каких-либо национальных противоречий в то времена. Если с тебя никто дани не требует, то все люди — хороши.
  Имеет ли вообще значение, какой — родовой или общинный строй был у славян, пришедших на русские равнины? Или это представляет лишь интерес для учёных, желающих установить исторические факты?
  В XIX веке общине стали предавать особое значение, как исконной и естественной форме русского общества. Это стало уже не вопросом истории, а идеологии. Идеи от том, что община является естественным состоянием русского человека, привлекали славянофилов, а позже — Герцена. Если рассматривать современный строй общества, то родовой более соответствует монархической или президентской, а общинный — республиканской форме правления.
  Вопрос заключается в том, какой тип более естественен для русского народа. Кавелин считал, что психология родового быта сохранялась и в XIX веке: «Многие не без основания думают, что образ жизни, привычки, понятия крестьян сохранили очень много от древней Руси. Их общественный быт нисколько не похож на общественный быт образованных классов. Посмотрите же, как крестьяне понимают свои отношения между собою и к другим. Помещика и всякого начальника они называют отцом, себя – его детьми. В деревне старшие летами зовут младших – робятами, молодками, младшие старших – дядями, дедами, тетками, бабками, равные – братьями, сестрами. Словом, все отношения между неродственниками сознаются под формами родства или под формами прямо из него вытекающего и необходимо с ним связанного, кровного, возрастом и летами определенного, старшинства или меньшинства» («Взгляд на юридический быт Древней России»).
  Установление самодержавия в Русском государстве было поддержано народом, который воспринимал правителя как отца, который заботится о своих детях. Все слои общества терпели даже определённую потерю личной свободы, полагая это неизбежным следствием единовластия. Это было отнюдь не следствием рабской психологии, якобы присущей русскому народу, как убеждены на Западе. Возможно, это и есть приверженность к родовому быту во внутренней политике. Народу не хочется самому заниматься управлением, он предпочитает, чтобы этим занимался отец, то есть князь, царь, император, президент. От царя требуется немного: чтобы он обеспечивал внутренний порядок, защищал от внешних врагов и не вмешивался в народный быт.
  В XIX веке многие считали, что русскому народу более характерен общинный тип быта, при котором все вопросы решаются сообща на разного типа собраниях. Была даже теория, что посредством крестьянской общины можно перейти от самодержавия прямо к социализму, который уже частично содержался в общинном строе. Большевики, когда задумывали советы рабочих и крестьян, фактически хотели создать общинную систему управления государством. Но, в итоге, всё свелось к политической форме родового строя: вначале несколько вождей, а затем только один вождь — отец народов. Единоначалие вполне устраивает народ России, главное — чтобы начальник был хороший. Сколько в России не было бунтов и восстаний, но все они имели цель сменить плохого государя на хорошего, а вовсе не установление какой-нибудь республиканской системы правления.
  С другой стороны, Беляев отмечал, что принятие в свой круг иноплеменника характеризует как раз общинный строй. А ведь на территории России проживает много десятков разных народов, и источники не указывают на какие-либо вооружённые конфликты между славянами и этими народами. Даже православная вера не насаждалась. Поэтому мы можем сделать вывод, что психология и родового и общинного строя древних славян осталась в образе мыслей и наших современников. Предпочтение единовластия и отсутствие особо сильного желания к каким-либо вечам — это от родового строя, а терпимость к иноплеменникам и иноверцам осталась от общинного строя.
  Но, возможно, все эти особенности психологии русских славян могли иметь и другую причину — православие. Действительно, в христианстве Бог, в любой своей ипостаси: и Бог-Отец и Бог-Сын, выступает в роли отца, а все христиане, без какого-либо исключения, как бы его дети. Бог создал людей. Он заботится о них, защищает, воспитывает, наказывает и вознаграждает. То же самое делает и отец для своих детей. По отношению друг к другу — все люди братья и сёстры. Об этом говорил сам Иисус, и эту идею распространял апостол Павел, например, в своих письмах к жителям Галатии (область в Малой Азии): «Нет уже иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» и к жителям города Колоссы (во Фригии, западнее Галатии): «Отложите всё: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших; не говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но всё и во всём Христос».
  Когда после 988 года на Руси стало распространяться христианство, то идея, что все люди — братья (и сёстры) и у всех один отец — Бог, наложилась на обычаи родового и общинного быта. Православие пришло к нам из Византии, где был император — защитник своих подданных, заботившийся о них, как отец о детях. Русские князья, конечно не были такими. Они защищали не население своих княжеств, а земли, с которых брали дань. Тем более, что по правилу наследования Ярослава Мудрого, князья часто переходили из одного княжества в другое, и потому никак не привязывались к своим временным подданным.
  Однако, мысль об отце-защитнике оставалась в головах русских славян. Особенно она стала актуальной после монгольского погрома, когда население отчётливо поняло, что такого защитника у него нет. Но эта мысль должна была ещё созреть и в головах самих князей, причём мысль о защите не только своего княжества, своих подданных и своей дани, а о защите всех русских людей, всех православных. То есть о защите всей Русской земли. Тому, кто это осознал и стал готовым взять на себя такую огромную ответственность, тому народ, в итоге, и согласился отдать всю полноту власти. Мы можем предположить, что такими людьми, постепенно, от Ивана Калиты, к его детям, внукам и правнукам, стали московские князья.

***

  Если говорить о государстве, то сами по себе славяне государства не создали, а это сделали пришедшие с севера варяги. Скорее всего, они пришли с территории нынешней Скандинавии, но их нельзя отнести к народам западной цивилизации, поскольку христианство пришло в эти страны только в Х веке. Приглашение правителя со стороны — вещь, распространённая у всех народов.
  Об обстоятельствах призвания варягов читаем у Беляева: «Новгородское вече, в 862 году решив пригласить князей, имело в виду только водворение порядка и тишины, нарушенных внутренними раздорами, но отнюдь не изменение старинного своего устройства; именно с этой целью и обратились за князьями не в какую-либо другую сторону, а в знакомую Скандинавию, к варяго-руссам. Этому много способствовало и то ещё, что часть этого племени жила уже в новгородских пределах и имела здесь город Старую Руссу. Так как эта часть участвовала на вече, то, конечно, и посоветовала обратиться к родному племени, у которого общественное устройство было одинаково с новгородским и власть княжеская существовала рядом с властью веча. Верховная власть у варягов была в руках веча, которое собиралось в городе Упсале, князья же управляли с его согласия; их дело было творить суд и расправу. Области у варягов управлялись своими выборными или местными владельцами. И варяго-руссы, и новгородцы отличались удальством, и те, и другие занимались торговлей. Варяго-руссы ежегодно ездили через Новгород, а новгородцы, в свою очередь, ездили к варягам для продажи греческих и азиатских товаров. Стало быть, новгородцы обращались за князем к такому племени, которое было одинаково с ним по устройству, по характеру, а через это, естественно, они менее рисковали потерять свою самостоятельность: князь по переселении находил ту же среду, какую и оставил, и народ пригласивший не изменял своим старым обычаям». Таким образом, новгородцы обращались к варягам, как к племени отчасти родственному.
  Почему же новгородцы решили пригласить иноземцев? Почему славяне добровольно уничтожали своё древнее народное правление и требовали государей от варягов, которые были их неприятелями, поскольку делали набеги и собирали дань? Николай Михайлович Карамзин (1766-1826) предложил такую версию. Варяги, овладевшие землями чуди и славян, правили ими без угнетения и насилия, дань брали посильную. В то же время, варяги были образованнее других племён. Они господствовали на морях, имели сношения с Византией, поэтому многое могли перенять у народов, более развитых. Соответственно, они могли сообщить славянам и финнам «некоторые выгоды новой промышленности и торговли, благодетельные для народа». Карамзин предполагал, что славянские бояре, недовольные властью завоевателей, которая уничтожает их собственную, настроили народ против варягов и прогнали их. Но своими начавшимися распрями обратили свободу в несчастье, не сумели восстановить древних законов и ввергли народ в междоусобицу. «Тогда граждане вспомнили, может быть, о выгодном и спокойном правлении норманнском: нужда в благоустройстве и тишине велела забыть народную гордость, и славяне, убеждённые — так говорит предание — советом новгородского старейшины Гостомысла [точно не известно, означает ли слово «Гостомысл» имя человека или нарицательное обозначение того, кто «мыслит», то есть сочувствует «гостям»] потребовали властителей от варягов» («История государства Российского, т.1, гл. IV»). Таким образом, вполне вероятно, что славяне новгородские, кривичи, весь и чудь просто пригласили к управлению более подготовленных людей, подобно тому, как сейчас некоторые компании приглашают известных своей эффективность управленцев из других стран.
  Взаимные зависти мешали племенам решиться на выбор руководителя из своей среды, и они, понимая необходимость власти и невозможность управляться самим, предпочли подчиниться третьему, стороннему, одинаково чуждому для всех. Но это приглашение несколько изменило общественные отношения в Новгороде. Несмотря на выбор князей из страны, сходной по обычаям и общественному устройству с Новгородом, новгородцы не могли удержать своей старины в неприкосновенности, поскольку варяжские князья пришли не одни в новгородскую землю, а привели с собой и своё племя, которое внесло новый дух в быт новгородцев. Племя варяго-руссов как родственное князю, естественно должно было стать ближе к нему, чем люди новгородские, потому-то оно и составило княжескую дружину. Таким образом, вместе с княжеской властью в новгородском обществе появилась дружина – класс жителей, совершенно отдельный от местного населения и до сих пор не известный в Новгороде, притом зависящий напрямую от князя и нисколько не подчинённый общинному вечу.
  На Русь прибыла воинственная дружина под предводительством некоего Рюрика, которого наши предки по-своему называли князем. Что касается братьев Рюрика, Синеуса и Трувора, то эта легенда возникла из-за неправильного понимания слов летописи: «Рюрик, его родственники (sine hus) и дружинники (thru voring)».

***

  Говоря о создании государства на Руси, мы неизбежно приходим к вопросу о варяго-руссах: кто они? Из всех летописных источников ответов на этот вопрос найти невозможно, поскольку сведения достаточно противоречивы. Гумилёв считал, что Рюрик происходил из племени руссов германского происхождения. Варяг - это скорее, обозначение профессии: наёмный воин. Руссы, побеждённые в своё время готами, двинулись частично на юг, частично на восток. Своим промыслом они сделали набеги на соседей, в том числе и на славян. Те руссы, которые ушли на восток, заняли три города: Киев, Белоозеро и Старую Руссу («От Руси к России»).
  Карамзин в своей «Истории государства Российского», проанализировав имеющиеся источники, пришёл к выводу, что относительно происхождения руссов (или россов) невозможно сказать что-либо определённое, можно только строить предположения: «Вероятность остаётся вероятностью: по крайней мере знаем, что какой-то народ шведский в 839, следовательно, ещё до пришествия князей варяжских в землю новгородскую и чудскую, именовался в Константинополе и Германии россами».
  Чаще всего говорят, что руссы пришли либо из Швеции либо из Норвегии, то есть — из Скандинавии. Аскольд и Дир в Киеве, которых победил Олег, тоже были руссами. И именно руссы и пополняли дружины первых русских князей. Но вместо руссов мы чаще говорим варяги, хотя, как отмечалось выше, это означает, скорее, не народ, а профессию. Каковы бы ни были варяги, пришедшие к нам, их значение в русской истории весьма важно. Они принесли с собою первые зачатки гражданственности, политического и государственного единства всей русской земли. Нет оснований утверждать, что без них и то и другое было бы невозможно, но произошло именно так. Во всех действиях варягов видны суровые победители, равнодушные к призвавшему и покорённому народу, страстные к войне, жаждавшие добычи. Воинственный дух заставлял их искать новых завоеваний, вёл к стенам Византии, и полуваряг-полуславянин Святослав даже мечтал навсегда поселиться в Болгарии. Где дружине было лучше, там и было её отечество.
  И хотя варяжские дружины и привели к созданию государственного объединения русских княжеств, они не оказали никакого влияния на быт славян. Частые известия летописей о варягах на Руси указывают лишь на сожительство славян с людьми чуждого германского племени. Водворение варяжских князей в Новгороде, а затем и в Киеве не принесло с собой сколь-нибудь заметного влияния на жизнь славян. Да и само по себе летописное описание призвания варягов имеет определённый налёт легенды.
  Рюрик умер, согласно летописи, в 879 году. Он оставил сына Игоря, по-скандинавски — Ингвара. Поскольку Игорь был ещё очень мал, по смерти Рюрика власть принял воевода по имени Хельги, то есть Олег. Согласно Иoaкимoвской летописи, он был братом Ефанды - жены Рюрика. «Хельги» - это было даже не имя, а титул скандинавских вождей, означавших одновременно «колдун» и «военный вождь». Если Рюрик — персонаж легендарный, то Олег — реальный.
  Под водительством Олега варяги оставили север России и двинулись на юг. Они покорили Смоленск и Любич и обосновались в Киеве, где убили тамошних вождей Аскольда и Кира. Это произошло в 882 году. В 883 году Олег занял Псков и обручил малолетнего Игоря с псковитянкой Ольгой. Ольга — это женский род имени Олег. Здесь мы, скорее всего вновь сталкиваемся с титулом, не зная имени исторического лица.
  Олег сделал Киев своей столицей, говоря, что Киев будет «матерью городов русских». Ему удалось объединить под своей властью все главнейшие города на важном торговом пути «из варяг в греки». Затем он покорил древлян, северян и радимичей. Таким образом, он собрал под своей рукой все главные славянские племена, кроме окраинных, и все важнейшие города и освободил русские племена от хазарской дани. Для защиты от восточных кочевников Олег начал строить крепости на границе степи. Он удачно сплавал к Константинополю, где взял дань и заключил с императором договор о сотрудничестве. Киев стал центром большого государства.
  Деятельность Олега, прозванного «вещим», то есть мудрым, имела исключительное значение: он создал из разобщённых городов и племён большое государство, вывел славян из подчинения хазарам, и наладил выгодные торговые отношения с Восточной Римской империей. Олег был создателем первого русского государства, которое, однако, несло на себе неславянский отпечаток. Со времён варягов появляются на Руси явления, ей до того совершенно неизвестные. Она была раздроблена, и варяги соединяют её в некую государственную систему. Первая идея государства на русской почве тоже им принадлежит. Они принесли с собою дружину, учреждение, основанное на приоритете личности и чуждое древним славянам. Варяги ввели новую систему управления, неизвестную семейно-общинной доваряжской Руси. Эта система совершенно равнодушна к управляемым, противопоставляет их интересы интересам правителя, его обогащение ставит главною целью и резко выдвигает его лицо из всех остальных.
  По смерти Олега в 912 году на престол вступил Игорь. Хотя его называют сыном Рюрика, но точно это неизвестно. Мы знаем лишь, что после Олега был Игорь и оба были скандинавы и варяги. Игорь не обладал способностями Олега и погиб в 945 году при попытке собрать с древлян двойную дань. Его жена Ольга (Helga) осталась с малолетним Святославом. По славянскому обычаю вдовы пользовались гражданской самостоятельностью, и Ольга была полноценной правительницей. В 957 году в Константинополе её крестили патриарх и император, но на славянском населении это не сказалось и оно продолжало быть языческим.
  Святослав, сын Игоря и Ольги, хотя и носил славянское имя, был типичный варяг-воин. Он составил себе большую и храбрую дружину и разгромил хазарское царство, подчинил вятичей, победил племена ясов (аланов) и касогов (черкесов), овладел местностью на Таманском полуострове и взял Тмутаракань. Русь при Святославе стала главной силой в Причерноморье.
  По приглашению византийцев Святослав воевал и против дунайских болгар. Собрав большую рать, он завоевал Болгарию и остался там жить в городе Переяславце на Дунае, так как считал Болгарию своей собственностью. «Хочу жить в Переяславце Дунайском, - говорил он, - там центр моей земли там собираются всякие блага: от греков золото, ткани, вина и плоды, от чехов и угров [венгров] — серебро и кони, из Руси меха, воск, мёд и рабы».
  Надо сказать, что идея Святослава устроить новую столицу на окраине своей земли была не такой уж и странной. В Киеве он чувствовал себя неуютно, порядки, заведённые его матерью ему не нравились. Хотелось самому создать себе новую жизнь. Такие же чувства были и у императора Константина, которому надоел объевшийся, ленивый и разлагающийся Рим, и он основал новую столицу на месте маленького Византия в центре Востока. Другой император, Пётр Первый, не выносил московского духа, и построил новую столицу на свежем невском просторе.
  Греки не желали допустить господства русских над болгарами и потребовали удаления Святослава назад на Русь. Он отказался, началась война, и в итоге Святослав вынужден был заключить невыгодный мир и отправиться домой. По дороге на него напали печенеги, и Святослав был убит в 972 году.
  Если бы византийцы не вытеснили Святослава из Болгарии, вполне могло бы случиться, что он имел бы своё государство на Балканах, а его сыновья, оставшиеся в Киеве, создали бы своё. Поэтому княжество Святослава если и можно назвать государством, то лишь временным и непрочным.
  После смерти Святослава на Руси между его сыновьями Ярополком, Олегом и Владимиром начались междоусобные войны, в которых погибли Ярополк и Олег, а Владимир остался единственным князем. Уже здесь можно было видеть характерную особенность варяжской системы правления: как только наследников становилось более одного, немедленно начинался делёж власти и распри.
  В те времена ничто не объединяло славян, кроме власти над ними иноземных варягов - руссов. То, что существовало, не было государством славян. Ничего не изменилось и при Владимире: он был таким же диким варягом со своей варяжской дружной, который воевал и собирал дань. Но при нём на Руси стало распространяться христианство, и это кардинально изменило ситуацию. Религия — это было то, что объединило всех славян. Князь был вне народа и чужд ему. Владимир или Ярополк — для народа было всё ровно. Но митрополит — вот, кто был признанным авторитетом для всего населения. И с этого момента, с распространения единой для всех веры, и началось Русское государство. В этом смысле Владимира можно назвать первым русским государем.
  Власть в русских землях в тот период истории, который стал обозначаться как Киевская Русь, была довольно своеобразной. Она состояла из иноземных князей с иноземной же дружиной, но эти иноземцы не явились завоевателями, а пришли по приглашению нескольких племён, а остальные племена покорили позже. Варяги не считали землю своей собственностью. Киевские князья в сущности представляли собой воинское подразделение, которое за плату, которой и была дань, охраняло общество от неприятеля. Главная деятельность князей направлялась на то, чтобы объединить славянские племена и создать единое государство. Далее они стремились наладить как можно более выгодные торговые отношения с соседями и обезопасить торговые пути. Всё это имело целью не улучшение жизнь народа, а обеспечить повышение своих доходов.
  Все войны князья вели собственными дружинами; славянское население, как правило, в них не участвовало, за исключением обороны городов. Дружины вполне успешно справлялись с соседями, окружавшими Русь.
  В военном отношении Русское государство было самым сильным в Восточной Европе, но именно как государство оно было незрелым и непрочным. После Владимира осталось 12 сыновей, и не трудно догадаться, что началась жуткая распря. Старший сын Святополк убил сначала младших братьев — Бориса, князя Ростовского и Глеба — князя Муромского, которые ему казались опаснее других по той простой причине, что их любил отец, и дружина по смерти князя Владимира звала Бориса княжить в Киев. Затем Святополк убил и третьего брата, Святослава и предполагал покончить и с остальными братьями.
  Сидевший князем в Новгороде Ярослав понял, какая опасность ему грозит, собрал войско из варягов и новгородцев и разбил Святополка у Любеча (в нынешней Черниговской области). Но это было только начало. Святополк сбежал к своему тестю польскому королю Болеславу, который вступился за него и разбил Ярослава на реке Буг. Теперь уже Ярослав бежал в Новгород и хотел бежать и дальше, за море, к варягам. Однако новгородцы не пустили его и дали другое войско, с которым он пошёл на Святополка. А тот, в свою очередь, успел поссориться с Болеславом, который ушёл к себе в Польшу, и Святополк вышел против Ярослава с толпами печенегов. В битве на реке Альте (в нынешней Киевской области) Святополк потерпел поражение, бежал к печенегам и пропал без вести.
  Ярослав после этой битвы сел в Киеве, но спокойная жизнь была недолгой. Против него выступил брат Мстислав, княживший в Тмутаракани. В состоявшейся битве победил Мстислав, но он, как выяснилось, хотел лишь прибавки к своим владениям. Братья договорились, что всё земли западнее Днепра достались Ярославу, который сел в Киеве, а то, что было на восток от Днепра, досталось Мстиславу, который обосновался в Чернигове.
  Мстислав вскорости умер, не оставив детей, и Ярослав стал владеть всеми русским областями, кроме Полоцкого княжества, которое ещё Владимир отдал своему сыну Изяславу, и там правил сын Изяслава Брячислав.
  Ярослав умер в 1054 году, оставив о себе хорошую память. Он был умный и храбрый, распространял христианство и грамотность в народе, покупал много книг, которые читал днём и ночью. Ярослав нанял писцов, которые переводили книги с греческого языка на славянский, строил церкви. Ему приписываются первые писанные законы на Руси, собранные в «Русскую правду». При Ярославе русскими землями управлял один князь, она была сильнейшим государством в Восточной Европе и процветала. После его смерти начался бесконечный период междоусобиц, который закончился лишь с образованием Московского царства.  

Единство Руси на фоне княжеских междоусобиц


  Перед смертью Ярослав Мудрый все русские земли, которые были в его власти, разделил на шесть частей. Пять из них он отдал в управление каждому из своих пяти сыновей, а шестую — Ростиславу, своему двоюродному внуку от Изяслава, сына Владимира Святого. Старшему сыну Изяславу он дал Киев и Новгород, второму сыну - вторую по значению волость - Чернигов, а также Муромо-Рязанскую область и отдалённую Тмутаракань, третьему сыну Всеволоду дал и третью по значению волость — Переяславль (этот город принято называть Переяславль-Южный или Переяславль-Русский, поскольку были ещё Переяславль-Залесский и Переяславль-Рязанский), добавив Суздаль и Белоозеро, четвёртому Вячеславу - Смоленск, пятому Игорю - Владимир Волынский, внуку Ростиславу Владимировичу - Ростов. Самым богатым стал великий князь Изяслав, поскольку ему достались Киев и Новгород, то есть оба конца водного торгового пути.
Владения сыновей Ярослава Мудрого в 1054 году
Изяслав Святослав Всеволод Вячеслав Игорь Ростивлав, внук
Великий князь, Киев и Новгород Чернигов, Тмутаракань и земли по Оке Переяславль (Русский), земли на Волге, Суздаль, Белоозеро Смоленск Владимир Волынский Ростов

  Согласно схеме наследования Ярослава Мудрого, после смерти Изяслава киевский стол должен был наследовать Святослав, а другие князья перемещались из одного княжества в другое: Святослав — из Чернигова в Киев, Всеволод — из Переяславля в Чернигов, Вячеслав — из Смоленска в Переяславль, Игорь из Владимира - в Смоленск. Таким образом, после смерти старшего брата его княжество занимал следующий по старшинству брат. Важно было то, что киевский стол (как и другие княжеские столы) наследовал не сын великого князя, а его брат. Чем старше был князь, тем лучше и богаче волость ему доставалась.
  Ярослав определил, что вся Русь должна принадлежать не одному человеку, а всем его потомкам. Членов его рода впоследствии стали называть Рюриковичи. Каждый князь, член рода, получал свою часть. Старший в роде являлся первым между князьями, великим князем. Он был носителем единства княжеского рода и политического единства Руси. Его местопребыванием был Киев.
  Правило Ярослава Мудрого на наследование получило название лéствичного права. Когда великий или другой князь умирал, происходило перемещение всех князей из одного удела в другой. Старший в роде, принадлежащий к старшей ветви (то есть старший сын умершего родоначальника), имел право на первое место, самый младший в младшей ветви мог рассчитывать лишь на последнее место, то есть на самую скромную часть. Но старшая ветвь (потомство старшего сына) давала старшинство лишь старшему в этой ветви, все остальные члены этой старшей ветви (сыновья и, тем более, внуки старшего сына) отступали назад перед старшим второй ветви (вторым сыном родоначальника) и так далее, иначе говоря, дядя всегда стоял выше племянника. Соответственно, старшинство двоюродных братьев определялось старшинством их отцов. Смерть князя очищала дорогу всем ниже его стоящим - каждый теперь поднимался на одну ступень выше и, соответственно, переходил княжить в область того князя, который перед тем стоял ступенью выше его. Если князь умирал, не успев получить княжества, то его сыновья становились изгоями, то есть выбрасывались из общего родового круга, и при общем дележе они уже не принимались в расчёт.
  Если раньше князья стремились к единоличному владению всеми областями, то после Ярослава появилась традиция к семейному, братскому владению Русской землёй всеми членами княжеского рода под главенством старшего в роду. Установленная Ярославом система наследования имела две стороны. С одной, она провоцировала нескончаемую междоусобицу, а с другой - обеспечила сохранение единого русского государства вплоть до монгольского нашествия.
  Князья владели русской землёй сообща, не разделяясь. Старший, или великий, князь владел старшим княжеством, другими словами — старшим столом. Другие князья владели другими волостями по старшинству. Важно то, что ни великий князь, ни младшие князья не владели своими княжествами вечно и не передавали их своим детям. Когда умирал великий князь в Киеве, его место занимал старший в роде, причём и другие князья передвигались таким же образом по старшинству из одного княжества в другое, из худшего в лучшее. Это передвижение не могло происходить идеально правильно, отсюда постоянные ссоры и войны.
  Серьёзной проблемой такой системы наследования было правило, чтобы наследник занимал княжество по «отчине и дедине». Если князь умирал, не достигнув старшинства в роде, то есть никогда не был великим киевским князем, то его сын не мог быть великим князем и оставался навсегда владельцем одного какого-то княжества. Таким образом, какие-то из князей Рюриковичей и их потомки навсегда лишались права занимать великокняжеский стол, что представлялось им несправедливым, и вело к распрям.
  Идею Ярослава усвоили его сыновья и старались, по крайней мере на первых порах, придерживаться её при дальнейшем распределении волостей. Но всё же сразу после смерти Ярослава Мудрого начались проблемы, причиной которых стал Ростислав, сын старшего сына Ярослава, Владимира, умершего ещё при жизни отца. Поскольку отец Ростислава не был великим князем, то и Ростислав никогда не мог бы получить киевский стол. Мало того, поскольку княжества не наследовались, то Ростислав не получил даже и Новгорода, где некогда княжил его отец. Поэтому он должен был довольствоваться тем, что дадут ему его дяди.
  Далее произошло следующее. В 1057 году умер четвёртый из братьев Вячеслав Ярославович, князь Смоленский. На его место из Владимира Волынского перешёл пятый брат Игорь. Когда смоленский князь Игорь Ярославович умер в 1060 году, то жившие тогда три сына Ярослава: Изяслав, Святослав и Всеволод решили поделить дань со смоленской земли на три части. Владимир Волынский отдали Ростиславу, а далёкий и малозначащий Ростов передали Всеволоду. Казалось бы, всё — по закону, и проблема решена. Но тут проявилось то, что обычно ломает все установленные правила — дурной характер. Ростислав был недоволен полученным княжеством, набрал себе дружину, ушёл с нею на восток и овладел в 1064 году Тмутараканью на Таманском полуострове, выгнав оттуда Глеба Святославовича, старшего сына Святослава. Отсюда он стал ходить на окрестные народы, но херсонские греки в 1067 году его отравили. После Ростислава Тмутараканского и Владимиро-Волынского остались сыновья Володарь, Василько и Рюрик. Сам Владимир Волынский стал вотчиной Изяслава.
  Тем временем, в степь пришли половцы, которые победили живших там печенегов, и также, как и печенеги, стали нападать на Русь. Великий князь Изяслав с братьями пошёл воевать против них, но был разбит на реке Альте и бежал в Киев. Дальше проявилось ещё одно обстоятельство, которое часто нарушало принцип наследования княжества, установленного Ярославом Мудрым — воля народа. Киевляне потребовали у Изяслава продолжить борьбу с половцами, но он отказался и его изгнали из города. Изяслав получил помощь от польского короля Болеслава Смелого и занял опять Киев в 1069 году, но не надолго. Он поссорился со своим братом Святославом Черниговским, который в 1073 году вместе с третьим братом Всеволодом Переяславским выгнал опять его из Киева, и сам стал здесь княжить. Всеволод из Переяславля перешёл на княжение в Чернигов, а в Переяславле стал княжить Давид Святославович, третий сын Святослава. Великий князь Святослав умер в 1076 году. После его смерти Изяслав опять пришёл на Русь с польской помощью и занял Киев. Всеволод с ним помирился и остался в Чернигове, в Смоленске сел сын Всеволода Владимир.
Владения сыновей Ярослава Мудрого в 1073 году
Изяслав Всеволод Внук Давид Святославович, сын Святослава Внук Владимир Всеволодович Мономах, сын Всеволода
Киев Чернигов Переяславль Смоленск

  Междоусобицы, тем временем, продолжались. В 1076 году после смерти Святослава осталось в живых только два сына Ярослава Мудрого, остальные умерли, но у них остались сыновья, которым дяди не хотели давать княжеств. А поскольку два оставшихся сына - Изяслав и Всеволод - были старшими среди всех Рюриковичей, то они и распределяли волости. Тогда двое из этих сыновей, Олег Святославович и Борис Вячеславович, ушли в Тмутаракань, набрали там рать из половцев и выгнали дядю Всеволода Ярославовича из Чернигова. Великий князь Изяслав заступился за брата и пошёл с ним на племянников. В состоявшейся битве погибли Борис Вячеславович и сам Изяслав.
  После смерти Изяслава Ярославича в 1078 году великим князем стал его брат Всеволод, последний из сыновей Ярослава Мудрого. Перейдя в Киев, он передал Чернигов своему старшему сыну Владимиру, по прозванию Мономах, мать которого была дочерью византийского императора Константина IX Мономаха. Старший сын покойного Изяслава Святополк княжил в Новгороде, откуда потом перебрался в Туров (258 км от Гомеля), поближе к Киеву, где должен был княжить после смерти Всеволода как старший сын старшего брата (Изяслава). Другому сыну Изяслава, Ярополку, великий князь отдал Владимир Волынский.
  Но с этим городом возникли сложности. Его князем был изначально сын Ярослава Мудрого Игорь. Затем Игорь перешёл в Смоленск, на его место вступил внук Ярослава Мудрого Ростислав Владимирович. Сын Игоря Давид и сыновья Ростислава Рюрик, Володарь и Василько тоже претендовали на Владимиро-Волынское княжество. Сейчас Владимир Волынский (в Волынской области) небольшой город, но в те времена его значение было велико. На его основе позже было образовано Галицко-Волынское княжество, самое крупное и сильное в Юго-Западной Руси после падения Киева. Это княжество стало центром создания Малороссии, подобно тому, как Владимирское княжество стало центром формирования Великороссии.
  В 1093 году великий князь Всеволод умер, и киевляне хотели, чтобы его сменил Владимир Всеволодович Мономах, наделённый многими достоинствами и любимый в народе. Однако по закону киевский стол должен был занять Святополк, старший сын Изяслава, и Владимир не стал нарушать порядок. Прошло сорок лет со смерти Ярослава Мудрого, и установленное им правило наследования княжеского стола, в основном, соблюдалось. Владимир сохранил за собой Ростов и распространил свою власть на Смоленск.
  Святополк, человек корыстолюбивый и властный, сел в Киеве. В самом начале своего княжения, вопреки совету Владимира Мономаха он вступил в войну с половцами и потерпел два поражения. Олег, сын Святослава и внук Ярослава Мудрого, воспользовался неудачей великого князя, нанял половцев и напал с ними на Чернигов, которые разграбили город. Владимир Всеволодович Мономах уступил ему этот город, поскольку им раньше владел Святослав, отец Олега и перебрался в Переяславль, которым изначально владел его отец Всеволод. Это было справедливо, но Олег, ожесточённый долгим изгнанием и несправедливость дядей, не доверял двоюродным братьям. Усобицы достигли и далёкого Северо-Востока: сын Владимира Мономаха Изяслав захватил с согласия граждан принадлежавший Олегу Святославовичу Муром.
  В 1096 году Святополк Изяславович и Владимир Всеволодович Мономах пригласили двоюродного брата Олега Святославовича в Киев на совещание по борьбе с половцами, но Олег в пренебрежительной форме отказался. Великий князь Святополк и Владимир Мономах начали против него военные действия, двинувшись на Чернигов. Олег убежал в Стародуб, самый северный город Черниговской земли. Князья осадили город. 33 дня продолжалась осада, наконец, Олег попросил мира. Его противники потребовали, чтобы он со своим братом Давидом приехал на совещание в Киев, но братья не явились. Святополк и Владимир пошли было на Давида, но помирились с ним; Олег же с Давидовыми полками вновь добыл Муром, убив при этом сына Владимира Мономаха Изяслава, захватил Суздаль, Ростов и всю землю Муромскую и Ростовскую, назначил в городах посадников и стал собирать дань. В Новгороде сидел в это время старший сын Владимира Мономаха, Мстислав, который выступил против Олега и прогнал его не только из всех завоёванных им городов, но и из Рязани. Положение Олега было безвыходным, но Мстислав, обещал хлопотать за него перед отцом. Мономах согласился на мир и написал Олегу длинное письмо, в котором убеждал его покончить, наконец, все раздоры и междоусобия.
  Потерпевший неудачу на севере, Олег Святославович согласился, наконец, ехать на общий съезд в Любече (в нынешней Черниговской области), который состоялся в 1097 году. Князья решили жить единодушно и совместно бороться с врагами. Для прекращения всяких споров они договорились, чтобы каждый владел тем, чем владел его отец. Святополк Изяславович остался в Киеве, Владимир Всеволодович — в Переяславле, Олегу Святославичу с братьями Давидом и Ярославом отдали владения отца их, то есть Чернигов с вятичами, Рязанью, Муромом и Тмутараканью. Княжество Владимиро-Волынское, изначально принадлежавшее Игорю, разделилось: сама Волынь осталась за Давидом Игоревичем, а западная часть, Галицкая или Червонная Русь, отдана была Ростиславовичам — Володарю и Васильку (их брат Рюрик уже умер).
Владения внуков Ярослава Мудрого в 1097 году
Святополк, сын Изяслава Олег, сын Святослава Владимир Мономах, сын Всеволода Святослав Владимирович, сын Владимира Мономаха Давид, сын Игоря Правнуки Володарь и Василько, сыновья Ростислава, внука Ярослава Мудрого
Великий князь, Киев Чернигов, Тмутаракань, Рязань, Муром Переяславль (Южный), Суздаль, Ростов, Белоозеро Смоленск Волынь Галиция или Червонная Русь

  На Любецком съезде была прекращена усобица на востоке, в Черниговской земле, территориальную основу которой составляли земли левого берега Днепра и бассейна его левобережных притоков, главными из которых были Десна, Псёл, Суда, а на севере она достигала верховьев Оки. Её главными городскими центрами были Козельск (72 км от Калуги), Трубчевск (94 км от Брянска), Рыльск (124 км от Курска), Новгород-Северский (165 км от Чернигова), Стародуб (145 км от Брянска), Брянск. В XII–XIII веках в них образуются свои княжества.

***

  Таким образом, к концу XI века распределение внуков Ярослава Мудрого по основным княжествам оставалось таким же, как и среди их отцов. Несмотря на некоторые споры, князья смогли договориться и Русская земля продолжала оставаться единой под управлением потомков Ярослава Мудрого.
  Великий князь Святополк Изяславович умер в 1113 году. В Киев должен был перейти кто-либо из сыновей Святослава, поскольку они правили в Чернигове, втором по значению городе. Однако киевляне решительно не захотели иметь князем Олега Святославича, которого не любили за то, что приводил половцев, грабивших русские города. Они хотели, чтобы княжил у них Владимир Мономах, на деле уже давно превосходивший всех князей по своим достоинствам. Владимир отказался, чтобы не давать повода к усобицам, но когда в Киеве узнали об его отказе, то возник бунт, и жители послали к князю сказать, что если он не придёт, будет большая беда. Тогда Мономах приехал в стольный город и стал великим князем в нарушение правил наследования киевского княжества. Естественно, что обойдённые Святославичи (потомки сына Ярослава Мудрого Святослава) затаили обиду. Но они не решились идти на Владимира, поскольку он был любим народом и оставался самым сильным из князей.
  Владимир Мономах умер в 1125 году, и киевский стол занял его сын Мстислав, что было прямым нарушением лéствичного права. Однако соперничать с Мстиславом было крайне трудно. Он был любим народом, кроме того, потомки Мономаха были сильнее других княжеских линий прежде всего обширностью и богатством волостей: в Новгороде княжил его сын Всеволод, в Смоленске — другой сын, Ростислав. Братья Мстислава княжили: Ярополк в Переяславле, Вячеслав — в Турове, Андрей на Волыне (которую отняли у Давида Игоревича), Юрий — в Ростовской и Суздальской земле. Пользуясь своей силой, Мстислав захватил ещё и Полоцкое княжество. Причём, Мономаховичи отличались братским единодушием, тогда между Святославовичами Черниговскими шла борьба. После смерти Олега и Давида Святославичей оставался третий брат, Ярослав Святославович, который как старший в роде должен был править в Чернигове. Однако его племянник Всеволод Ольгович (сын Олега; по старым правилам отчество писалось не Олегович, а Ольгович) выгнал его из Чернигова и Ярослав должен был довольствоваться северо-восточными владениями своего семейства — Рязанью и Муромом.
  Таким образом, уже при внуках Ярослава Мудрого установленное им правило наследования княжеского престола было нарушено. Резко усилились потомки Владимира Мономаха, которым принадлежало большинство русских земель, и возникла возможность установления единоначалия одной семейной ветви из всех Рюриковичей. Но поскольку вся власть Мономаховичей опиралась на силу и авторитет Мстислава, то после его смерти в 1132 году начались очередные междоусобные войны, и прежде всего, в самом потомстве Мономаха. Но теперь для этих споров возникла новая причина. Если раньше усобицы происходили оттого, что дяди обижали племянников и не давали им княжеств, то теперь произошло обратное: по смерти Мстислава Владимировича его племянники, сыновья старшего брата, пытались отнять у младших дядей старшинство и стол киевский. После смерти Мстислава в Киев из Переяславля перешёл его следующий по старшинству брат Ярополк. Соответственно, в Переяславль должен был перейти следующий за Ярополком брат Вячеслав, но вместо этого Ярополк перевёл туда из Новгорода своего племянника Всеволода, сына умершего Мстислава. То есть, племянник занял княжеский стол вперёд дяди, хотя он был более старший в роду.
  Дяди, особенно самый деятельный из них, Юрий Ростовский, шестой сын Владимира Мономаха, прозванный впоследствии Долгоруким (это тот, которой основал Москву) начали борьбу за Переяславль против племянников. В эту борьбу, но уже против Мономаховичей включились Святославичи Черниговские, а также князья полоцкие, воротившиеся из Греции, куда их отправили при Мстиславе.
  В 1139 году умер великий князь Ярополк Владимирович, и старший после него брат Вячеслав Владимирович занял киевский стол. Однако Всеволод Ольгович Черниговский (старший сын Олега Святославовича, то есть Святославович) выгнал его оттуда, основываясь на своём старшинстве в целом роде. Это было справедливо. Во-первых, на киевский стол обычно перемещались из Чернигова. Во-вторых, Владимир Мономах обосновался в Киеве не по-правилам: великим князем должен был стать Олег Святославович, чей сын и претендовал теперь на Киев. Самый старший из Мономаховичей - Вячеслав - был князем слабым, потому это семейство не смогло отстоять великокняжеский стол.
  Всеволод Ольгович княжил в Киеве до самой смерти в 1146 году. Он хотел, чтобы после него великим князем стал его брат Игорь Ольгович, что было бы по закону Ярослава Мудрого. Но тут опять вмешались жители Киева, которые не любили Ольговичей. Они объявили своим князем Изяслава, второго сына Мстислава Владимировича, внука любимого ими Владимира Мономаха, который княжил в Переяславле. Изяслав выгнал из Киева Игоря Ольговича, который был вскоре убит. В Киев опять сели Мономаховичи.
  Великий князь Изяслав Мстиславович правил в Киеве против лéствичного права, то есть незаконно. Во-первых, прежде дядей, во-вторых, прежде Святославичей. Дядя его Юрий Долгорукий, дважды захватывал Киев и дважды был изгоняем Изяславом. В качестве тактического хода Изяслав призвал в Киев самого старшего своего дядю Вячеслава, княжившего в родовом гнезда Мономаховичей Переяславле, покаялся перед ним, объявив, что согрешил, осмелившись мимо него занять старший стол. Вячеслав, довольный честью старшинства, отдал всё управление Изяславу.
  Изяслав Мстиславович умер в 1154 году, ровно через сто лет после Ярослава Мудрого. Старик Вячеслав принял к себе в сыновья и в правители великого княжества Киевского вместо Изяслава другого брата его, Ростислава, князя Смоленского. Вскоре Вячеслав умер, а добрый и набожный Ростислав проиграл сражение против старшего тогда среди черниговских князей Изяслава Давидовича, двоюродного брата прежнего великого князя Всеволода Ольговича. Изяслава поддерживали половцы и Глеб Юрьевич, сын Юрия Долгорукого. Ростислав бросил Киев и сбежал обратно в Смоленск.
  Однако вскоре Изяслав Давидович вынужден был уступить Киев Юрию Долгорукому, пришедшему с войском с севера. Юрий княжил до своей смерти в 1157 году. Ростислав Мстиславович, оставшийся после смерти Юрия старшим в потомстве Мономаха, позволил занять киевский стол опять Изяславу Давидовичу.
  Но в то время на Волыне княжил сын знаменитого Изяслава Мстиславовича из рода Мономаховичей Мстислав Изяславович, который храбростью и активностью был похож на отца. Изяслав Давидович на свою беду поссорился с галицким князем Ярославом, а тот был в союзе с Мстиславом Изяславовичем. Мстислав с помощью Ярослава дважды изгонял из Киева Изяслава Давидовича и посадил, в конце концов, здесь дядю Ростислава, а после его смерти в 1167 году сам сел в Киеве. Но заняв Киев, Мстислав оказался в таком же положении, как прежде его отец, ибо не был старшим в потомстве Мономаха. Старшим был его двоюродный дядя Андрей Юрьевич Боголюбский, сын Юрия Долгорукого. Андрей, подобно своему отцу, княжил на севере, но он не хотел видеть в Киеве своего племянника Мстислава Изяславовича и, воспользовавшись недовольством, которое тот возбудил против себя среди южных князей, послал против него большое войско в 1160 году. Мстислав не мог сопротивляться соединённым силам одиннадцати князей. Киев был взят и страшно разграблен. Но Андрей не приехал в столичный город, отдал его брату Глебу, а сам остался на севере, оттуда распоряжаясь делами на юге как старший и сильнейший князь. Карамзин считал, что если бы Боголюбский сделался великим киевским князем, то мог бы установить единовластие во всей Руси, поскольку был «одним из мудрейших князей российских в рассуждении политики».

***

  Несмотря на постоянные княжеские споры, Русь продолжала оставаться единой, управляемой потомками Ярослава Мудрого, которые при всех своих разногласиях, чувствовали себя одной семьёй. Княжеские междоусобицы мало сказывались на жизни остального народа, хотя вследствие частых военных действий народное хозяйство, конечно, страдало. От всех внешних врагов князья успешно отбивались, и русские земли постепенно увеличивались в размерах, в основном, в восточном направлении.
  Государственная система, созданная Ярославом Мудрым, было достаточно устойчивая. Хотя установленное им лéствичное право наследования княжеских престолов часто нарушалось, но все понимали, что это есть нарушение закона, и рано или поздно справедливый порядок восстанавливался. Однако, соблюдать правила становилось всё труднее по той простой причине, что князей становилось всё больше, в силу плодовитости Рюриковичей. Действительно, допустим, у каждого князя рождается пять сыновей. Тогда пять сыновей Ярослава дают 25 внуков, а те 125 правнуков. А третье поколение даёт уже 625 князей. Конечно, не у каждого князя было 5 сыновей, у некоторых — ни одного. Но возьмём более реальную цифру в три сына. Тогда второе поколение даёт 9 сыновей, третье — 27, а четвёртое уже 81 потомков. Определить, кто имеет больше прав на тот или иной княжеский престол при таком количестве князей было весьма непросто. Кроме того, следует учитывать, что большую роль играли и городские веча, которые часто высказались в пользу то или иного князя, или наоборот, категорически возражали против кого-то. Понятно, что жителям хотелось такого князя, который бы их лучше защищал и творил праведный суд. А то, что по лéствечному праву приезжал заведомо слабый князь, то людям это не нравилось, ибо какое дело было народу до княжеских правил. Князь приехал, князь уехал, он был чужим для населения городов и сёл.
  Надо признать, что идея Ярослава Мудрого, чтобы все его потомки совместно управляли всей русской землёй, хотя и имела своим побочным следствием междоусобицы, сохранила государство Киевской Руси, хоть и не в полном объёме. Даже после монгольского разгрома и включения Юго-Западной Руси в состав Великого княжества Литовского, в Северо-Восточной Руси единство русских земель сохранилось и стало основой воссоздания Русского государства, которое со временем, в силу естественных законов своего развития, превратилась в самую большую по территории и военной мощи империю.
  Если бы в том историческом периоде, который называют Киевской Русью, был другой порядок наследования, не от старшего к младшему в роде, а от отца к сыну, то единство русских земель не сохранилось бы. Княжеские династии прочно сидели бы в своих княжествах, рассматривали бы эти земли, как свою собственность, и такие княжества превратились бы постепенно в независимые государства, правители которых со временем утратили бы свои некогда родственные отношения. Собственно, это и произошло в Северо-Восточной Руси, когда в XIV веке княжеский стол стал наследоваться от отца к сыну. Но к тому времени Московское княжество уже набрало такую силу, что смогло включить в свой состав все остальные. Поэтому Северо-Восточная Русь не распалась на несколько государств, а преобразовалась в единое Московское царство.
  Междоусобная борьба князей, конечно, ослабляла совокупную военную мощь, и Русь могла ещё до монголов попасть в зависимость от других государств или потерять часть территорий. Но долгое время этого не происходило. Карамзин считал, что это было просто везением с князьями: «Государство, раздираемое внутренними врагами, могло ли не быть жертвой внешних? Одному особенному счастью надлежит приписать то, что Россия в течение двух веков не утратила своей народной независимости, от времени до времени имея князей мужественных, благоразумных. Как Ярослав Великий решительным ударом навсегда избавил отечество от свирепости печенегов, так Мономах блестящими победами в княжение Святополка II, ослабил силу жестоких половцев: они всё ещё тревожили Днепровскую область набегами, но уже не столь гибельными, как прежде; в отношении к своим диким нравам чувствовали превосходство россиян, любили называться славянскими именами и даже охотно крестились. Два раза поляки были господами нашей древней столицы [Киева], но испытав ужасную месть россиян и стеная от собственных бедствий внутри государства, волнуемого мятежами, оставляли нас в покое. Мужественные князья галицкие — Владимирко, Ярослав, Роман — служили для России щитом на юго-западе и держали венгров в страхе… Болгары [сейчас говорят: булгары] камские не имели духа воинского. Рыцари немецкие вытеснили новгородцев и кривичей из Ливонии, но далее не могли распространить своих завоеваний: а литовцы были не что иное, как смелые грабители. Других, опаснейших врагов отечество наше тогда не знало, и, несмотря развлечение внутренних сил его, ещё славилось могуществом в отношении к соседям».  

Перемещение центра русской жизни на северо-восток и формирование Великороссии


  После смерти Ярослава Мудрого его потомки некоторое время жили между собою в согласии. Но недолго. Дяди начали ущемлять племянников в пользу своих сыновей, племянники восставали на дядей, сыновья присваивали себе владения отцов, на которые предъявляли свои права старшие родичи.
  Постепенно единство княжеского рода начало колебаться, и вопрос о старшинстве между всеми князьями стал спорным, а с ним стало спорным и право владения Киевом. Начались непрерывные междоусобные войны. Их предметом были Киев или уделы. Сам по себе Киев долго сохранял в глазах князей значение политического центра России, и долго ещё с его обладанием соединялась мысль о власти над прочими князьями. Но с упадком единства княжеского рода эта власть всё более становилась призрачной. Мало-помалу формальный представитель единства, великий князь Киевский, стал простым князем. Члены княжеского рода начали с общего согласия решать дела, которые касались до всего рода и всей Руси. Появились съезды князей, которые в истории рода соответствовали вечам в истории общин. Но и съезды не смогли поддержать единство распадающегося рода. Они только обнаружили слабость великих князей.
  Часто меняя владения, переходя из одного места в другое, князья не могли иметь одних интересов с общинами, которые, за редким исключением, равнодушно смотрели на князей. Отсюда – угнетения и насилия со стороны князей и их дружин. Им были нужны деньги и войско, а прочее их мало заботило. За битвой и победой следовал грабёж, опустошение областей побеждённого князя. Все это должно было наконец нарушить пассивность общин. Они почувствовали необходимость внутреннего единства, сомкнутости и приняли оборонительное положение. Не способные жить без князя, они, разумеется, желали себе князей, отличавшихся гражданскими и воинскими доблестями, которые, управляя ими без насилия, могли, в случае нужды, защитить их от беспрестанных и разорительных набегов. Ослабление князей дало общинам возможность осуществлять это желание. Они обладали средствами для войны, они были целью вечных распрей между князьями. Оттого они мало-помалу стали выбирать себе князей, призывать и изгонять их.
  С этого времени государственное управление начало принимать новый вид. Сознание родового единства между князьями постепенно исчезало, а с ним и последний признак политического единства Руси. Великого князя в прежнем смысле уже не было, и Киев перестал быть столицей. Распадаясь и разъединяясь всё более и более, ветви прежде единого княжеского рода перестают наконец думать о Киеве, перестают искать великокняжеского достоинства. Ближайшие семейные интересы всё более сосредоточивают на себе всё их внимание. Они заботятся только об удержании за собою наследственных уделов – не более. Таким образом княжеские ветви получают наконец осёдлость. Князья перестают блуждать по русской земли, ища владений и чести, соответствующих месту, которое они занимают в родовой лестнице. Русь распадается на несколько территорий, совершенно отдельных и независимых друг от друга, и каждая получила во главе свой особый княжеский род.
  Старший в роде назывался великим, и потому по мере размножения княжеские родов появилось много великих князей. Между князьями продолжаются распри за старшинство, сами княжества всё более раздробляются на уменьшающиеся части. Это должно было придать новый характер власти князьям. Действуя в ограниченной сфере, они становятся простыми вотчинными владельцами, наследственными господами отцовских имений. Их отношения к владениям, сначала неопределённые, теперь определяются. Области княжения обращаются в их собственность, которую они делят между своими детьми. Когда князь стал вотчинником, господином в своих владениях, то его дружинники сделались его слугами. Они отправляли при нём придворные должности. По-прежнему слуги лично свободны, переходят от одного князя к другому, но они служат, а князь – господин.
  Веча постепенно потеряли государственный характер. Само управление областями получает другое значение. Из неопределённого, каким было сначала, когда князь сажал в области своих сыновей, оно более и более становится домашним, вотчинным. Князю нужно удержать у себя в службе своих слуг. Прежде они жили вместе с ним войной и добычей, но теперь им нужно содержание, и князь отдает им в кормление области. Слуги-кормленщики управляют ими и получают с них доход. При отсутствии правильной государственной администрации эта система управления падает страшным разорением на области: произвол и корыстолюбие правителей, ничем не ограниченные, возрастают до безмерности. Постепенно Русь распалась на несколько независимых друг от друга владений.
  Конечно, не вдруг произошли все эти перемены и не одинаково последовательно совершались они в разных частях Руси, но зачатки этого первого порядка вещей уже видны в стремлениях Андрея Боголюбского: он окружен уже не дружиной, а двором. Впервые при нём встречается это общее название приближённых князя. Он не терпел в своих землях соперников и хотел быть самовластным. Братьев и племянников своих он удалил из своего княжества. В Боголюбском впервые воплощается в государственном быте древней России новый тип – тип вотчинника, господина, неограниченного владельца своих имений, тип, который ещё определеннее высказывается потом в его брате и преемнике, Всеволоде Георгиевиче, и развивается окончательно в Москве.

***

  Карамзин писал как-то: «Ещё при жизни Георгия [Юрия] Долгорукого сын его, Андрей, в 1155 году уехал их Вышгорода [15 км от Киева] (не предупредив отца о сём намерении). Театр алчного властолюбия, злодейств, грабительств, междоусобного кровопролития, Россия южная, в течение двух веков опустошаемая огнём и мечом, иноплеменными и своими, казалась ему обителью скорби и предметом гнева небесного» («История государства Российского»).
  Возможно, не один Андрей Боголюбский устал от этих бесконечных споров за наследство, и бесконечных войн, в которых охотно участвовали наёмные половецкие орды, с удовольствием разоряющие русские земли по приглашению русских же князей.
  По сравнению с бурной жизнью южной Руси на северо-востоке, отделённом от Киева густыми и почти непроходимыми лесами, царила тишь и благодать. Условия жизни в Север-Восточной Руси сложились иными, чем в южных землях. Здесь было мало населения и городов. Главным при Юрии Долгоруком был Ростов, за ним шёл Суздаль. Большая часть других городов была построена позже, в том числе и самим Долгоруким.
  То, что Северо-Восточная, а не Юго-Западная Русь, стала фундаментом для создания могучего Русского государства, общеизвестно. Но, конечно, интересно понять, было ли это чистой случайностью или здесь проявилась цепь логически связанных событий.
  Прежде всего возникает вопрос, как славяне заселяли эти края. «Новгородцы колонизировали север - Двинскую область, Вологду, Вятку, Пермь, с юга потянулись колонии в Рязань, Владимир, Москву. Новгородские поселения были, кажется, главным образом - торговые, княжеские, судя по последующему времени, по преимуществу - военные, при участии, однако, церкви и свободного движения русского племени» (Кавелин «Краткий взгляд на русскую историю»).
  Здесь жили финские племена, на редкость миролюбивые. Летописи не отмечают каких-либо конфликтов между славянами и местными обитателями. Места для жилья было много и, очевидно, пришлый народ селился обособленно от аборигенов. Однако, иногда славяне просто прогоняли местных жителей. Карамзин в «Истории государства Российского» приводит рассказ Хлыновского летописца о первом населении Вятки россиянами: «В 1174 году некоторые жители области Новогородской, отчасти наскучив внутренними раздорами, отчасти теснимые возрастающим многолюдством в их пределах решились выехать из отечества, и Волгою доплыв да Камы, завели селение на берегу её. Зная, что далее к северу обитают народы дикие в стране лесной, изобильной дарами природы, многие из сих выходцев отправились вверх до устья Осы; обратились к западу; дошли до Чепцы и, плывя ею вниз, покорили бедные жилища вотяков; наконец, вошли в реку Вятку и на правом берегу её, на горе высокой, увидели красивый городок, окружённый глубоким рвом и валом. Место полюбилось россиянам: они захотели овладеть им и навсегда там остаться». Дальше рассказывается, что новгородцы долго молились, а затем взяли город. Местные жители бежали в лес.
  В то же время, продолжает летопись, те новгородцы, что остались на Каме, опасаясь живущих недалеко булгар, решили найти более безопасное место. Они приплыли к устью Вятки и дошли до черемисского города Кокшарова и завладели им. Овладев Вятской землёй, новгородцы основали город Хлынов и жили в тех краях «маленькой республикой», сохраняя новгородские обычаи, но оставаясь независимыми от Новгорода. «Первобытные обитатели земли Вятской, чудь, вотяки, черемисы, хотя набегами беспокоили их, но были всегда отражаемы с великим уроном» (Карамзин, там же).
  Славяне заселяли междуречье Волги и Оки, названное Северо-Восточной Русью двумя потоками. Один шёл с севера, от Новгорода, другой — с юга, от Киева. Это был естественный процесс расселения. Новгородцы постепенно освоили все северные земли от нынешней Финляндии и до Урала. Причин для такого движения было множество. Например, семья увеличивается и начинает осваивать соседние пустующие земли. Или надоело платить оброк какому-нибудь князю, и люди перебирались по-дальше. Иной монах уединялся в отдалённом скиту. Привлечённые его святостью и мудростью, рядом селились другие подвижники. Со временем они основывали монастырь, возле которого появлялось селение.
  С юга переселялось население, которое устало от половецких набегов и постоянного разорения из-за бесконечных княжеских усобиц. Другими словами, люди переселялись в более спокойные места. Причём, это спокойствие, очевидно, было крайне важным, ведь места на Северо-Востоке были более суровыми, с резкими переменами температуры, да и земли здесь были намного менее плодородными по сравнению с южными чернозёмами.
  Но, возможно, даже и не надо искать причин для распространения славянского племени по территории России. По определённым причинам, славяне, жившие на Дунае, двинулись в разных направлениях, в том числе и на восток. Они пришли в края, где было мало населения и много территории. Местные племена жили разрозненно, и между их редкими посёлками вполне можно было основывать новые города и селения. Иногда славян привлекали и земли, на которых жили местные племена, тогда они их просто отбирали. Серьёзных конфликтов не было из-за крайнего миролюбия живущих здесь племён, которым проще было перейти на новое место, чем воевать.
  Не было никаких препятствий для славянского движения на восток. Здесь не было никаких государств, ни высоких гор, ни бесплодных пустынь. Столетиями русские беспрепятственно осваивали новые земли, и это стало их естественным состоянием. Возможно, это произошло бы и с любым другим народом, попавших на эти земли, но судьба распорядилась, чтобы этим народом оказались славяне.
  Василий Осипович Ключевский (1841-1911) привёл одну из причин расселения славян, связанную с особенностью ведения сельского хозяйства в северных районах: «Тогдашние приёмы обработки земли сообщали подвижный, неусидчивый, кочевой характер этому хлебопашеству. Выжигая лес на нови, крестьянин сообщал суглинку усиленное плодородие и несколько лет кряду снимал с него превосходный урожай, потому что зола служит очень сильным удобрением. Но то было насильственное и скоропреходящее плодородие: через шесть-семь лет почва совершенно истощалась и крестьянин должен был покидать её на продолжительный отдых, запускать в перелог [ участок земли, бывший прежде под пашней, оставленный без обработки более года и заросший сорной растительностью]. Тогда он переносил свой двор на другое, часто отдалённое место, поднимал другую новь, ставил новый починок на лесе. Так, эксплуатируя землю, великорусский крестьянин передвигался с места на место и всё в одну сторону, по направлению на северо-восток, пока не дошёл до естественных границ русской равнины, до Урала и Белого моря» («Курс русской истории»).

***

  Если расселение славян в восточном направлении — явление, логически обоснованное, то политическое и государственное отделение северо-восточной Руси от её остальной части произошло в результате случайного стечения множества событий. Обычно начало этого процесса связывают с Юрием Долгоруким. Но если говорит более точно, то всё началось с Владимира Мономаха, который отдал в удел одному из младших своих сыновей Юрию отдалённый Ростов. Раньше у Ростова не было своего князя, и для поступка Мономаха были свои веские причины.
  Когда новгородцы в 862 году пригласили к себе варяго-русских князей, то среди прочих владений уступили им в непосредственное владение и Ростовскую землю. Варяги стали строить там города и посылать туда своих людей, как сказано в летописи: «И раздал Рюрик мужам своим грады: овому Ростов, другому Белоозepo, а повеле грады рубити», то есть строить новые города. Таким образом, эти земли были заселены и освоены Новгородом, и ему же принадлежали.
  Но передача варяжским князьям Ростовской земли мало изменила положение этих мест и строй здешней общественной жизни: реальная власть принадлежала местным боярам, которые были настолько могущественны, что князья с первого раза не нашли для себя возможным приступить к радикальным переменам и ограничились только построением нескольких городов, оставляя край в том же положении в отношении к своей власти, в каком он был в прежнее время в отношении к Новгороду. Даже преемник Рюрика, Олег, недовольный своим положением в Новгороде, не решился удалиться в Ростовскую землю, вероятно не находя возможным вступить в борьбу с тамошними земскими боярами, родными братьями новгородцев. Вместо этого он пошёл на юг и, спустившись вниз по Днепру, утвердился в Киеве, а оттуда начал подчинять себе различные славянские племена по обоим берегам Днепра и его притокам. Удаление Олега на юг ещё более обеспечило свободу и самовластие новгородских бояр-колонистов в Ростовской земле. Олег и его преемники, занятые многими делами на юге в Приднепровье, довольствовались только почти номинальной покорностью тамошних хозяев, земских бояр, и исправным доставлением оговоренной дани. До Юрия Владимировича Долгорукого ни один русский князь не жил здесь, даже ниоткуда не видно, чтобы по смерти Рюрика здесь сидели княжеские наместники или посадники, а напротив, летописи свидетельствуют, что сюда только временно присылались княжеские даньщики с небольшими отрядами дружины, которые обыкновенно, собрав дань и учинив суд и управу людям, удалялись к своим князьям.
  Хотя по смерти Ярослава Мудрого Ростовская земля была причислена к Переяславскому уделу и передан третьему сыну Ярослава — Всеволоду, но от этого причисления и упразднения подчинения Новгороду здесь ничего не изменилось, поскольку этот край был слишком удалён от самого Переяславля (расстояние от Ростова Великого до Переяславля-Хмельницкого, как сейчас называется Переяславль-Русский, составляет 948 км по прямой) и отделялся владениями Черниговскими, Рязанскими и Муромскими, принадлежащими к уделу второго Ярославова сына, Святослава; да и земля вятичей, лежавшая на дороге к Ростову, была ещё не совсем покорена.
  У самого Всеволода и его знаменитого сына Владимира Мономаха было столько дел на юге, где они бились за то, чтобы окончательно утвердить за собой и своим потомством Киев, что вовсе не оставалось ни времени, ни средств обратить надлежащее внимание на Ростовский край (правда, согласно летописи, Мономах построил там в 990 году город Владимир на Клязьме). Поэтому эти земли продолжали оставаться при прежнем устройстве и находились полностью в руках здешних земских бояр, богатых и сильных землевладельцев, которые, кажется, даже не ездили к своим далеко живущим князьям и знали о них только потому, что платили дань присылаемым от них даньщикам. Здесь даже в городах не было княжеских дружин и наместников, а всё зависело от здешних же земских бояр, которые и управляли краем и защищали его от врагов.
  Однако, когда Олег Святославович ходил на Муром, чтобы отнять свою вотчину у сына Владимира Мономаха Изяслава, то, вступив в Ростовско-Суздальскую землю, не встретил там никаких княжеских полков и без сопротивления занял Суздаль и Ростов, ибо ростовские и суздальские бояре не считали нужным сопротивляться Олегу, справедливо полагая, что для них всё равно – признавать ли власть Олега Святославича или Владимира Всеволодовича. Тогда у Мономаха открылись глаза: он увидел, что этот край нельзя оставлять на прежнем положении, что его должно перестроить и поставить в иные, более надежные отношения к княжеской власти, что здешние земские бояре хотя и исправные плательщики дани и подданные, по-видимому, мирные и покорные, но ненадежные и вовсе не охотники защищать права своего прирождённого князя, а напротив, готовы признать власть любого, лишь бы он не слишком тревожил их. Поэтому Владимир Мономах отправил в Ростовско-Суздальскую землю своего младшего сына Юрия Долгорукого, назначив ему в удел Ростов и Суздаль и дав ему достаточную дружину и надежных советников.
  Юрий первым из всех русских князей решился жить в доставшемся ему после отца уделе. В этом малолюдном краю он строил города, зазывал поселенцев из Приднепровья и других краёв Русской земли, населял пустынные места. Он построил Юрьев Польский, Ярославль на Волге, Кострому, Переяславль-Залесский, Дмитров и многие другие города. Привязанный к юго-западной Руси, цели всех русских князей, невольный изгнанник в далёком краю, младший из всех, Долгорукий окружил себя воспоминаниями и на новую почву переносил названия киевских окрестностей. В 1152 году он основал город, который назвал так же, как и родовой центр его предков - Переяславль. Мало того, он и местную речку назвал Трубеж, как и в родном Переяславле-Русском (в 1095 году был основан ещё один Переяславль, теперь уже Рязанский, и так же на реке Трубеж). Киев был ещё для Юрия тем же, чем и для других удельных князей со времён Ярослава, и он всячески добивал чести быть великим князем киевским, главою прочих князей. Всю свою жизнь он преследовал эту цель и, наконец, достиг её незадолго до смерти.
  Городов на северо-востоке было мало, и главным из них долгое время был Ростов, впервые упомянутый Нестором в летописи под 862 годом в качестве уже существующего города. Полное его название — Ростов Великий. Есть ещё Великий Новгород, Великий Устюг и Великие Луки. Коренным населением Ростовской земли было финно-угорское племя меря, постепенно перемешавшееся со славянскими переселенцами. Ростов расположен на озере Неро, из которого вытекает река Которосль, впадающая в Волгу в Ярославле. Ещё в XIX веке река была судоходна на всём протяжении от озера до Волги. Расположенный на удобном водном пути, Ростов постепенно стал торговым, экономическим и культурным центром на северо-востоке Руси. До начала XII века город сохраняет относительную независимость от Киева. Великие князья управляли городом через посадников, собиравших с населения дань, а при необходимости Ростов предоставлял князю ратную помощь. Фактически городом управляло вече — собрание граждан, а князья и их наместники редко наезжали в далёкую вотчину. Ростов не раз давался в удел наследникам великих князей Киевских: в 988 году — Ярославу Мудрому, в 1054 году его сыну Всеволоду, а в 1093 году — внуку Ярослава — Владимиру Мономаху.
  Население Ростовской земли постоянно росло, привлекаемое богатыми охотничьими и рыбными угодьями, плодородными почвами. Хотя эти края относятся к нечернозёмной полосе, и урожайность зерновых здесь существенно ниже, чем на юге, но урожаи бывают неплохие. В богатом Новгороде своего хлеба выращивалось мало, и его привозили с «низа», как новгородцы зазывали Северо-Восточную Русь.
  При Юрии Долгоруком Ростов становится центром одного из крупнейших русских княжеств - Ростово-Суздальского, занимавшего территорию нынешних Владимирской, Вологодской, Ивановской, Костромской, Московской, Нижегородской, Ярославской областей. Богатство, многолюдство и военная мощь позволяли городу играть важную роль в политической жизни Киевской Руси. На ростовскую рать опирался Юрий в своей долгой, но успешной, в результате, борьбе за киевское великое княжение.
  Другим центром северо-восточных земель был Суздаль, впервые упомянутый в летописи в 1024 году. В этот город Юрий перенёс свою резиденцию в 1125 году. Князь Ростовской волости, Юрий Владимирович, жил чаще в Суздале, чем в Ростове. Резиденция князя начинает, таким образом, обособляться от старшего города. Хотя Юрий был посажен на стол в Ростове, но на деле его стольным городом был Суздаль. Возможно, князю надоело ростовское вече, постоянно ограничивающее его власть.
  Факт постоянного пребывания князя в городе не мог не влиять благотворно на его развитие. Князья обыкновенно украшали свои города постройками, обогащали их монастыри и церкви подарками из своего многоимения, жителям же раздавали доходные должности. Овладев Киевом в 1155 году, Юрий окружил себя там не ростовцами, а суздальцами и им раздал кормления по городам и селам. Суздаль был обязан своим возвышением не одному себе, но и князю, Юрию Долгорукому, который предпочел его старшему Ростову.
  Ростовско-Суздальский край являлся фамильным уделом Мономаховичей. Сам Юрий Долгорукий был шестым сыном Владимира Мономаха. Из его старших братьев трое были великими князьями Киевскими: Мстислав Великий (1125-1132), Ярополк (1132-1139) и пятый сын Мономаха - Вячеслав (1139, 1150 и 1151-1154). После Вячеслава киевский стол должен был наследовать ростовский князь Юрий, однако по смерти Вячеслава в Киеве обосновался Изяслав Давидович, из Святославичей. Причём, Изяслав обосновался в стольном граде с помощью половцев, на которых традиционно опирались потомки сына Ярослава Мудрого Святослава, а также войск Глеба Юрьевича — сына Юрия Долгорукого. Отношения русских князей между собой были весьма запутанными, и в один прекрасный момент Юрий решил, что имеет больше других прав на киевский престол, собрал рать и выгнал Изяслава. Он оставался киевским князем до своей смерти в 1157 году.
  Юрий, рассчитывая, что старшие сыновья после его смерти удержатся на юге, планировал оставить Ростов и Суздаль своим младшим сыновьям и взял с Ростова и Суздаля соответствующую присягу. Однако его второй сын Андрей, княживший в Вышгороде, уехал в Суздаль.
  Если Юрий шёл обычным путём: имея право по старому правилу Ярослава Мудрого на великокняжеский престол, он долго его добивался и добился, то уже совершенно иначе действовал его сын Андрей Боголюбский. Он вырос и был воспитан далеко от Киева. Киев для него был не то, что для его отца. Воспоминания не связывали его с южными землями, и сердце его лежало к Ростово-Суздальской земле. Ему здесь было хорошо и он не думал переезжать в Киев и садиться на великокняжеский престол. И в самом деле, в его глазах, не отуманенных историческими предрассудками, что было киевское великокняжеское достоинство? – пустой титул, не дававший никакой власти.
  Именно при Андрее Боголюбском начался перенос политического центра Руси на Северо-Восток. Он на захотел управлять всеми русским землями как великий князь Киевский, а «ослеплённый пристрастием к северо-восточному краю, он хотел основать там новое сильное государство, нежели восстанавливать могущество древнего на юге» (Карамзин «История государства Российского»).
  Среди прочего, одной из предпосылок для появления нового политического центра на Северо-Востоке послужило событие, произошедшее в Ростове в 1160 году. При разборе сгоревшей дубовой церкви Успения были обнаружены мощи святого Леонтия — ростовского епископа-мученика. Как известно, Ростов был одним из первых городов, принявших крещение, это случилось в 989 году, и здесь была образована вторая после киевской самостоятельная епископия. Однако старые традиции были ещё сильны, и в 1071 году язычники убили епископа Леонтия. В те времена религиозные традиции составляли идейную основу общественной жизни и государственного устройства, поэтому обнаружение мощей священномученика Леонтия стало великим событием. Ростово-Суздальское княжество приобрело свою святыню, а князь Андрей Боголюбский - обоснование переноса русского центра на дальнюю окраину государства. По словам летописи, он прямо заявил: «Теперь я уже ничем неохужден перед другими». Для мощей святителя князь прислал белокаменную раку, а его мастера возвели в Ростове белокаменный Успенский собор в 1161-1162 годах.
  Князь Андрей, так же, как его отец, хотел быть старшим князем на Руси. Но он поступил не традиционно, а посадил в Киеве своего брата, сам же остался во Владимире. Таким образом, впервые реальный великий князь находился не в Киеве, а в другом городе. Боголюбский основал и новый титул — великий князь Владимирский, хотя до этого великими князьями могли назваться только владетели Киева, Чернигова, Переяславля, Смоленска и Владимира-Волынского — тех городов, которые стали центрами княжения для пяти сыновей Ярослава Мудрого.
  Жители Ростова, как и в других старинных городах, в важных случаях сходились по звону колокола на веча. Здесь решались основные проблемы. Решению этих собраний подчинялись и младшие города, называемые пригородами. Во Владимире, как городе новом, ещё не возникло привычки решать свои дела самостоятельно на вече. Поэтому княжеская власть не встречала себе тех препятствий, которые возникали в Киеве, Новгороде или Ростове. В том числе и поэтому, князь Андрей, тянувшийся к самовластному правлению, перебрался в молодой и маленький Владимир. Не желая ни с кем делить власть, он выгнал из Ростово-Суздальского княжества своих младших братьев и племянников, а также многих бояр, служивших его отцу.
  Андрей Боголюбский после смерти отца стал полновластным хозяином северо-восточных земель. Они были обширны, давали хороший доход и здесь можно было собрать значительную по численности рать. Резким контрастом этой благодати была Южная Русь с её вечной княжеской суетой вокруг киевского престола. Сидя во Владимире и будучи самым сильным князем на Руси, Боголюбский в значительной мере управлял всеми русским землями. По-видимому, такое положение его вполне устраивало. Можно предположить, что особенность психологии Боголюбского сыграла важную роль в обособлении Северо-Восточной Руси.
  После смерти Боголюбского в 1174 году началась очередная распря за княжеские престолы, теперь уже не в южных, а в северных землях, пока в 1176 году владимирским князем не стал десятый сын Юрия Долгорукого Всеволод III Юрьевич Большое Гнездо (1176-1212). Ростов при нём окончательно уступил первенство Владимиру. Впоследствии все князья Северо-Восточной Руси были потомками Всеволода III.
  Если ростовский князь Юрий Долгорукий хотел сесть на киевский стол и добился этого, то его сын Андрей совсем и не желал киевского княжества. Младший брат Андрея, Всеволод III, сидел в Киеве всего лишь чуть больше месяца. Но оба: и Андрей и Всеволод - были наиболее авторитетными среди прочих князей и фактически управляли большей частью русских земель. Всеволод вёл себя также, как и старший брат. Он не дал волостей племянникам, подчинил себе Рязань, Новгород, сажал князей в Киев. Он решил продолжать линию брата: укреплять и расширять своё княжество и из его пределов влиять на политические события остальной Руси.
  В южной Руси продолжались прежние усобицы между Мономаховичами и Ольговичами. Всеволод поддерживал своих, Мономаховичей, но не хотел и окончательного низложения Ольговичей, чтобы не дать никому большой силы.
  Князь Всеволод проявлял характер, ставший отличительной чертой северных князей: он был очень осторожен, старался избегать решительных битв, исход которых заранее не был ясен, готов был уступить в тех случаях, когда не было верного выигрыша. При этом он был настойчив в достижении цели, которая была и для него, и для его потомков вполне однозначной: приобрести как можно больше владений, усилиться за счёт всех других князей и подчинить их себе. Это упорное стремление Всеволода Большое Гнездо и его потомков постепенно и привело к утверждению единовластия в России.
  При Всеволоде Владимирско-Суздальское княжество достигло своего расцвета. Он него зависели Новгород, Рязань, Чернигов и Смоленск. Часть новгородских земель по Северной Двине и Печоре отошла к Владимиро-Суздальскому княжеству, а на востоке были вытеснены за Волгу волжские булгары.
  К этому времени политическая картина начинает принимать на Руси новый вид. Сознание родового единства между князьями совершенно исчезло, а с ним постепенно и последний признак государственного единства Руси. Великого князя в прежнем смысле уже не было, и Киев перестал быть столицей. Распадаясь и разъединяясь более и более, ветви прежде единого княжеского рода перестают наконец думать о Киеве, перестают искать великокняжеского достоинства, и ближайшие семейные интересы сосредоточивают на себе всё их внимание. Чем владели деды и отцы, тем хотели владеть и их потомки, не простирая далее своего честолюбия. Они заботились только об удержании за собою наследственных уделов. Таким образом княжеские ветви и фамилии получают наконец осёдлость. Князья перестают перемещаться по русской земле, ища владений и чести, соответствующих месту, которое они занимают в родовой лестнице. Русь распалась на несколько территорий, совершенно отдельных и независимых друг от друга, и каждая имела в главе свой особый княжеский род.

***

  То, что именно Северо-Восточная Русь стало основой Русского государства, имеет известные исторические причины. Ещё в XII веке значение Киева стало падать, резко ослаб его авторитет как единого центра из-за междоусобиц киевских князей. Постепенно образовались два новых, богатых и влиятельных центра: Владимирское княжество и Галицко-Волынское. После взятия Киева ханом Бытыем, этот великий город превратился в захудалое местечко, в котором насчитывалось едва 200 дворов. И напротив, Галицко-Волынское княжество при Данииле Романовиче (1205-1264) превратилось в мощное государство, сохранившее своё значение даже после монгольского погрома. Монголы ушли, но вокруг осталось много врагов: поляки, венгры и быстро набирающее силу Великое княжество Литовское. После Даниила Романовича в южной Руси не было достойного князя, и в течение примерно ста лет все русские княжества потеряли свою независимость. Галич отошёл к Польше, а остальные стали частью Литвы.
  Совсем другая ситуация сложилась на северо-востоке. Здешние княжества стали частью Золотой Орды. Однако монголы жили далеко, а поначалу оставили здесь только своих сборщиков дани, поскольку только дань (выход) их и интересовала. Затем русские князья сами стали собирать дань и отвозить её в Орду. Монголы редко совершали свои набеги, а большей частью не вмешивались во внутренние дела русских княжеств. Единственное, они оставили за собой право назначать князей на то или иное княжество. Но делали они это не из политических или каких-то управленческих соображений, а исключительно из денежных. Претенденты на тот или иной княжеский стол, а прежде всего на главный — владимирский, приезжали в Орду, одаривали богатыми подарками не только хана, но и кучу его приближённых. Ярлык, в итоге, получал кто-то один, а остальные просто зря тратили свои богатства.
  Поэтому на северо-востоке Русь варилась, как говорится, в собственном соку. Несмотря на зависимость от ханской власти, здесь не ослабло культурное и духовное единство русских людей — они сохранили единый язык, свои законы и религию. Каждое крупное княжество считало себя преемником Киевской Руси, продолжателем её традиций и истории. И юридически, и по своему характеру Русь осталась только на северо-западе. Население южных княжеств, оказавшись в составе других государств с другой религией и укладом жизни, постепенно стало менять свою психологию, привычки и систему ценностей, то есть, становилось другим народом, чем тот, который жил при великих князьях Киевских. Западное влияние меняло жителей этой части Руси.
  Но можно ли сказать, что население Северо-Восточной Руси тоже изменилось относительно киевских времён, но в другую, восточную, другими словами, в азиатскую сторону? Многие так считают, но твёрдых доказательств этому нет. О том, что касается характера народа, можно говорить только в вероятностном смысле: наверное, на такие-то черты повлияло то-то. Но как повлияло, и повлияло ли вообще — это только предположения. Однако, есть один твёрдо установленный факт: на территории Северо-Восточной, или Владимирской, Руси никогда не жили иноземцы. Никакого стороннего влияния на характер и привычки русских людей не было. Монголы набежали, ограбили и так же быстро убежали. Здесь жили одни только славяне и те племена, которые населяли эти края до прихода славян. Какие тогда основания предполагать, что население Северо-Восточной Руси при Орде стало сколь-нибудь существенно отличаться от жителей Киева, Новгорода, Чернигова в домонгольский период?
  Ключевский писал о разрыве надвое русской народности: «Главная масса русского народа, отступив перед непосильными внешними опасностями с днепровского юго-запада к Оке и верхней Волге, там собирала свои разбитые силы, окрепла в лесах центральной России, спасла свою народность и, вооружив её силой сплочённого государства, опять пришла на днепровский юго-запад, чтобы спасти оставшуюся там слабейшую часть русского народа от чужеземного ига и влияния» («Русская история»).

***

  Историческую Русь делят на три части: Белую Русь, Малую Русь и Великороссию (Большую Русь). Ту часть русского народа, которая и создала Русское государство, называют великороссами. Но являются ли эти части одним народом, или разными? Если вы поживёте несколько лет в южном Ростове на Дону, а затем переедете на некоторое время в северный Архангельск, то некоторое различие в поведении людей отметите. Например, что южане более говорливы, чем северяне. Отметите, также, некоторые отличия в произношении некоторых слов. Но вряд ли у вас возникнет сомнение, что в обоих городах живут русские. В сельской местности вы сможете заметить больше различий, например, в обычаях жителей архангельской деревни и станицы в Ставропольском крае. Но легко заметить, что все отличия объясняются разницей в особенностях местности, погоде, в характере работы. А чем отличались жители Новгорода, Чернигова и Суздаля в древней Руси? Только тем, что жили в разных природных условиях и разном количестве набегов и междоусобиц.
  Но было одно, что отличало великороссов от малороссов и белорусов. Первые всегда жили в своём государстве, ведущем своё начало от Владимира Святого, среди своих соплеменников и свободно исповедуя свою исконную веру — православие. А вторые проживали в окружении чужих племён, в чужом государстве, среди чужих обычаев и в окружении людей чужой веры. Они пытались сохранить свои исконные обычаи, но чуждое окружение всё равно на них влияло и как-то изменяло. Мы можем смело утверждать, что изменения были, но насколько сильными — неизвестно
  Когда говорят о каком-то особом характере великороссов, то предполагают, что те люди, которые долгое время жили в Северо-Восточной Руси, стали как-то отличаться от своих предков, живших в Киеве, Чернигове, Новгороде. Первую причину для таких изменений видят в смешении с местными финскими племенами. Но когда славяне пришли в те места, где впоследствии появились Новгород, Киев и другие города Киевской Руси, там уже жили финские и литовское племена, которые под напором славян отступали на север и на восток. Но какие-то контакты между ними были, были смешанные браки. Так что, какое-то смешение народов было и здесь. Но когда русские продвигались в Северо-Восточную Русь в XI и XII веках, то для такого смешения было серьёзное препятствие: вера. Местные племена были язычниками, а для христиан брак с язычником был невозможен. Православие никогда не крестило насильно, поэтому живущие здесь народы достаточно долго переходили в новую веру. За это время славянское население стало очень сильно преобладающим, так что, и если и были какие смешанные браки, они не могли сколь-нибудь заметно сказаться.
  Кавелин, который любил разгадывать загадки русской истории, писал: «Исконная несамостоятельность западной России, неспособность её образовать единое сильное государство, резко выдвигает вперед характеристическую особенность Великороссии, которой главнейшая жизненная задача как будто исключительно в том только и состояла, чтоб создать и упрочить государство...Спрашивается: что же такое великорусы? Откуда взялись они, когда до XI или XII века они не существовали? Откуда взялся у них этот удивительный смысл к государству – удивительный тем более, что его, в этой степени, не оказалось ни у одного из прочих славянских народов?» («Мысли и заметки о русской истории»).
  Прежде всего возникает вопрос: являются ли великороссы результатом смешения русского и финских племён? Другой вопрос: что произошло с финскими племенами, которые жили на территории нынешней России? Кавелин считал, что эти племена обрусели: «Восточная отрасль русского племени образовалась частью из переселенцев из Малороссии и северо-западного края на финской земле, частью из обруселых финнов...Мы знаем несомненно, что финские племена обрусевают; но смешивались ли западно-русские переселенцы с туземцами или вытесняли их и занимали их места – этого мы не знаем. Если судить по позднейшему времени, то последнее гораздо вероятнее... Мы не имеем права утверждать положительно, что великороссы – смесь финнов с западнорусскими поселенцами. Верно только, как сказано выше, что массы финнов обрусели» (там же).
  В междуречье Оки и верхней Волги в XI-XII веках жили три финских племени: мурома, меря и весь. Летопись довольно точно обозначает места жительства этих племён: мурома - на нижней Оке, меря - по озёрам Плещееву и Ростовскому, весь - в области Белоозера. Ныне уже нет в живых остатков этих племён, они обрусели.
  Таким образом, русские племена, переселившиеся на север-восток, так и остались русскими, без каких-либо этнографических изменений. Жившие здесь финские племена обрусели, то есть в итоге стали тоже русскими.
  Что такое обрусение, когда и почему человека начинают называть русским или он сам себя начинает так называть? Одно обстоятельство, возможно, является самым важным. Переселенцы с юго-запада были уже христианами, когда перешли в новую родину, и принесли с собой Православную Церковь со всеми её учреждениями. Название православного стало отличительным их признаком посреди язычников-туземцев и надолго заменило сознание народности. Русский и православный, в народном понятии, одно и то же. Православный, хотя бы и не русский по происхождению, все-таки считается русским, а природный русский, но не православной веры, не признается за русского. Таким образом в Великороссии христианская вера стала народным признаком, заступала место родовой народности. Этим, в том числе, объясняется огромное политическое значение православия в Великороссии.
  Ключевский подробно освятил вопрос возникновения Великороссии. Он, в частности, описал влияние природы Северо-Восточной Руси на характер великороссов. Это описание можно считать классическим. Ключевский взял, с одной стороны, характерные черты русского человека современного ему XIX века, с другой стороны добавил особенности природы средней полосы России и нашёл связь между ними: «Великороссия XIII - XV вв. со своими лесами, топями и болотами на каждом шагу представляла поселенцу тысячи мелких опасностей, непредвидимых затруднений и неприятностей, среди которых надобно было найтись, с которыми приходилось поминутно бороться. Это приучало великоросса зорко следить за природой, смотреть в оба, по его выражению, ходить, оглядываясь и ощупывая почву, не соваться в воду, не поискав броду, развивало в нём изворотливость в мелких затруднениях и опасностях, привычку к терпеливой борьбе с невзгодами и лишениями. В Европе нет народа менее избалованного и притязательного, приученного меньше ждать от природы и судьбы и более выносливого. Притом по самому свойству края каждый угол его, каждая местность задавали поселенцу трудную хозяйственную загадку: где бы здесь ни основался поселенец, ему прежде всего нужно было изучить своё место, все его условия, чтобы высмотреть угодье, разработка которого могла бы быть наиболее прибыльна. Отсюда эта удивительная наблюдательность, какая открывается в народных великорусских приметах...Народные приметы великоросса своенравны, как своенравна отразившаяся в них природа Великороссии. Она часто смеется над самыми осторожными расчётами великоросса; своенравие климата и почвы обманывает самые скромные его ожидания, и, привыкнув к этим обманам, расчётливый великоросс любит подчас, очертя голову, выбрать самое что ни на есть безнадёжное и нерасчётливое решение, противопоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский авось [или — русская рулетка]. В одном уверен великоросс - что надобно дорожить ясным летним рабочим днём, что природа отпускает ему мало удобного времени для земледельческого труда, и что короткое великорусское лето умеет ещё укорачиваться безвременным нежданным ненастьем. Это заставляет великорусского крестьянина спешить, усиленно работать, чтобы сделать много в короткое время и впору убраться с поля, а затем оставаться без дела осень и зиму. Так великоросс приучался к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привыкал работать скоро, лихорадочно и споро, а потом отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья. Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс; но и нигде в Европе, кажется, не найдём такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному, постоянному труду, как в той же Великороссии. С другой стороны, свойствами края определился порядок расселения великороссов. Жизнь удалёнными друг от друга, уединёнными деревнями при недостатке общения, естественно, не могла приучать великоросса действовать большими союзами, дружными массами. Великоросс работал не на открытом поле, на глазах у всех, подобно обитателю южной Руси: он боролся с природой в одиночку, в глуши леса с топором в руке. То была молчаливая чёрная работа над внешней природой, над лесом или диким полем, а не над собой и обществом, не над своими чувствами и отношениями к людям. Потому великоросс лучше работает один, когда на него никто не смотрит, и с трудом привыкает к дружному действию общими силами. Он вообще замкнут и осторожен, даже робок, вечно себе на уме, необщителен, лучше сам с собой, чем на людях, лучше в начале дела, когда ещё не уверен в себе и в успехе, и хуже в конце, когда уже добьётся некоторого успеха и привлечёт внимание: неуверенность в себе возбуждает его силы, а успех роняет их. Ему легче одолеть препятствие, опасность, неудачу, чем с тактом и достоинством выдержать успех; легче сделать великое, чем освоиться с мыслью о своём величии. Он принадлежит к тому типу умных людей, которые глупеют от признания своего ума. Словом, великоросс лучше великорусского общества. Должно быть, каждому народу от природы положено воспринимать из окружающего мира, как и из переживаемых судеб, и претворять в свой характер не всякие, а только известные впечатления, и отсюда происходит разнообразие национальных складов, или типов, подобно тому как неодинаковая световая восприимчивость производит разнообразие цветов. Сообразно с этим и народ смотрит на окружающее и переживаемое под известным углом, отражает то и другое в своём сознании с известным преломлением. Природа страны, наверное, не без участия в степени и направлении этого преломления. Невозможность рассчитать наперёд, заранее сообразить план действий и прямо идти к намеченной цели заметно отразилась на складе ума великоросса, на манере его мышления. Житейские неровности и случайности приучили его больше обсуждать пройденный путь, чем соображать дальнейший, больше оглядываться назад, чем заглядывать вперёд. В борьбе с нежданными метелями и оттепелями, с непредвиденными августовскими морозами и январской слякотью он стал больше осмотрителен, чем предусмотрителен, выучился больше замечать следствия, чем ставить цели, воспитал в себе умение подводить итоги насчёт искусства составлять сметы. Это умение и есть то, что мы называем задним умом. Поговорка русский человек задним умом крепок вполне принадлежит великороссу. Но задний ум не то же, что задняя мысль. Своей привычкой колебаться и лавировать между неровностями пути и случайностями жизни великоросс часто производит впечатление непрямоты, неискренности. Великоросс часто думает надвое, и это кажется двоедушием. Он всегда идёт к прямой цели, хотя часто и недостаточно обдуманной, но идёт, оглядываясь по сторонам, и потому походка его кажется уклончивой и колеблющейся. Ведь лбом стены не прошибешь, и только вороны прямо летают, говорят великорусские пословицы. Природа и судьба вели великоросса так, что приучили его выходить на прямую дорогу окольными путями. Великоросс мыслит и действует, как ходит. Кажется, что можно придумать кривее и извилистее великорусского просёлка? Точно змея проползла. А попробуйте пройти прямее: только проплутаете и выйдете на ту же извилистую тропу. Так сказалось действие природы Великороссии на хозяйственном быте и племенном характере великоросса».  

Почему Москва стала главным городом России


  Возвышение или упадок того или иного города зависит от множества причин и происходит случайно. Москва является тому наглядным примером.
  Ключевский писал в «Русской истории» о Москве: «Её судьба представлялась неожиданной и дальнейшим поколениям севернорусского общества. Задавая себе вопрос, каким образом Москва так быстро поднялась и стала политическим центром Северо-Восточной Руси, древнерусское общество затруднялось найти ответ: быстрый политический подъём Москвы и ему казался исторической загадкой». И продолжая тему таинственности московской истории, он продолжает: «Причина загадочности первых успехов города Москвы заключается в том, что древние памятники нашей истории отметили далеко не первые моменты роста, а уже крупные внешние приобретения, каких добилось Москва после долгих и незаметных подготовительных усилий. Но уцелели некоторые косвенные указания, в которых вскрываются таинственные исторические силы, работавшие над подготовкой успехов Московского княжества».
  Русские историки, пытаясь понять развитие во времени русской жизни, часто писали и загадках и тайнах, с которыми они сталкивались. Об этом писал не только Ключевский, но и, например, Кавелин. Отчасти это объяснялось скудностью летописных сведений, которые, зачастую, указывали на какое-то событие, не давая никаких данных о его причинах и предыстории. Именно это и имеет место в случае с Москвой. Мы не можем привести какие-либо обстоятельства, которые бы с неизбежностью вели цепочку логически связанных событий от основания Москвы к образованию огромной империи, в которой Москва стала главным, столичным городом. Но мы мы можем сделать предположения, как и почему это произошло. И это сделать нам особенно интересно, поскольку среди множества русских загадок, нас интересует и следующее: есть ли во всей истории России какая-то неизбежная логика, которая определило не только её прошлое, но и определит наше будущее.
  Но прежде, чем говорить о тех событиях, которые могли привести к неожиданному возвышению Москвы, нужно отметить, что её судьба во многом определялась, среди прочего, и той системой политических взглядов, которые, начиная с Юрия Долгорукого, сложились в Северо-Восточной Руси ещё до появления московского княжества.
  При Юрии Долгоруком Москва даже не была уделом, так, небольшим перевалочным пунктом. А через сто лет уже становится княжеством. Но при том же Долгоруком было только одно княжество: Ростово-Суздальское. Мы знаем, что Московское княжество стало доминирующем в Северо-Восточной Руси. Следовательно, некогда единое Ростово-Суздальское распалось на несколько отдельных княжеств. И это при том, что Андрей Боголюбский всячески боролся против уделов, желая создать единое государство и избежать междоусобиц. События, приведшие к образованию в Северо-Восточной Руси нескольких княжеств, сказались позже и на Москве, поскольку она наследовала некоторые особенности политической системы, сложившийся в этих краях.
  Ростовская земля долгое время управлялась не князем, а боярами. Когда Юрий, и особенно его сын Андрей начали устанавливать в здешнем крае твёрдое княжеское управление, то, естественно, встретили сопротивление местных бояр. Именно в результате боярского заговора был убит Андрей Боголюбский. Встал вопрос о его преемнике.
  В Северо-Восточной Руси к этому времени образовалось три центра: Ростов, Суздаль и Владимир. Самый древний и потому требующий к себе особого уважения был Ростов с вековыми традициями народного веча. Суздаль был помоложе, но при Юрии Долгоруком был княжеской резиденцией. Таким образом, к концу XII века в Ростовской земле образовались два старших города, и потому уже точнее было говорить Ростовско-Суздальская земля или волость. Ростов и Суздаль составляли как бы один старший город, Владимир же есть их общий пригород. Так живуча идея о едином городе в волости. Хотя Ростов всегда занимает первое место, но ввиду того, что Суздаль стольный город, стали иногда и всю волость называть «Суздальской».
  Великий князь Юрий хотел оставить свою обширную волость двум младшим сыновьям, Михаилу и Всеволоду, и получил на это согласие жителей волости, которые целовали ему в том крест. В этом факте надо видеть случай первого разделения Ростовской волости на две части, состоявшегося по желанию князя и с согласия народа. Но у Юрия было не два сына, а девять, да ещё два внука от умершего при его жизни сына, Ростислава. Отчего же они ничего не получили? Не оттого, конечно, что Ростовская волость не могла прокормить большого числа князей. Возможно, что дальнейшее дробление встретило сопротивление у старейшин волости. Деление же на две части было принято в силу существования двух одинаково сильных городов, Ростова и Суздаля, между которыми и должно было произойти размежевание прежде нераздельной волости.
  Таким образом, деление прежде единой и неделимой Ростовской волости началось уже при Юрии Долгоруком. Но даже и деление на две части не очень соответствовало вкусам боярам. Оно было принято ими, пока был жив князь Юрий, и немедленно нарушено, как только он умер. Когда Андрей Боголюбский, против воли отца уехал из расположенного рядом с Киевом Вышгорода и прибыл в Ростов, то волею местного ростовского и суздальского боярства он был посажен в Ростове для управления всей единой Ростовской волостью.
  Однако, князь Андрей, избранник старших городов, княживший в Ростовской волости без малого 18 лет и оказавший сильное влияние на ход дел всей Русской земли, не жил, однако, ни в Ростове, ни в Суздале. Любимым местопребыванием его был пригород Владимир и недалеко расположенное от него село Боголюбово, а в Суздале посадником был сын его, Мстислав. Это второй случай несовпадения стольного города со старшим. Старшим городам на этот раз был предпочтен совсем новый, пригород Владимир.
  Таким образом, в Ростовской земле появилось три города, которые могли стать центрами княжеств. Великий князь мог сидеть в одном из городов, а другие отдать в удел своим сыновьям, следовательно, могли образоваться удельные княжества. А эти уделы, в свою очередь, могли вырасти в крупные княжества, стремящиеся добиваться независимости от великого княжества. Так и происходило до сих пор на Руси, такое могло и произойти и на её северо-востоке, но здесь история пошла другим путём.
  Городов в здешних местах становилось всё больше, сыновей у великих князей было много, поэтому отдавая своим детям города в уделы, великие князья создавали и удельные княжества. Например, когда в 1277 русские князья под руководством хана Золотой Орды Менгу-Темира отправились воевать на Кавказ, в Южный Дагестан, то среди них были Борис Ростовский, Глеб Белозёрский, Фёдор Ярославский, Андрей Городецкий — все удельные князья великого княжества Владимирского.
  Подобно Киеву в южной Руси, предметом устремления всех князей стал Владимир. Но со времени Андрея Боголюбского на Северо-Востоке Руси сформировались два принципа. Первый — будучи великим князем, не обязательно сидеть в самом стольном граде. Второй принцип — уделы следует делать наследственными, то есть передавать наследство не старшему в роде, как следовало из лéствичного права Ярослава Мудрого, а от отца к сыну. Эти принципы сформировались не сразу, и северо-восточные князья придерживались их не всегда строго, но, всё-таки, они были основными в политике в этой части Руси. Этих неписанные правила, среди других причин, и привели московское княжество, сначала, к первенству среди остальных княжеств, а затем и поглощением этим княжеством всех остальных.
  После убийства Андрея Боголюбского некому было назначить нового великого князя во Владимир. Эту задачу взялись решать сами города: Ростов, Суздаль и Владимир. Здесь мы сталкиваемся с новым явлением: население города начинает выбирать себе князя. Казалось бы, что тут нового, это давно было принято в старинных русских городах, где столетиями важные вопросы решались на вечах. Но во Владимире такой традиции не было, не было и веча, а было стихийное народное собрание. Главное отличие такого собрания от веча в том, что вече действовало по неписанным законам, то есть по обычаям, и реально им управляли бояре.
  Жители Ростова решили выбрать себя князя, правящего по-старинке, а не так, как Андрей Боголюбский. Поэтому они выбрали не сына Андреева, Юрия, и не его младших братьев, Михаила и Всеволода, которые как раз, и должны были получить ростовский удел по договору Юрия Долгорукого с этим городом. А призвали Мстислава и Ярополка Ростиславовичей, племянников Андрея от старшего брата Ростислава, давно умершего. Оба брата по лéствичному праву не могли при жизни дядей надеяться на княжеский престол, и поэтому, как думали ростовчане, будучи обязаны своим возвышениям боярам этих городов, станут поступать по их желанию. Но оба дяди, Михаил и Всеволод, тоже заявили свои права на княжение. Жители Владимира пригласили к себе Михаила. Однако Ростов, полагая себя главным городом и считая Владимир младшим городом, то есть своим пригородом, пошёл войной нв Владимир со своим князьями Ростиславовичами. Не выдержав осады, владимирцы отказались от Михаила. Старший из Ростиславовичей, Мстислав, сел в Ростове, младший Ярополк — во Владимире. Однако, дружина Ярополка, набранная в южной Руси, где ранее жил этот князь, стала грабить местных жителей. Тогда владимирцы договорились избавиться от Ростиславовичей и опять призвали Михаила. Тот в 1175 году сумел разбить противника и утвердил свой стол во Владимире, а его брат сел в Переяславле-Залесском, также младшем городе. Старший, Ростов, был покинут. Таким образом, к исходу XII века в Ростовской области рядом со старыми городами, Ростовом и Суздалем, делаются заметными и два новых: Владимир и Переяславль.
  В 1176 году Михаил умер. Ростов призвал вновь своего прежнего князя Мстислава. Но Всеволод разбил Мстислава, после чего Ростов окончательно должен был уступить своё место Владимиру. Сами владимирцы и переяславцы присягнули Всеволоду и его детям. Во-первых, это первый случай, когда присягали не только князю, но и его детям. Предполагалось, что после смерти князя будет править его сын. Такое случалось и раньше, но юридически не оформлялось. Во-вторых, в Северо-Восточной Руси складывалась тенденция к быстрому росту значения новых городов, примером чего служили Владимир и Переяславль. Позже это случилось и с Москвой.
  Всеволод продолжил линию старшего брата Андрея Боголюбского: не давал уделов племянникам и распоряжался Киевом. Живя во Владимире, он в 1207 году послал старшего сына Константина управлять Ростовом. Таким образом появилось отдельное ростовское княжество. В его состав входили города Белоозеро, Углич, Великий Устюг, Ярославль.
  Перед смертью Всеволод сделал распоряжение, чтобы Константин, став великим князем, переехал во Владимир, а Ростов отдал второму сыну, Юрию. Но Константин не был доволен таким распоряжением и требовал от отца, чтобы кроме Владимира тот отдал ему и Ростов. Всеволоду эта строптивость не понравилась и он лишил Константина великого княжения и передал его второму сыну Юрию. В 1212 году он умер и началась распря между братьями.
  В эту распрю вмешался и третий брат, Ярослав Всеволодович, самый деятельный из них, сидевший в ту пору в Переяславле-Залесском. После битвы на реке Липица великим князем стал Константин, но в 1219 году он умер, и Юрий получил вновь Владимир, где сидел до нашествия Батыя. Ростовское княжество было разбито на три удела, в которых стали княжить дети Константина: Василько — в Ростове и Белоозере, Всеволод — в Ярославле, Владимир — в Угличе. Таким образом, число княжеств в Северо-Восточной Руси увеличивалось, то есть шло её политическое раздробление. Однако, во всех княжествах сидели потомки Всеволода Большое Гнездо, поэтому сохранялось родовое единство.
  Между тем, наиболее активный из детей Всеволода, Ярослав, стал княжить с 1225 года в Новгороде, а затем, воспользовавшись очередной смутой в Юго-Западной Руси, сел в 1236 году в Киеве. Таким образом, оба сына Всеволода Большое Гнездо сосредоточили в своих руках власть в обеих русских столицах: Ярослав - в Киеве, Юрий (Георгий) — во Владимире. В Новгороде, третьем центре Руси, своим наместником Ярослав оставил сына Александра, будущего Невского.
  После монгольского нашествия в Северо-Восточной Руси сложилась совершенно новая политическая ситуация: полная потеря независимости. Смирится с этим было непросто, учитывая, что русские князья довольно успешно и без большого напряжения отражали внешнюю угрозу, да и сами не раз совершали удачные походы в окрестные земли. К счастью, в это время у власти оказались такие государственные мужи, как Ярослав Всеволодович и его сын Александр Невский. Они сформировали принципы внешней политики русских земель, которых придерживались все московские князья.
  В феврале 1238 года Батый взял Владимир и сжёг его полностью, а в марте разгромил войска владимирского великого князя Юрия, который погиб в бою. Узнав о гибели старшего брата из Киева во Владимир приехал Ярослав Всеволодович и начал восстанавливать жизнь в разгромленном городе. Он понял, что о сопротивлении монголам нечего и думать, и нужно другими средствами оберегать страну от новых набегов. Поначалу Ярослав надеялся, что Батый больше не появится на Руси, хотя бы в её северной части. Но монголы не ушли обратно в Монголию, а остались в южных степях на постоянное поселение. Поняв, что монголы — это надолго, Ярослав решил придерживаться политики лояльности. В 1243 году Батый позвал Ярослава к себе, и князь отправился в ставку хана на Волгу. Одновременно он отправил своего сына Константина в Монголию. Батый принял Ярослава хорошо и назначил его главным русским князем, отдав ему Киев. Поведение Ярослава послужил примером для других русских князей.
  Сам Батый не был верховной монгольской властью, а лишь местным владетельным ханом - царём, по терминологии русских летописей. Окончательно все вопросы решались в ставке великого хана в Монголии, которого в то время выбирали. Батый ожидал проблем для себя и на курултай не поехал, а послал своим представителем великого князя Ярослава, который умер в 1246 году в ставке нового великого хана Гуюка. Смерть его поставила вопрос о наследовании. По лéствичному праву о порядке старшинства владимирский престол занял брат Ярослава суздальский князь Святослав Всеволодович, который утвердил сыновей Ярослава в их уделах.
  Батый вызвал к себе Александра Невского и его брата Андрея, и отнёсся к ним доброжелательно. Затем они должны были отправиться в ставку великого хана в Монголию. Там Александра утвердили на великое княжество Киевское и княжество в Новгороде, а Андрею дали Владимирское великое княжение. Таким образом, вся Русь была отдана в управление внукам Всеволода III Большое Гнездо и правнукам Юрия Долгорукого. Ещё до возвращения братьев из Монголии, их младший брат Михаил Хоробрит, сидевший в Москве, силой отнял владимирский стол у дяди Святослава и сам стал княжить, но в ту же зиму погиб в сражении с литовсцами. Александр в Киев не поехал, и с тех пор до начала XIV века Киевом правили не русские князья, а монгольские баскаки. Андрей Ярославович сел во Владимире. Их дядя Святослав ездил с жалобой в Орду, но великого княжества не вернул и через два года скончался в Юрьеве-Польском.
  Бытый постепенно дряхлел и всеми делами занимался его сын Сартак, и удельные владимирские князья часто бывали в его стане.
  Андрей правил во Владимире до 1252 года, пока его не выгнали монголы за то, что он решил поддержать своего тестя Даниила Галицкого в борьбе против Орды. Сартак решил отправить карательное войско против мятежных князей. Северные земли были спасены от разорения Александром Невским, который согласился занять владимирский великокняжеский стол на условиях полного подчинения Орде. Андрей бежал в Швецию, но позже вернулся и получил от брата Суздаль, княжение в котором наследовали его сыновья.
  В 1254 году умер хан Батый, а вскоре и его сын Сартак. Ханом Золотой Орды стал брат Батыя Берке (Беркай). Берке видел лояльное отношение к монгольской власти со стороны Александра Невского и дорожил русским князем. Поэтому Александру удалось много добиться от хана. В 1261 году великий князь настоял на открытии новой русской епархии с кафедрой в столице Золотой Орды — Сарае (километров 100 от нынешней Астрахани). При этом Берке предоставил Сарайскому (Сарскому) епископу право обращения в православие всех желающих жителей Орды. Александр Невский умер в 1263 году, возвращаясь из Орды, куда он ездил, чтобы вызволить из плена русских людей, захваченных при подавлении бунта против ханских баскаков в ростово-суздальских городах.
  Наследовать владимирский стол должен был Андрей Ярославович, брат Александра Невского. Но так, как он умер через несколько месяцев после кончины Невского, то их брат, Ярослав Ярославович Тверской стал великим князем. При нём обособилось Тверское княжество, которое до этого было частью Владимирского княжества. Ярослав учредил в Твери епископию, что и было показателем одним из показателей самостоятельности княжества. О Москве этого времени летописи даже не упоминают.
  Великий князь Ярослав, следую примеру отца и брата Александра Невского, старался быть лояльным к хану. Он умер в 1272 году, возвращаясь из очередное поездки в Орду. Престол великого княжения Владимирского наследовал Василий Ярославович, который жил в Костроме. Он был последним из сыновей Ярослава Всеволодовича. Василий княжил всего четыре года и умер там же, в Костроме в 1276 году.
  Новым великим князем стал второй сын Александра Невского переяславский князь Дмитрий. Старшего сына, Василия, Александр лишил наследства за неповиновение. Именно в период правления Дмитрия московские князья начинают проявляться как самостоятельные игроки в Северо-Восточной Руси.
  Отношения с Ордой установились достаточно нормальными. Набегов не было, несколько князей ходили с монголами на Кавказ и вернулись с богатыми дарами от хана. От западных врагов успешно отбивались. Так бы и жить в спокойствии, но не получилось. У Александра Невского было четыре сына: Василий, лишённый наследства; Дмитрий, второй сын, князь переяславский и владимирский великий князь; третий сын - Андрей; четвёртый сын — Даниил, князь Московский. Так вот Андрей, князь Городца Волжского, опозорив своё славное имя, затеял жуткую распрю и погубил много народа и всё потому, что гордыня его обуяла и он захотел незаслуженной власти.
  Подстрекаемый своими боярами, Андрей Александрович захотел сесть на владимирский стол вопреки древнему обычаю, по которому старший в роде заступал на место отца, а этим старшим был Дмитрий Александрович.

***

  В начале правления князя Даниила московское княжество было совсем небольшим и ограничивалось бассейном реки Москва. Процесс собирания русских земель начался с самого начала XIV века. В 1301 году князь Даниил Александрович напал на рязанского князя Константина, отбил у него Коломну, а самого князя пленил, ослепил и посадил в заключение. Коломна, расположенная примерно в ста километрах от Москвы, была лакомым кусочком, поскольку расположена у впадении Москвы-реки в Оку, то есть на перекрёстке водных дорог.
  В следующем, 1302 году племянник Даниила, умерший бездетным Иван Дмитриевич передал ему свой удел Переяславль (нынешний Переяславль-Залесский). Это не было случайным приобретением князя Даниила, а результатом определённых усилий с его стороны. Даниил помогал племяннику в войнах его с старшим дядей Андреем Городецким, и племянник, умирая бездетным, естественно завещал удел тому дяде, который был ему покровителем и союзником. Сыновья Даниила, Юрий и Иван, пошли по стопам отца. Юрий Данилович в сам год своего вступления на московское княжение, то есть в 1303 году, напал вместе с братьями на Смоленскую землю и захватил Можайск, расположенный примерно в ста километрах от Москвы, который с того времени навсегда стал владением московских князей. Рязанского князя Константина Романовича, взятого в плен ещё отцом, Юрий приказал убить, а его город Коломну с уездом присоединил окончательно к своим владениям.
  Князю Юрию удалось расширить своё влияние: в 1311 году он захватил Нижний Новгород и посадил там своего брата Бориса. Затем он вступил в борьбу с тверским князем Михаилом Ярославичем за ярлык на великое княжество Владимирское и добился успеха в отношениях с Ордой. Но этот успех не с неба свалился: в 1317 году Юрий женился на сестре хана Узбека. В 1318 году великий князь Михаил был вызван в Орду, где был убит за сопротивление монголам, а ярлык на владимирское княжество получил московский князь Юрий. Этот ярлык фактически означал должность наместника Орды в Северо-Восточной Руси. Однако это не означало, что само Владимирское княжество стало собственностью Юрия. Право любого князя владеть тем или иным княжеством определялось в Орде: хан дал — хан забрал.
  Однако князь Юрий Данилович недолго владел ярлыком, потеряв его в результате сомнительных финансовых операций. В 1321 тверской князь Дмитрий Михайлович передал Юрию ордынскую дань со всего тверского княжества. Но Юрий, вместо того, чтобы отвезти её в Орду, отвёз к брату Афанасию Даниловичу в Великий Новгород и через купцов-посредников пустил её в оборот, желая получить проценты. Такие операции с ордынской данью разгневали хана Узбека, и он в 1322 году передал ярлык на великое княжение Дмитрию Тверскому. Сам Юрий был вызван в Орду, но уехал к брату в Новгородскую землю. Сначала в Псков, а потом в Новгород, где был принят на княжение. Афанасий же ушёл в монахи.
  В 1325 году Юрий приехал в Орду добиваться ярлыка, но был убит там тверским князем Дмитрием Михайловичем в припадке гнева. Ярлык достался брату Дмитрия — Александру Михайловичу.
  Когда монголы завоевали Русь, князья не могли уже княжить без их согласия, а должны были ездить в Орду и получали от ханов ярлыки, или утверждение в княжеском достоинстве, если были им угодны. Это повлекло за собою важные изменения в русском политическом быте. Удельные князья и великий князь остались. Прежде они садились на престол сами собою, большею частью по началам родового старшинства; по крайней мере, оно служило предлогом. Но ханам были чужды родовые расчеты. Какое было им дело до того, который князь имеет лучшее право по народным понятиям? Для них тот был князь, кто им был угоднее, кто ревностно исполнял их волю, был верным слугой и исправно платил выход (дань). Это были личные качества, не всегда совпадавшие с родовыми преимуществами. Так является для прав князей на престол новое мерило, чуждое древней Руси; оно противопоставляется прежнему родовому и разрушает его. Одно не лучше другого. Зато исчезает старое, отжившее, которое мешало идти вперед.
  Этого мало: монгольское владычество усилило власть великого князя и тем воссоздало ясно видимый центр политического единства Руси. В северо-восточной её части, как прежде в юго-западной, и по тем же причинам, великокняжеское достоинство перед монгольской властью стало пустым титулом; оно не давало уже никакой власти над прочими князьями. Теперь великий князь – орган и орудие ханской воли. Он действует, распоряжается князьями во имя хана. Неповиновение ему – неповиновение ханской воле, за которым следовало лишение княжеского сана, самая смерть. К услугам великого князя, ханского слуги, – монгольские отряды против ослушников. Как ни странно, монголы разрушая удельную систему в самом её основании, с другой стороны, воссоздают политическое единство, словом, действуют в наших интересах, сами того не подозревая.
  Положительно воспользовались всеми выгодами монгольского ига даровитые, умные, смышлёные князья московские. Около века после наложения на нас монгольского ярма московскому князю, Ивану Даниловичу Калите, внуку Александра Невского, удалось добиться великокняжеского достоинства. Он был один из самых небогатых и несильных князей: только восемь городов ему принадлежало. Эта небольшая княжеская вотчина через столетие выросла в Московское государство.
  Брат Юрия, Иван Данилович Калита, действовал уже не столько оружием, сколько деньгами. Из его духовной, а отчасти из духовных его потомков известно, что он купил шестнадцать сёл у разных частных владельцев в окрестностях Владимира, Юрьева (Польского), Костромы и Ростова (Великого), а также волость Кистму. Из духовной грамоты внука его, Димитрия Ивановича Донского, следует, что Белоозеро, Углич и Галич были также куплены Калитой, хотя в действительное владение ими вступил только Дмитрий Донской. Куплены были не сами княжества, я ярлыки на них. Калита оставил своим сыновьям пять городов: Москву, Можайск, Коломну, Звенигород, Серпухов, 54 волости и 32 дворцовых села. Но в целом владения Калиты были даже меньше нынешней Московской области.
  Иван Калита был в полном смысле князь-вотчинник и смотрел на свои владения как на собственность. В нём вполне высказался этот новый тип власти, сменивший прежнюю. Озабоченный одною целью умножить свои вотчины и оставить большое наследство детям, Иван действовал очень искусно и пользовался всем, чем смог. Обязанность собирать ордынскую дань в это время лежала на великом князе владимирском. Это представило Ивану удобный случай обогатиться. Он накупил много волостей и городов на Руси, собрал большую казну и в завещании все свои имения разделил между женой и детьми. Когда он умер, несколько князей искали великокняжеского достоинства, всё еще на основании родового старшинства. Но в глазах ханов права Симеона, сына Ивана, были лучше, обоснованнее: его отец служил верой и правдой, сам он имел много денег и мог в Орде дарить больше, нежели его соперники. Лесть и золото доставили ему то, чего бы он никогда не добился другими путями.
  Таким образом, деятельность Ивана Калиты не даёт оснований говорить о каком-то собирании русских земель. Это просто был процесс увеличения своих владений одним из князей, что имело место во всех русских землях.
  Преемники Калиты продолжали накопительную политику. Его сын Симеон Иванович, по-прозвищу Гордый, бывший, также великим князем владимирским в 1340-1353 годах, прикупил к Москве ещё несколько сёл в округе великого княжения - в уездах Переяславском, Юрьевском, Костромском и в княжестве Галицком. Он впервые в некоторых документах именовался великим князем всея Руси. Брат Семёна Иван II Красный, ставший после смерти Симеона князем московским и великим князем владимирским, округлил свои владения, приобретя на левой стороне Оки путем мены с рязанскими князьями Новый Городок в устье Протвы (притока Оки), а также расположенные на этой реке Лужу, Верею и Боровск и некоторые другие места. Сын Ивана II Димитрий (Донской) ещё в самом начале своего княжения "взял волю" над князем Константином Васильковичем Ростовским, а князей Димитрия Галицкого и Ивана Федоровича Стародубского (на Клязьме) выгнал из их княжений. Его боярин Федор Андреевич отнял у смольнян Тов и Медынь (62 км от Калуги, 140 км от Москвы). Ещё до Куликовской битвы Димитрий купил Мещеру у её князей. Но эта покупка оспаривалась рязанским князем Олегом Ивановичем, державшим в зависимости от себя мещерских князей. После Куликовской битвы, в которой Олег не принимал участия, Димитрий ходил на Рязань и заставил Олега навсегда отказаться от своих притязаний на Мещеру. В 1382 году Димитрий утвердил за собой на Рязанской стороне Оки по договору с великим князем Рязанским Олегом Ивановичем Тулу (170 км от Москвы) и иные татарские места по соседству. В то время эти земли принадлежали вдове ордынского хана Узбека Тайдуле, которая получила их в качестве подарков от младшего сына и которой управляли её баскаки.
  Димитрий Донской первым признал великое княжение Владимирское с его округом (в состав которого входили тогда Переяславль, Юрьев и Кострома) наследственным достоянием московских князей и распорядился им в своем духовном завещании, передав старшему сыну Василию. Но это не было ещё санкционировано тогдашним верховным государем Руси - ордынским ханом. Нужная санкция, то есть ярлык, была получена сыном и преемником Димитрия — Василием I Дмитриевичем. После смерти отца он в сопровождении своих бояр отправился в Орду и вывез оттуда ярлык не только на великое княжение владимирское, но также и на Тарусу, Мещеру, а сверх того на Муром и Нижегородское княжество. Эти новые приобретения сделаны были, по всем данным, покупкой их, но не у владельцев, а у хана. По крайней мере, это известно относительно Нижегородского княжества. По сообщению Никоновской летописи, это княжество задолжало в Орду 3,5 тысячи рублей. Князь Василий внес эту недоимку и получил ярлык на Нижний Новгород (440 км от Москвы), Городец и Вятку (790 км от Москвы). Для ввода московского князя во владение хан Тохтамыш отправил своего посла в Нижний (и это после Куликовской битвы против Мамая и сожжения Москвы в 1382 году самим Тохтамышем). Князь Борис Константинович хотел было сначала сопротивляться, но бояре покинули его и объявили собравшемуся народу, что отныне Нижний принадлежит Москве. Попытка племянников Бориса и сыновей вернуть себе Нижний окончилась полной неудачей, и князья нижегородские должны были удовольствоваться мелкими владениями, которые им отвел московский князь, и перейти на положение служилых московских князей. В 1397 году Василий Дмитриевич отнял у Новгорода Великого Волок Ламский, Ржев и Вологду, но одновременная попытка его овладеть Заволочьем, или Двинской землей, кончилась неудачей. Василий продолжал приобретения отца и на юге в области Оки: здесь он достал Козельск и Любутск. Наступившая по смерти Василия Дмитриевича усобица в среде московских князей затормозила их собирательную деятельность. Но при всём том в это время был присоединен к составу Московских владений Заозерский удел Ярославского княжества и половина Ростова. После того как сын Василия I Дмитриевича Василий II Васильевич по прозвищу Тёмный, восторжествовал над своими противниками, он присоединил к своим владениям княжество Суздальское (при каких обстоятельствах - неизвестно), которое он и завещал старшему сыну Ивану. Он же купил у рязанских князей за рекой Окой Тешилов, Венев, Ростовец и другие места по реке Смедве и Осетру и на верхнем Дону, приобрел там же Елец (350 км от Москвы) и Елецкие места.
  При сыне Василия II Васильевича Иване III собирательная деятельность Москвы приняла грандиозные размеры. В 1463 году Иван купил отчину князей Ярославских? в 1474 году другую половину Ростова. Это были последние покупки Московского князя. Он стал настолько силён, что остальные земельные приобретения получил путём завоеваний.

***

  Из приведенных здесь данных о собирательной деятельности Москвы видно, что князья её с самого начала действовали двумя средствами - военными и финансовыми, войском и деньгами. Но каким образом они очутились в обладании этими средствами? Другими словами, откуда такие деньжищи?
  Здесь нет однозначного мнения. Разные теории на эту тему приведены в «Полном курсе лекций по русской истории» Сергея Фёдоровича Платонова: «Припомним обстоятельства политической жизни Суздальско-Владимирской Руси. Вся она была в обладании потомства Всеволода Большое Гнездо; его потомки образовали княжеские линии: в Твери Ярослав Ярославич – внук Всеволода, брат Александра Невского; в Суздале Андрей Ярославич – внук Всеволода; затем около 1279 года Андрей Александрович, сын Александра Невского; в Ростове Константин Всеволодович и в Москве - Даниил, сын Александра Невского, правнук Всеволода. Только земля Рязанская, политически и географически притянутая к совместной жизни с Суздальской Русью, находилась во владении не Мономаховичей [потомков 4-го сына Ярослава Мудрого Всеволода Ярославича], а младших Святославичей, потомков Святослава Ярославича [3-го сына Ярослава Мудрого]. Из этих княжеств сильнейшими в XIV веке становятся Тверское, Рязанское и Московское. В каждом из этих княжеств был свой «великий» князь и свои «удельные» князья [в состав великого княжества входили удельные, именно этим они и отличались]. Владимирское [великое] княжение существует без особой династии, его присоединяют [другие] великие князья к личным уделам. Последним из великих князей, княживших по старинному обычаю в самом Владимире, был Александр Невский; братья его – Ярослав Тверской и Василий Костромской, получив владимирское великое княжение, живут не во Владимире, а в своих уделах. Добиться владимирского княжения для князей теперь значит добиться материального обогащения и авторитета «великого» князя. Средства добыть великое княжение уже не нравственные, не только право старшинства как прежде, но и сила удельного князя, поэтому за обладание Владимиром происходит борьба только между сильными удельными князьями. И вот в 1304 году начинается борьба за великое княжение между тверскими и московскими князьями, – многолетняя кровавая распря, окончившаяся победой московского князя Ивана Калиты, утвердившегося в 1328 году с помощью Орды на великокняжеском престоле. С этих пор великое княжение не разлучалось с Москвой, а между тем за какие-нибудь тридцать лет до 1328 года Москва была ничтожным уделом: Даниил ещё не владел ни Можайском, ни Клином, ни Дмитровом, ни Коломной, и владел лишь ничтожным пространством между этими пунктами по течению Москвы-реки. Калита же в 1328 году владел только Москвой, Можайском, Звенигородом, Серпуховым и Переяславлем, то есть пространством меньше нынешней Московской губернии. Что же дало возможность Москве получить великое княжение и увеличиться, и каким путем шло это возвышение?».
  Далее Платонов приводит мнения разных историков о причинах возвышения Москвы: «На этот вопрос мы находим много ответов в исторической литературе. Карамзин, например, в пятом томе «Истории Государства Российского» упоминает и таланты московских князей, и содействие бояр и духовенства, и влияние татарского завоевания. Татарское иго, которое, по его мнению, начало «новый порядок вещей» в исторической жизни русского народа, изменило отношение князей к населению и отношение князей друг к другу, поставило князей в зависимость от хана и этим имело влияние на ход возвышения Московского княжества. Карамзин находит, что «Москва обязана своим величием ханам». Погодин [Михаил Петрович, профессор Московского университета в 1826-1844 годах], возражая Карамзину, поражается счастливыми совпадениями «случайностей», которые слагались всегда как раз в пользу возвышения и усиления Московского княжества. Блестящую характеристику усиления Московского княжества дает нам Соловьёв. В I и IV томах своей «Истории России» он не раз, говоря вообще о важном влиянии географических условий, отмечает выгодное положение Москвы – на дороге переселенцев с юга, на середине между Киевской землей – с одной стороны и Владимирской и Суздальской – с другой. По бассейну Москвы-реки переселенцы, идя с юга, оседали густыми массами и делали Московское княжество одним из самых населенных. Кроме переселенцев с юга, в Москву шли переселенцы из других областей Руси северной, вследствие отсутствия в Московском княжестве междоусобиц и бедствий от татар. Население приносило князю доход; давало ему большие средства; мы знаем, что московские князья употребляли эти большие денежные средства на покупку городов и выкуп из Орды пленных, которых и селили в Московском княжестве. Срединное положение Москвы-реки между Новгородом и востоком (Рязанью) имело также весьма важное значение. Если мы всмотримся в географическую карту, то увидим, что Москва-река сокращала водный путь между Новгородом и Окой, следовательно, Москва лежала на торговом пути Новгорода и Рязани. Срединное положение Москвы было важно и для церковного управления. Митрополиты переселились из Владимира в Москву, потому что считали необходимым находиться в центральном пункте между областями севера и юга Руси. Таким образом, главное условие возвышения Москвы, по мнению Соловьева, – это срединность её положения, дававшая политические, торговые и церковные преимущества. В разных местах своего труда Соловьев указывает и на другие условия, содействовавшие успеху Москвы, – личность князей, деятельность бояр, сочувствие общества и так далее, но в оценке разных фактов он кладет видимое различие, одно – первая причина усиления и возвышения Москвы, другое – благоприятные условия, помогавшие этому усилению. Костомаров, излагая ход возвышения, московского княжества, объясняет усиление Москвы главным образом помощью татар и даже самую идею самодержавия и единодержавия трактует, как заимствованную от татар. Бестужев-Рюмин [Константин Николаевич, действительный член Академии наук с 1890 года] находит, что положение князей, при зависимости великого княжения от хана, должно было развивать в князьях политическую ловкость и дипломатический такт, чтобы этим путём привлечь милость хана и захватить великокняжеский престол. Такой ловкостью и таким тактом обладали именно московские князья. Кроме того, усилению Москвы помогало духовенство, которому, при владении большими вотчинами, было выгодно отсутствие междоусобий в Московском княжестве, и сверх того полнота власти московского князя соответствовала их высоким представлениям об единодержавной власти государя, вынесенным из Византии. Далее деятельность бояр была направлена также на помощь московским государям. Что же касается до срединности положения Москвы, то Бестужев-Рюмин считает это причиной второстепенной. С оригинальным взглядом на этот вопрос выступает Забелин [Иван Егорович, член-корреспондент Академии наук с 1884 года]. Он главное условие возвышения Московского княжества видит в национальном сочувствии, вызванном хозяйственной деятельностью московских князей. Народ, отягченный и татарским погромом, и междоусобными распрями князей, естественно, относился сочувственно к московским князьям. Эклектическим характером отличается мнение Иловайского [Дмитрия Ивановича, автора пятитомной «Истории России» и учебника истории для гимназий, самого популярного в XIX веке: до 1917 года его пособие по русской истории для среднего возраста переиздавали 44 раза, для старшего – 36 раз, по всеобщей истории для среднего возраста – 35 раз и для старшего – 30 раз], который главной причиной роста Москвы, как политического центра, считает пробуждение народного инстинкта: народ, который чувствовал опасность от татар, должен был сплотиться. Кроме того, Иловайский находит следующие причины, способствовавшие усилению московского княжества: 1) географическое положение, дающее политические и торговые выгоды; 2) личность князей и их политику (князья самих татар сделали орудием для возвышения власти, что видно из борьбы между Тверью и Москвой; 3) определённая в пользу Москвы политика татар; 4) сочувствие боярства и духовенства; 5) правильность престолонаследия в Москве.
  Разбираясь в указанных мнениях, мы видим, что вопрос о причинах возвышения Московского княжества не развивается, и последнее по времени мнение не есть самое удовлетворительное. Мы должны различать те условия, которые были причиной того, что незначительное московское княжество могло бороться с сильным тверским княжеством, от тех, которые поддерживали московское княжество в том положении, на которое оно встало, благодаря первым, и помогли его усилению. В числе первых причин надо отметить: 1) географическое положение, давшее Московскому княжеству население и средства, 2) личные способности первых московских князей, их политическую ловкость и хозяйственность, умение пользоваться обстоятельствами, чего не имели тверские князья, несмотря на одинаковое выгодное положение Тверского княжества и Московского. К причинам, способствовавшим усилению княжества, надо отнести: 1) сочувствие духовенства, выраженное в перемене пребывания митрополии; 2) политическую близорукость татар, которые не могли своевременно заметить опасное для них усиление княжества; 3) отсутствие сильных врагов, так как Новгород не был силён, а в Твери происходили постоянно междоусобия князей; 4) сочувствие бояр и сочувствие населения».
  Историк Матвей Кузьмич Любавский (ректор МГУ в 1911-1917 годах) в «Лекциях по русской истории до конца XIV века» даёт иное объяснение успехов московских князей. Он приводит цитату из Соловьёва: «Москва лежала на дороге переселенцев с юга, на средине между Киевской землей, с одной стороны, и Владимирской и Суздальской - с другой. По бассейну Москвы-реки переселенцы, идя с юга, оседали густыми массами и делали Московское княжество одним из самых населенных. Кроме переселенцев с юга, в Москву шли переселенцы и из других областей северной Руси вследствие отсутствия в Московском княжестве междоусобиц и бедствий от татар». Далее он пишет, что такое же объяснение принимает в общем и Ключевский. И затем излагает свою теорию: «Нам представляется, что из этого объяснения можно принять только вторую его половину, и притом с некоторыми оговорками. Колонизационное движение с юга, как известно, шло наиболее усиленно во второй половине XII и первой половине XIII века. Между тем, за это время бассейн Москвы-реки по всем признакам не наполнялся населением. Сам город Москва, основанный Юрием Долгоруким в 1156 году, сделался стольным княжеским городом только в 1247 году. Москва досталась тогда третьему сыну Ярослава Всеволодовича, князя Переяславского и великого князя Владимирского [и великого князя Киевского в 1236-1238 и 1243-1246 годах], Михаилу Хоробриту, - ясное дело, что в составе Переяславского княжества она была в то время не первым городом (выше её были Переяславль, доставшийся старшему сыну Ярослава - Александру, и Суздаль с Нижним, доставшиеся второму сыну - Андрею). После гибели князя Михаила в сражении с литовцами, Москва на некоторое время перестала быть княжеской резиденцией, и только при великом князе Дмитрии Александровиче она стала уделом младшего его брата Даниила - ясное дело, что и в то время она не выдавалась ещё среди городов Суздальской области. Выше ее стояли Переяславль и Городец Волжский [в нынешней Нижегородской области], которыми владели старшие сыновья Александра Невского - Дмитрий и Андрей. Но прошло каких-нибудь сорок лет (Даниил стал Московским князем в 1283 году), и картина уже резко изменилась. Московское княжество, бывшее одним из последних, становится одним из первых. Его владетель Юрий Данилович оспаривает в орде у одного из сильнейших князей - Михаила Ярославича Тверского - великое княжение Владимирское. В 1327 году садится на великое княжение брат Юрия - Иван Калита, и с того времени с владимирского стола уже не сходят его преемники по Московскому княжеству. Владимир, первый город Суздальской земли, становится как бы придатком Москвы, и позднейший летописец под впечатлением этого факта пишет про Ивана Даниловича: «пришёл он от царя Азбяка (Узбека) из орды с пожалованием и с великой честью на великое княжение Владимирское, и сел на великом княжестве в Москве, а стол Владимир и иные многия княжества царь Азбяк [Узбек] дал ему к Москве». Ясное дело, что в конце XIII и начале XIV века произошло возвышение Москвы, её материальное усиление. Но в это время не было уже значительного, массового передвижения населения с юга, и если московское княжество наполнилось тем не менее народом, то откуда-нибудь с других сторон. Летопись совершенно определенно указывает, откуда могло прилить население в пределы Московского княжества.
  Во второй половине XIII и начале XIV века Суздальская Русь подверглась неоднократным вторжениям татарских полчищ. Особенно опустошительны были набеги татар во время междоусобий сыновей Александра Невского. В четвертый приход татары взяли и разорили 14 городов в Суздальской области. Множество жителей было взято в плен, а множество разбежалось по лесам. Страшные разорения постигали Суздальскую землю и позже, когда уже началось соперничество между Москвой и Тверью. Если вникнуть в подробности летописных сообщений, обнаруживается, что погромы постигали преимущественно области, лежавшие к северу и востоку от Москвы, то есть Поволжье от устья Шексны [река в Вологодской области, впадает в Волгу возле Рыбинска] и до устья Оки и бассейн реки Клязьмы. Это не случайное явление. В этих местностях в XIII веке сосредоточивалась большая часть населения Ростово-Суздальской земли. Здесь по летописям мы встречаем наибольшее количество городов и селений. Бассейн верхней Волги выше устья Шексны и бассейн Москвы-реки населены были гораздо слабее. Это видно и из распределения княжеств в Суздальской земле в XIII веке: большая часть княжеств находилась именно к северу и востоку от Москвы, каковые великое княжение Владимирское, Ростовское, Ярославское, Белозерское, Костромское, Галицкое [Галич расположен в нынешней Костромской области], Юрьевское, Переяславское, Суздальское, Городецкое; в западной части Суздальского края встречаем только два княжения - Московское и Тверское. Самые сильные князья в XIII веке выходили именно из восточных княжеств, каковы, например, Ярослав Всеволодович Переяславский, сын его Александр Невский и внуки - Димитрий Александрович Переяславский, Андрей Александрович Городецкий. Если так, то неудивительно, почему татары громили преимущественно бассейн Клязьмы и Поволжье: очевидно, здесь им была наибольшая пожива. В результате этих вторжений должно было произойти перемещение населения с востока Суздальской области на запад. Летопись отмечает отдельные эпизоды из этого передвижения. В 1292 году татары, приведённые Андреем, отправились между прочим на Тверь. Тверичи сначала сильно было перепугались, так как и князя их в то время не было в городе. Но вскоре они ободрились и целовали крест на том, чтобы биться всем сообща с татарами: «бе бо множество людий збеглося во Твери изо иных княжеств перед ратью». Благодаря отливу населения с востока Суздальской земли на запад и произошло возвышение княжеств Тверского и Московского в начале XIV века. Это возвышение констатируется тем, что князья Тверской и Московский в первой четверти XIV века получают ярлыки на великое княжение. Известно, что ханы в то время начали давать эти ярлыки тем князьям, которые были богаче других, могли больше заплатить им поминков [выплат]. Очевидно, следовательно, что в названных княжествах произошло сильное увеличение населения. Некоторое время происходило колебание, какому княжеству быть первым, Тверскому или Московскому. В конце концов взяло верх Московское княжество. Тверской князь Александр Михайлович в 1324 году не сумел сдержать народного возмущения в Твери против ханского посла Чолхана. Тверичи сожгли Чолхана с его свитой, а других татар перебили. В наказание за это Узбек послал огромное татарское войско на Тверь, к которому должны были присоединиться и русские князья. Татары страшно разорили Тверское княжество: Александр Михайлович бежал в Псков, а братья его Константин и Василий, по выражению летописи, «седоша во Твери в велицей нищете и убожестве, понеже вся земля Тверская пуста, и все быша лесы и пустыни непроходимыя». Досталось и другим землям - Новгородской, Суздальскому княжению; «точию съблюде и заступи Господь Бог князя Ивана Даниловича и его град Москву и всю его отчину от пленения и кровопролития татарского». От этого опустошения nверское княжество не могло долго оправиться, и самым многолюдным княжеством осталось Московское, которое и начало дело собирания Руси.
  Итак, скопление населения в Московском княжестве совершилось не столько благодаря его выгодному положению между Киевской Русью и Владимиро-Суздальской областью, сколько благодаря выгодному положению в отношении татарских набегов. Московское княжество наполнилось не колонистами с юга, а беженцами с Поволжья, Владимиро-Суздальской области и, вероятно, Рязанской, которые искали убежища в отдалённом и глухом Московском крае от татар. И позже совершался прилив населения в Московское княжество частью добровольный, частью невольный. В соседнем с Москвой княжестве Тверском по смерти Михаила Ярославича началась ожесточенная усобица между его сыновьями Константином и Василием с одной стороны и внуком. Всеволодом Александровичем Холмским с другой - из-за великого княжения. Население страшно пострадало от этих усобиц: «и была, - говорит летописец, - людям тверским большая тягость, и многие из них от такого нестроения разошлись». Куда? Скорее всего в соседнее Московское княжество, где не было такого нестроения, стоял внутренний мир и царило благоустройство, отмеченное современником, где, - по сообщению летописи, - великий князь Иван Данилович «тати истреби». В 1341 году московский князь по повелению хана Узбека вместе с другими князьями ходил опустошать Смоленскую землю, заложившуюся за великого князя Литовского Гедимина, и привёл к себе много плена. Внук Калиты Димитрий Донской неоднократно вмешивался в усобицы тверских князей и всякий раз, по сообщению летописи, выводил в свою землю множество людей со всем их богатством и скотом. Дальнейшее увеличение населения в Московском княжестве стояло уже в связи с примыслами его князей. Чем более расширялись эти примыслы, тем московские князья становились богаче и сильнее, тем больше приобретали средства к новым примыслам.
  Итак, по мнению Любавского, главной и основной причиной, обусловившей возвышение Москвы и её успехи по части собирания Великой Руси под властью её князей, было выгодное географическое положение в отношении татарских погромов и последовавшее вследствие этого скопление населения в её области. В XIII и XIV веках все княжества вокруг Москвы разорялись и опустошались татарами, и одна только Московская область оставалась не тронутой. Естественно, что Москва сделалась вследствие этого сильнее и богаче других княжеств и оказалась в состоянии делать на их счет присоединения силой или деньгами.
  К этой главной и основной причине примыкает целый ряд второстепенных, от неё производных. К таковым Любавский относит, в частности, содействие ханов Золотой орды. Несомненно, что сосредоточению Северо-Восточной Руси в руках Москвы много помогли ханы Золотой орды. Ханы отдавали Московским князьям целые княжества, владетели которых не в состоянии были платить исправно выход в Орду. Так поступили они, например, в отношении княжества Нижегородско-Суздальского при Василии Дмитриевиче. Весьма вероятно, что и сами князья, как, например, мещерские, ростовские и ярославские продавали свои княжества Москве потому, что видели невозможность выполнять свои обязанности в отношении хана и своевременной продажей княжеств хотели только предупредить отдачу их Москве из-под неволи и таким образом хоть что-нибудь спасти для себя от надвигающегося крушения. Ханы, как мы видели, охотно санкционировали все подобные приобретения московских князей. Всё это объясняется не чем иным, как богатством московских князей, которые могли больше и исправнее платить дань татарам, чем другие князья.
  В своей собирательной деятельности московские князья встречали поддержку в местном населении. Так было, например, в Нижнем Новгороде, где бояре покинули своего князя и увлекли за собой население, которое предалось Московскому князю. Но это содействие местного населения, очевидно, стоит в связи с той же главной и основной причиной, как и содействие хана: московский князь был богаче и сильнее местных князей и потому мог гарантировать населению больше безопасности от насилия татар и других врагов. Известно далее, что и сами князья в некоторых случаях отдавались со своими уделами-вотчинами на службу к московскому князю. Так было, например, на верхней Оке. Здешние князья чернигово-северского рода, потомки Михаила Черниговского, до поры до времени служили со своими вотчинами великому князю Литовскому, который по договорам с ними обязывался блюсти под ними их отчины и боронить их от всякого недруга. Но с усилением Москвы великий князь Литовский оказался уже не в состоянии выполнять этих договорных обязательств, и потому верховские князья (эти княжества располагались в верховьях Оки и возникли как делы Черниговского княжества) со своими вотчинами стали переходить на службу к более сильному Московскому князю. К этому присоединилось ещё и то, что в последней четверти XV столетия верховские князья стали терпеть религиозные притеснения со стороны иноверного литовского правительства, задавшегося мыслью привести своих православных подданных к унии с римской церковью. Это обстоятельство еще сильнее толкнуло верховских князей в политические объятия Москвы.
  Сделавшись крупным политическим телом, Москва естественно стала притягивать к себе соседние более мелкие тела однородной национальной консистенции. Далее, успехам Москвы много содействовала дружная работа московского боярства. Московская политика собирания не прекращалась и не ослабевала даже в те моменты, когда в Москве были юные или не отличавшиеся особыми способностями князья. Так было, например, в малолетство Димитрия Донского и его сына Василия. Приращения, и очень крупные, сделаны были Москвой именно в это время. Историки давно уже подметили тот факт, что при дворе московских князей образовался известный круг бояр, которые не отъезжали на сторону, тесно связали свои интересы с интересами московских князей и дружно работали с ними над общим делом собирания Руси. Этот круг бояр постоянно пополнялся пришельцами со стороны, которые приносили с собой новые силы и средства и не только нравственные, но и материальные. Некоторые из них, как, например, знаменитый киевский боярин Родион Несторович, пришедший на службу к Калите, привел с собой целый полк слуг в количестве 1700 человек. Но почему московские бояре так дружно жили и работали со своими князьями, почему к этим князьям льнули бояре со стороны? Очевидно, что в Московском княжестве боярам и слугам жилось лучше, чем в других княжествах, кормились они сытнее и лучше, чем где-либо. А этот факт объясняется не чем иным, как все той же основной причиной, о которой уже была речь, то есть многолюдством и сравнительным богатством княжества. Но сплотившись вокруг московских князей, радея и промышляя сообща с ними над увеличением их владений, московские бояре таким образом усиливали и распространяли действие вышеуказанной основной причины.
  То же самое справедливо и относительно высшего духовенства. Известно, что глава русской иерархии митрополит покинул свою резиденцию во Владимире и поселился под крылом богатого и могущественного Московского князя. Этот высший иерарх русской церкви принял ближе всего к сердцу интересы Московского княжества и стал радеть о нем не меньше бояр. Когда умирал сын Калиты Семен Иванович, он наказывал своим братьям жить за один, не слушаться лихих людей, которые станут их ссорить: «слушайте, - писал он им, - отца нашего владыки Алексея да старых бояр, которые отцу нашему и нам добра хотели». Митрополит Алексей стоял во главе московского правительства при Иване Ивановиче и его сыне Димитрии и своим советом и нравственным авторитетом сильно влиял на тогдашнюю московскую политику.
  Наконец, и сами личные свойства московских князей, которым историки отводят известное место при объяснении объединительных успехов Москвы, несомненно, стоят в связи с вышеуказанной основной причиной. Личные свойства людей развиваются и укрепляются в известной жизненной обстановке. Обстановка московских князей была именно такова, что она должна была возбуждать в них стяжательные аппетиты, скопидомство и страсть к приобретениям. Вследствие прилива населения в их княжество быстро и непрерывно росли их военные и финансовые средства. Между тем вокруг них все беднело и ослабевало. Чем дальше, тем всё больше и больше открывались московским князьям перспективы купить выгодно или отнять силой то или другое село, ту или другую волость и, наконец, целые княжества. В такой обстановке естественно должны были создаться князья-собиратели, направившие все свои усилия на приращения и на приобретения.
  Второй основной причиной, обусловившей успехи московских князей, Любавский считает слабое противодействие Москве со стороны других княжеств. Эта причина лежала в той политической среде, в которой пришлось развивать московским князьям свою собирательную деятельность. Дело в том, что Великая Русь в XIII-XV веках достигла крайней степени политического разделения и раздробления. Политика московских князей не встречала дружного отпора и сопротивления со стороны других князей. Порознь выступали против Москвы и тверские князья, и нижегородско-суздальские, и рязанские. Но один на один они были бессильны против Москвы, а соединиться оказались не в состоянии. Удельная особенность и преобладание хозяйственных интересов совершенно отдалили большинство князей от общерусских политических интересов. Князья замкнулись в своих кельях-княжествах, каждый думал только о себе и знать не хотел о других, жил будничными заботами дня, мало думал о будущем и не предугадывал последствий совершавшихся вокруг него событий. При таких обстоятельствах Москва легко могла захватывать одно княжество за другим, не возбуждая дружного противодействия. Сами размеры княжеств облегчали собирательную деятельность Москвы, Вследствие размножения некоторых ветвей княжеского рода отдельные земли распались на множество уделов. Все эти мелкие княжества не могли противостоять захватам со стороны Москвы и даже, как мы видели, сами шли в её объятия».
  Таким образом, существует множество теорий, объясняющих возвышение Москвы. Но они имеют вероятностный характер, поскольку все утверждения строятся по принципу: возможно, на позиции Москвы сказалось это или другое обстоятельство. Историк Александр Александрович Зимин (1920-1980, профессор Московского государственного историко-архивного института), анализируя разные высказанные причины становления Москвы как центра Русского государства, многие из них признаёт несущественными («Витязь на распутье. Феодальная война в России XV века»): «Задумчивая фигура витязя на распутье, который не знает, какую судьбу себе избрать, удивительно точно передает состояние Руси накануне «великой замятии» [в Московском княжестве] второй четверти XV в. Это уже потом панегиристы разных родов внушили читателям, что все было ясно и предопределено. «Москве самим Богом было предназначено стать «третьим Римом»»,— говорили одни. «Москва стала основой собирания Руси в силу целого ряда объективных, благоприятных для нее причин», — поучающе разъясняли другие».
  Что касается Божьего промысла, это Зимин не обсуждает: хочешь верь, хочешь нет. Он анализирует так называемые «объективные, благоприятные» причины и пишет: «При ближайшем рассмотрении все их доводы оказываются презумпциями, частично заимствованными из общих исторических теорий, выработанных на совсем ином (как правило, западноевропейском) материале. Главная из них заключается в том, что создание прочного политического объединения земель должно было произойти вследствие определённых экономических предпосылок — например в результате роста торговых связей. Указывалось ещё на благоприятное географическое положение Москвы, и, наконец, отмечалась роль московских князей в общенациональной борьбе с татарами. Эти два объяснения не соответствуют действительности. Никаких «удобных» путей в районе Москвы не существовало. Маленькая речушка Москва была всего-навсего внучкой-золушкой мощной Волги. Поэтому города по Волге (Галич, Ярославль, Кострома, Нижний Новгород) имели гораздо более удобное географическое (и торговое) положение».
  Зимин отмечает, что в Московском княжестве было мало хлебородной земли, слабо развиты всякие промыслы, не было таких больших промысловых статей, какие были в других княжествах,— соляных источников, рыбных рек и озер, бортных угодий. Транзитная торговля (о роли которой писал Ключевский) едва ли могла захватить широкие массы местного населения, тем более что начала и концы путей, по которым она велась, не находились в руках московских князей. Москва как торговый пункт не обладала преимуществами в сравнении с такими городами, как Нижний Новгород или Тверь.
  В районах, прилегающих непосредственно к Москве, не было никаких богатств — ни ископаемых, ни соляных колодезей, ни дремучих лесов. В результате хищнического истребления строевой лес в Подмосковье, главным образом сосна и ель, уже в первой половине XVI века стал редкостью. Дорогостоящий пушной зверь был выбит. Только на юго-востоке Подмосковья сохранилась менее ценная белка.
  Наиболее значительные места ловли рыбы располагались по крупным рекам, особенно по Волге, Шексне, Мологе, Двине, а также на озерах — Белоозере, Переславском, Ростовском, Галицком и др. Разве только бортные угодья получили распространение и в Московском крае. Но мёд, собиравшийся здесь, шёл не на вывоз, а на изготовление напитков.
  Воевать без вооружения, замечает Зимин, нельзя. Меч, кольчуга, щит, шелом, копьё и сабля — это прежде всего железо. В Северо-Восточной Руси было три более или менее значительных места, богатых запасами болотной руды. Это — Серпухов, Белоозеро и Устюжна Железопольская. Спасибо, что белозерский князь Михаил Андреевич и серпуховской князь Василий Ярославич принадлежали к числу союзников Василия II. Ведь запасов железной руды в пределах самого Московского княжества не было.
  Земледелие, указывает Зимин, было крайне убогим: «пашут, и бороздят землю деревом без применения железа, и боронят, таща лошадьми по посеву древесные ветви. Из-за сильных и долгих морозов там редко вызревают нивы, и поэтому, сжав и скосив урожай, они в избах досушивают его, выдерживают до зрелости и молотят». Бояре к сельскому хозяйству не были приучены: «все эти Минины, Бутурлины и прочие дети боярские не вели в своих владениях никакого земледельческого хозяйства: вся их деятельность выражалась в эксплуатации природных богатств самыми примитивными способами — в бортном пчеловодстве, ловле рыбы и охоте на зверя и птицу».
  Зимин не видел Москву в качестве этнографического центра Великороссии или как центр сложения русской народности, полагая, что этногенетический процесс нельзя локализовать в одном городе с округой. Он происходил на всей территории Северо-Восточной Руси, и роль в этом процессе, скажем, Твери, Галича, Новгорода была равно значительной.
  Москва, также, не была и тем единственным райским уголком для тех, кто желал скрыться от ордынских набегов, приводивших к запустению целых районов страны (таких, как Рязань). Место было небезопасное: татары не раз подходили к Москве, Владимиру, Коломне и запросто «перелезали» через Оку. Гораздо спокойнее чувствовали себя жители более западных (Тверь) или северных (Новгород) земель. Зимин писал, что Москва не стала и средоточием сил национального сопротивления татарам, несмотря на гром Куликовской победы.
  Традиционное представление об исконной «прогрессивности» борьбы Василия II с соперниками — галицкими князьями не находит подтверждения в источниках. Отец Ивана III не был борцом и против феодальной раздробленности, и за освобождение от ордынского ига. Напротив, в столкновениях с Юрием Дмитриевичем, а затем и с Дмитрием Шемякой Василий Васильевич не раз опирался на помощь хана, сперва правившего Ордой, а затем обосновавшегося на Средней Волге, и даже содействовал образованию там вассального Касимовского царства. Подобных проордынских тенденций у соперников Василия II не обнаруживается. Его соперник по московскому престолу Юрий Дмитриевич был выдающимся полководцем, заходившим «далече» в «татарские земли». В споре из-за великокняжеского престола он ссылался на завещание своего отца, Дмитрия Донского, а не на «царево жалование», как его противник.
  Зимин считал, что географическое положение Москвы не может считаться причиной политического объединения русских земель. Но почему всё-таки это объединение совершилось, и именно в XV веке, когда, в конце средних веков, складывались и многие другие централизованные государства? Зимин отмечал, что господствовавшее прежде в советской историографии представление о «росте торговых связей» как главной предпосылке объединения основывается на презумпциях, заимствованных из истории Западной Европы. Но если объединение Руси не было следствием развития городов и союза с ними московского великого князя, то каковы же были его подлинные причины?
  Обычная ссылка при решении этого вопроса на необходимость защиты от внешней опасности едва ли может считаться исчерпывающим объяснением объединения. Ведь угрожавшая Руси до XV века внешняя опасность была не меньшей, чем в этом веке; почему же объединение не произошло раньше? Любая попытка, объяснить, почему «Витязь» избрал на распутье именно данный путь, пишет Зимин, требует сравнения этого пути с путём других стран, иначе говоря, сравнительно-исторического исследования.
  Перебирая разные причины возвышения Москвы, одну из самых важных можно назвать определённо — церковь, которая имела в русских делах ведущую роль и с определённого момента времени однозначно стала поддерживать Москву. Митрополиты являлись носителями идеи объединения Руси и весь свой авторитет направляли на поддержку политики московских князей.
  Примером является Митрополит Алексий. Он был связан личными отношениями с несколькими московскими князьями и имел необычайно высокий авторитет в Орде. Крёстным отцом Алексия, родившегося в семье боярина Фёдора Бяконта, был княжич Иван Данилович — будущий Иван Калита. До сорока лет Алексий вёл монашескую жизнь, а затем по инициативе сына Ивана Калиты великого князя Симеона Гордого был назначен наместником престарелого митрополита Феогноста. Согласно духовной грамоте князя Симеона Алексий был назначен духовником княжичей Ивана и Андрея. В 1354 году Алексий утверждён был Константинополем в качестве митрополита Киевского и Всея Руси. Грамотой патриарха Владимир был утверждён в качестве местопребывания русских митрополитов с сохранением за ними престола в Киеве, но резиденцией в Москве. А там, где митрополит, там и центр всей русской духовной жизни. Таким образом, с 1354 года Москва становится религиозным центром Руси, и это была заслуга Алексия. После смерти Симеона Гордого князем Московским и великим князем Владимирским стал его брат Иван Иванович Красный, который получил ярлык от хана Джанибека в 1353 году. Период правления Ивана Красного был периодом относительного ослабления Москвы и усиления его соседей и противников. Митрополит Алексий был арестован в 1358 году по приказу великого князя Литовского Ольгерда и пробыл в плену до 1360 года, пока не сбежал. Иван Красный умер в 1359 году. Своим преемником он назначил 9-летнего сына Дмитрия Ивановича, будущего Дмитрия Донского, а опекать его попросил митрополита Алексия, который стал фактическим руководителем московского правительства. Своим авторитетом Алексий добился предоставления ярлыка на великое княжество Владимирское для Дмитрия, который потом завещал его своему сыну. Таким образом, главный княжеский титул Северо-Восточной Руси — великий князь Владимирский, начиная с Ивана Калиты, всегда оставался за московскими князьями, за исключением некоторых коротких временных интервалов, и в конце-концов стал их наследственным титулом. И решающая роль в этом принадлежит Алексию.
  Историк Гумилёв отмечает одну крайне важную особенность политики московских князей («От Руси к России»). Начиная с Ивана Калиты применялся новый принцип строительстве государства — принцип этнической терпимости. В отличие от Литвы, где во всё большей степени предпочтение отдавалось католикам, особенно со второй половины XIV века, и в отличие от Орды, где после прихода к власти Узбека стали преобладать мусульмане, в Москве подбор служивых людей осуществлялся исключительно по деловым качествам. Калита и его наследники принимали на службу и татар (христиан и язычников, бежавших из Орды после победы ислама и не желавших поступаться религиозными убеждениями), и православных литовцев, покидавших Литву из-за нестерпимого католического давления. Силой, связующей всех прибывавших в Москву, было добровольное крещение. Таким образом, отмечает Гумилёв, исподволь во всей Северо-Восточной Руси восторжествовало православие.
 
  Митрополит, хотя и назывался Киевским, уже при Иване Калите постоянным местом жительства выбрал Москву. А где митрополит, там и центр религиозной жизни. Предстоятель из всех князей был наиболее близок к московскому князю. Естественно, митрополиты были сторонниками объединения всех русских земель, и когда такие же устремления они увидели у московских князей, они активно стали их поддерживать. Поэтому Московское княжество действовало в тесной связи с Русской Церковью, объединённые одной целью собирания русских земель в централизованное государство. Но то, что митрополиты стали жить не во Владимире или Твери, а сделали выбор на довольно заштатной Москве, исключительная заслуга Ивана Калиты и его наследников, которые не из корыстных целей, а в силу своего характера и душевных убеждений создали в Москве атмосферу, наилучшим образом подходящей для руководителя православной веры.
  Что касается личных качеств самих московских князей, то они «умели подольститься к ханам (Иван Даниилович), прикинуться их вернейшими слугами и так искусно вели дела, что ханы им поверили, предоставили старшинство над всеми прочими и сделали их главными сборщиками податей. Князья московские умели с необыкновенным искусством воспользоваться этим положением: ордынские подати употребляли на подкупы в Орде и на покупку себе владений; клеветали на своих соперников ханам как на мятежников, выпрашивали себе, для их усмирения, татарскую помощь и стали мало-помалу всесильны в России. Окрепнувши, они сняли маску, заговорили другим языком с Ордой и к концу XV века окончательно сбросили иго Орды» (Кавелин «Краткий взгляд на русскую историю»)
  Таким образом, в поисках ответа на вопрос, почему Москва стала первым среди русских княжеств, мы не видим неизбежной закономерности: это произошло в результате стечения многих обстоятельств, в том числе и чисто случайных. Но все эти обстоятельства привели именно к тому характеру русского государства, которое мы имеем сейчас: с самой большой территорией, с одной из двух самых сильных армий, и вечной борьбой за независимость с постоянно возникающими врагами.  

Тоскливый взгляд Чаадаева на русскую историю


  В конце 20-х годов XIX века русский аристократ Пётр Яковлевич Чаадаев (1794-1856) потряс российское общество своими взглядами на русскую историю. Он считал, что, во-первых, мы сделали ошибку, выбрав православие, а не католичество. Во-вторых, он выразил своё непонимание, для чего вообще Россия существует.
  Свои идеи Чаадаев изложил в восьми «Философских письмах», написанных по-французски Екатерине Пановой в 1829-31 годах. Только одно из них, первое, в переводе на русский язык было напечатано в журнале либерального направления «Телескоп». Чаадаев положил начало западничеству. Его статья стала вызовом для славянофилов, позволило славянофильской партии идейно определиться, организоваться – соответствующим ответом стала и организация русских западников. Девятнадцатый век характеризовался спорами между славянофилами и западниками, которые начались в 30-40-е годы XIX века и продолжаются по сию пору, хотя уже нет ни тех западников, ни вообще никаких славянофилов. А если споры идут, значит однозначного решения проблемы так и не найдено. А ведь с тех времён прошло 190 лет.
  Взгляды Чаадаева во многом определялись его психологией. Будучи культурно рафинированным, он не мог примирится с тем, что обречён жить в некультурном обществе, в деспотическом государстве, которое держит в тисках тёмный народ, не просвещая его. Как бы отвечая на злободневный ныне вопрос: Россия — это Европа, или что-то своё особенное, Чаадаев писал: «Дело в том, что мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. Мы стоим как бы вне времени». Сейчас бы мы сказали, что напротив: в России перемешались традиции Запада с традициями Востока (особенно, если под Востоком подразумевать греческую Византию в противовес варварским государствам бывшей латинской Западной Римской империи) и она стала единственным евразийским государством (часть Турции расположена в Европе, но это — типично азиатское, восточное государство).
  Наша история представлялась Чаадаеву в мрачном виде: «Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие [это он о православии], далее иноземное владычество, жестокое и унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, – вот печальная история нашей юности. Поры бьющей через край деятельности, кипучей игры нравственных сил народа – ничего подобного у нас не было. Эпоха нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была наполнена тусклым и мрачным существованием без силы, без энергии, одушевляемом только злодеяниями и смягчаемом только рабством. Никаких чарующих воспоминаний, никаких пленительных образов в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые века, все занятые нами пространства, и Вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы властно говорил о прошедшем и рисовал его живо и картинно». Однако, надо сказать, что после «иноземного владычества» Россия быстро сформировалась как сильное государство. Вот, что писал Маркс о временах Ивана III: «Изумлённая Европа, в начале царствования Ивана III едва замечавшая существование Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была поражена внезапным появлением на её восточных границах огромного государства, и сам султан Баязет, перед которым трепетала Европа, впервые услышал высокомерные речи московита» («Секретная дипломатия XVIII века»).
  Бурная жизнь Европы во многом определялась бесконечными войнами между князьями и королями, её сотрясали опустошительные религиозные конфликты. В это время русские постепенно освоили бесконечные пространства, дошли до берега Тихого океана, переплыли его и основали свои поселения в Америке. Разве ленивые, лишенные романтики и сильного характера люди смогли бы это сделать? Не знал Чаадаев своего народа, поскольку был ограничен дворянским кругом. Не знал и истории русского народа. Да и откуда он мог знать, когда эта история не была ещё написана. Карамзин только начал эту работу, а монументальные полотна русской жизни во всём её развитии Ключевского и Соловьёва были впереди. С грустью писал Чаадаев о России: «Всем нам не хватает какой-то устойчивости, какой-то последовательности в уме, какой-то логики. Силлогизм [рассуждение мысли, состоящее из трёх простых высказываний: двух посылок и одного заключения] Запада нам незнаком. В лучших головах наших есть нечто, ещё худшее, чем легковесность. Лучшие идеи, лишенные связи и последовательности, как бесплодные заблуждения парализуются в нашем мозгу. В природе человека теряться, когда он не находит способа связаться с тем, что было до него и что будет после него; он тогда утрачивает всякую твердость, всякую уверенность; не руководимый ощущением непрерывной длительности, он чувствует себя заблудившимся в мире. Такие растерянные существа встречаются во всех странах; у нас это общее свойство... В наших головах нет решительно ничего общего, всё там обособлено и всё там шатко и неполно. Я нахожу даже, что в нашем взгляде есть что-то до странности неопределенное, холодное, неуверенное, напоминающее отличие народов, стоящих на самых низших ступенях социальной лестницы. В чужих краях, особенно на Юге, где люди так одушевлены и выразительны, я столько раз сравнивал лица своих земляков с лицами местных жителей и бывал поражен этой немотой наших лиц».
  Чаадаев понимал проблемы России, но не видел способа их решения. Поэтому, считал он, раз мы не пошли единственно верным путём, которым шли европейские страны, то будущее наше неясно. Но, следует признать, недостатки российского общества он различал отчётливо. Чаадаев верно отмечал нашу склонность не разрабатывать свои идеи, а заимствовать чужие: «У нас совсем нет внутреннего развития, естественного прогресса; прежние идеи выметаются новыми, потому, что последние не происходят из первых, а появляются у нас неизвестно откуда. Мы воспринимаем только совершенно готовые идеи, поэтому те неизгладимые следы, которые отлагаются в умах последовательным развитием мысли и создают умственную силу, не бороздят наших сознаний». Действительно, в 1917 году мы пытались перенести на русскую почву социалистические принципы, разработанные для Европы, в 1991 году — была попытка перетащить в российскую политическую жизнь либеральные, опять-таки западные идеи. Нынешние поклонники Запада в России преследуют именно такую идеологию: мы сами ничего не можем, нужно брать помощь со стороны, приглашать оттуда учителей и руководителей.
  Чаадаев полагал, что у России есть одно достижение — огромная территория: «А между тем, раскинувшись между двух великих делений мира, между Востоком и Западом, опираясь одним локтем на Китай, другим на Германию, мы должны бы были сочетать в себе два великих начала духовной природы – воображение и разум, и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара». Но как мы могли опираться на Китай, который был в те времена глубоко отсталой страной? Сама по себе наша огромная территория и евразийский, то есть не чисто европейский характер русского народа, в определённой степени были причиной отделения от Европы, на что много лет спустя после Чаадаева обращал внимание Бердяев: «Противоречивость и сложность русской души, может быть, связана с тем, что в России сталкиваются и приходят во взаимодействие два потока мировой истории — Восток и Запад. Русский народ есть не чисто европейский и не чисто азиатский народ, Россия есть целая часть света, огромный Востоко-Запад, она соединяет два мира. И всегда в русской душе боролись два начала, восточное и западное» («Русская идея»). Но под Востоком нужно понимать не только Китай и Японию, но и исламский Восток, поскольку в состав Российской империи входили населённые мусульманами Татарстан, Кавказ, Крым, Средняя Азия, а граничила Россия с Турцией и Ираном. Соприкосновение одновременно и с Востоком и с Европой влияло на русский характер, но не приносило России какой-либо пользы. Наше расположение в Европе и в Азии ничего нам не давало, разве что в начале ХХ века помимо войн в Европе мы начали воевать и в Азии - с Японией. И только сейчас появились мощные экономических образования: Европейский союз на одной нашей границе и Китай с Японией на другой. Расположенная между ними Россия неизбежно становится крупнейшей евразийской империей, впитывающей в себя столь разные культуры запада и востока.
  Западничество Чаадаева возникло из тоски и безысходности тогдашней вялой интеллектуальной жизни, которая резко контрастировала с бурным развитием идей в Европе. Возможно, это справедливо и для наших дней: всегда будет тяга к заимствованию идеологии с Запада, если мы не создадим свою. С другой стороны, как бы мы не относились к советской власти, но это был духовный и интеллектуальный подъём, и Россия была идейным лидером мира. А потом мы выдохлись, и вместо построения нового общества Коммунистическая партия выдвинула лозунг «о всемерном удовлетворении постоянно растущих потребностей советских людей», другими словами, главное — материальные потребности, а капитализм в этой части реально давал гораздо больше, чем социализм, поэтому поражение социалистической советской власти стало делом времени.
  Русское самосознание началось формироваться во второй половине XVIII века, а основной процесс пошёл в XIX веке. Но почему же не раньше, как это имело место в Европе? В России много загадок, и это одна из них. Европа свою государственность строила на основе римского права, полученного в наследство. Русь же при Ярославе Мудром управлялась на основе своего законодательства - «Русской правды». А самостоятельное создание свода государственных законов — показатель высокого уровня развития общества. На Руси существовала великолепная Суздальско - Владимирская архитектурная традиция, летописные произведения могли состязаться и с Гомером. Русь была передовым государством Европы. А потом всё как корова языком слизала. Ну пусть давило монгольское иго, но ведь в 1480 году от него избавились. Почему же потом не началось возрождение? Никто точно не знает, есть только версии. Сонная жизнь тянулась до прихода восшествия на престол Петра, при нём началось развитие, перенимание всего передового из Европы. Но, видно, мы так сильно засиделись в Московском царстве, что понадобилось сто лет, прежде чем в России началось то, что является её естественным состоянием: движение вперёд и прежде всего в сознании.
  Карамзин не просто так начал составлять свою «Историю». До этого он путешествовал по Европе (как раз во время французской революции), встречался в Калининграде (тогда называвшимся Кёнигсбергом) с Иммануилом Кантом. Путешественник посещал библиотеки, музеи, университеты, знакомился с сокровищами живописи, ваяния, архитектуры, с последним словом науки и искусства, беседовал с европейскими учёными. На этом пиру европейского разума и возник замысел создания курса отечественной истории. Карамзин не был западником, но, несомненно, он был по-европейски мыслящим человеком. И русскую историю он писал как европеец.
  Чаадаев пиcал о исторических шансах приобщится к западной цивилизации при Петре Великом и Александре I и с грустью констатировал, что шанс был упущен. В то же время, он верил в более яркое будущее России: «Мы жили и сейчас ещё живем для того, чтобы преподать какой-то великий урок отдалённым потомкам, которые поймут его; пока, что бы там ни говорили, мы составляем пробел в интеллектуальном порядке». Чаадаев высказал мысль, которую можно считать основной для русского самосознания: он говорил о потенциальности и непроявленности русского самосознания. Как писал Бердяев: «Именно на этой потенциальности и отсталости русского народа весь девятнадцатый век будет основывать надежду на то, что русский народ призван решить вопросы, которые трудно разрешить Западу вследствие его отягощённости прошлым, - например, вопрос социальный». При советской власти социальный вопрос действительно был решён, но его решение сопровождалось таким количеством глупостей и зверств, что, в итоге, Россия свернула с социалистического пути, вернувшись вновь к капитализму. Однако, задача построения справедливого общества до сих пор не решена ни в одной стране. На Западе интерес к этой теме угас. Совсем другая ситуация в России, где эта проблема обсуждается столь же активно, как и в XIX-XX веках. Мы не решили главную проблему — и пока не знаем, как её решать — о которой писал в конце XIX века Ключевский в «Русской истории»: «Вековыми усилиями и жертвами Россия образовала государство, подобного которому по составу, размерам и мировому положению не видим со времени падения Римской империи. Но народ, создавший это государство, по своим духовным и материальным средствам ещё не стоит в первом ряду среди других европейских народов. По неблагоприятным историческим условиям его внутренний рост не шёл в уровень с его международным положением, даже по временам задерживался этим положением. Мы ещё не начинали жить в полную меру своих народных сил, чувствуемых, но ещё не вполне развернувшихся, не можем соперничать с другими ни в научной, ни в общественно-политической, ни во многих других областях. Достигнутый уровень народных сил, накопленный запас народных средств - это плоды многовекового труда наших предков, результаты того, что они успели сделать. Нам нужно знать, чего они не успели сделать; их недоимки - наши задачи»
  Мы освоили огромную территорию, в которой проживают десятки народов, создали мощное государство. По-видимому, особенность русского развития в том, что оно идёт небыстро и по этапам. Первый этап — государственное построение, он выполнен; второй — интеллектуальный рост. Россия научилась абсорбировать и перерабатывать всё передовое с Запада, а теперь и с Востока. Но мы ещё плохо умеем создавать и своё собственное. Очевидно, что это — главная наша задача, которую Россия пытается решить уже третье столетие. История доказывает, что нам полностью не подходит ни западная, ни восточная модели общественного устройства. Следовательно, нужно создавать свою.
  Является ли Россия отдельной цивилизацией? Европа таковой является. Но вот, что пишет Чаадаев о западных народах: «Народы Европы имеют общее лицо, семейное сходство. Несмотря на их разделение на ветви латинскую и тевтонскую, на южан и северян, существует общая связь, соединяющая их всех в одно целое, явная для всякого, кто углубится в их общую историю. Вы знаете, что еще сравнительно недавно вся Европа носила название Христианского мира и слово это значилось в публичном праве. Помимо общего всем характера, каждый из народов этих имеет свой особый характер, но все это только история и традиция. Они составляют идейное наследие этих народов. А каждый отдельный человек обладает своей долей общего наследства, без труда, без напряжения подбирает в жизни рассеянные в обществе знания и пользуется ими». Заменим здесь «народы Европы» на «народы России», «ветви латинскую и тевтонскую» на «ветви славянскую и тюркскую», и уберём фразу про христианский мир и мы получим определение России: «Народы России имеют общее лицо, семейное сходство. Несмотря на их разделение на ветви славянскую и тюркскую, на южан и северян, существует общая связь, соединяющая их всех в одно целое, явная для всякого, кто углубится в их общую историю. Помимо общего всем характера, каждый из народов этих имеет свой особый характер, но все это только история и традиция. Они составляют идейное наследие этих народов. А каждый отдельный человек обладает своей долей общего наследства, без труда, без напряжения подбирает в жизни рассеянные в обществе знания и пользуется ими». Описание, справедливое для Европы, в той же мере подходит и для России.
  Определяя особенность западной идеологии, Чаадаев писал: «Проведите параллель с тем, что делается у нас, и судите сами, какие элементарные идеи мы можем почерпнуть в повседневном обиходе, чтобы ими так или иначе воспользоваться для руководства в жизни? И заметьте, что речь идет здесь не об учёности, не о чтении, не о чём-то литературном или научном, а просто о соприкосновении сознаний, о мыслях, которые охватывают ребёнка в колыбели, окружают его среди игр, которые нашептывает, лаская, его мать, о тех, которые в форме различных чувств проникают до мозга его костей вместе с воздухом, которым он дышит, и которые образуют его нравственную природу ранее выхода в свет и появления в обществе. Хотите знать, что это за мысли? Это мысли о долге, справедливости, праве, порядке. Они происходят от тех самых событий, которые создали там общество, они образуют составные элементы социального мира тех стран. Вот она, атмосфера Запада, это нечто большее, чем история или психология, это физиология европейского человека. А что вы видите у нас?». А видим мы вот, что. Мысли о долге, справедливости, праве, порядке — это базисные понятия современного российского общества. Но более того. Мы, вероятно, погорячились, отбрасывая достижения социализма. Справедливости там было уж точно поболее, чем в западных государствах. Социальное неравенство во всех капиталистических странах постоянно увеличивается и ещё неизвестно, чем это кончится. При советской власти была справедливость и порядок, но не было права. Так вот эту проблему и нужно было решать, а не отбрасывать весь социалистический строй.
  Все проблемы российской жизни, которые так угнетали Чаадаева, были проблемами его времени. Он грустно вопрошал: «Где наши мудрецы, где наши мыслители?». Да, не видел он их вокруг себя, но был Пушкин, а впереди были Герцен, Белинский, Гоголь, Толстой, Достоевский, Бердяев, Леонтьев, Ильин, а ведь это далеко не полный список талантливых русских мыслителей. У Чаадаева была характерная почти для всех русских людей некоторая идеализация Запада. Странно выглядит сравнение европейских стран с Царством Божьим, а он ведь так думал: «И поэтому, невзирая на все незаконченное, порочное и преступное в европейском обществе, как оно сейчас сложилось, всё же царство Божие в известном смысле в нем действительно осуществлено, потому, что общество это содержит в себе начало бесконечного прогресса и обладает в зародыше и в элементах всем необходимым для его окончательного водворения в будущем на земле». И это о капитализме с его жестокой эксплуатацией собственного населения и колониальными захватами.
  Взгляды Чаадаева оказались столь необычными и свежими в ту эпоху интеллектуального застоя, что правительство не придумало ничего лучше, как объявить его сумасшедшим, правда, ненадолго, на несколько месяцев, до времени, пока скандал утихнет, но запретило ему впредь печатать свои труды. Сам Чаадаев был потрясён такой реакцией и 1836 году написал как бы пояснение и дополнение к своим опубликованным письмам. Эти записки получили наименование «Апология сумасшедшего». Поскольку он не любил царское правительство, то обосновывает своё стремление к космополитизму (идеологии мирового гражданства, ставящей интересы всего человечества в целом выше интересов отдельной нации или государства и рассматривающая человека как свободного индивида в рамках Земли). Чаадаев начинает с того, что «есть разные способы любить свое отечество; например, самоед, любящий свои родные снега, которые сделали его близоруким, закоптелую юрту, где он, скорчившись, проводит половину своей жизни, и прогорклый олений жир, заражающий вокруг него воздух зловонием, любит свою страну, конечно, иначе, нежели английский гражданин, гордый учреждениями и высокой цивилизацией своего славного острова; и без сомнения, было бы прискорбно для нас, если бы нам всё ещё приходилось любить места, где мы родились, на манер самоедов». То есть, не всякое отечество достойно любви. Поэтому Чаадаев предлагает заменит любовь к отечеству на любовь более высокого порядка — любовь к истине, которая к отечеству не привязана: «Прекрасная вещь – любовь к отечеству, но есть ещё нечто более прекрасное – это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к божеству. Не через родину, а через истину ведет путь на небо». Если здесь под истиной подразумевать западную систему ценностей, то получим современную оду глобализму.
  Хотя на Западе интенсивно развивалась идея демократии, то есть народовластия, Чаадаев призывает идти только за Богом избранными вождями, другими словами, его идеал - авторитарный стиль правления: «Я всегда думал, что род человеческий должен следовать только за своими естественными вождями, помазанниками бога, что он может подвигаться вперед по пути своего истинного прогресса только под руководством тех, кто тем или другим образом получил от самого неба назначение и силу вести его». А как же народ, по мнению некоторых, носитель истины? Не верил Чаадаев, что мнение толпы всегда разумно и полагал: «что общее мнение отнюдь не тождественно с безусловным разумом... что инстинкты масс бесконечно более страстны, более узки и эгоистичны, чем инстинкты отдельного человека; что так называемый здравый смысл народа вовсе не есть здравый смысл; что не в людской толпе рождается истина; что её нельзя выразить числом [то есть голосованием]; наконец, что во всём своем могуществе и блеске человеческое сознание всегда обнаруживалось только в одиноком уме». Надо сказать, что идея в девятнадцатом веке республиканской формы правления для России не пользовалась популярностью по чти ни у кого: ни у западников, ни у славянофилов.
  Многие русские мыслители искали прогрессивные идеи в Европе, поскольку Россия интеллектуально была ещё недостаточно развита. Но сейчас ситуация кардинально другая. Запад не может предложить ничего, кроме убогого общества потребления. Больше производить и больше покупать — это и все ценности западной цивилизации. Европейский и североамериканский интеллигент не задаются вопросом, для чего они живут. Общество достигло потолка своего развития в виде торжества либеральной идеи. Нет нужды больше беспокоится о праве и справедливости. Всё уже есть и называется западной демократией.
  «Уже триста лет Россия стремится слиться с Западной Европой, заимствует оттуда все наиболее серьезные свои идеи, наиболее плодотворные свои познания и свои живейшие наслаждения», - продолжает Чаадаев. Но почему он пишет о трёхстах годах? Ведь после Петра прошло чуть более ста? Да потому, что началось заимствование ещё при Иване Грозном, в годы правления которого много иностранцев приезжало в Россию. Учитывая любовь Чаадаева к католичеству, интересен пример одного из таких гостей - папского нунция (посла) иезуита Антонио Поссевино. Официально он прибыл, чтобы быть посредником в переговорах русского царя с поляками о перемирии, поскольку война складывалась неудачно. Речь идёт о Ливонской войне, которая была вынужденной для России. В XVI веке Московское царство встало перед необходимостью налаживания непосредственных контактов с европейскими странами, так как значительно увеличился объём её внешнеторговых связей, а торговля через посредников сначала ганзейских, затем ливонских купцов, ущемляла экономические интересы страны. Кроме того, русское государство испытывало большую потребность в различных специалистах, но ливонский орден решительно отказывался пропускать их через свою территорию. Ощущались и большие затруднения в налаживании регулярных дипломатических сношений с западноевропейскими государствами. Однако попытки русского государства укрепить более тесные торгово-экономические связи с Западом постоянно наталкивались на энергичное противодействие Великого княжества Литовского, Польши и Ливонского ордена, ставивших своей целью изоляцию России. Именно поэтому Московское царство и вынуждено было начать борьбу за выход к Балтийскому морю.
  Но римский посол имел ещё одну задачу: готовить переход русских в католичество. Папская курия дала подробные инструкции иезуиту. Основная цель миссии Поссевино — привлечь Ивана Грозного к антиосманской лиге и этим приблизить его к папскому двору, затем постепенно обратить русского царя в католичество и подготовить почву для полного окатоличивания России. Дело, в итоге, не выгорело, но ведь никто папскому нунцию не мешал. Он беседовал о католической вере с самим царём, обсуждал возможности установления более тесных культурных связей. И не забываем, что московский Кремль строили итальянцы. В Московской области есть Фрязино, Фряново и Фрязево. А в те времена итальянцев на Руси называли фрязинами. То есть, достаточно тесные связи с Европой формировались уже при Иване Грозном, с того времени и потекли европейский опыт и культура в нашу страну.
  Самые крупные реформы проводились при Петре Великом, но начались они ещё при его отце Алексее Михайловиче. Если называть вещи своими именами, то своим развитием Россия во многом обязана Европе, откуда мы получили науку, систему образования, литературу, музыку, живопись, театр. До Петра в России этого не было. Долгое время мы только заимствовали, и только в XIX веке стали выходить на тот уровень, когда начали вносить свой оригинальный вклад в мировую цивилизацию. Но во времена Чаадаева этого ещё не было, поэтому вся его критика в адрес российской действительности была совершенно справедлива. Но если прежде Россия только заимствовала новые идеи и технологии с Запада, то Пётр «по общепринятому мнению, начал для нас новую эру, которому, как все говорят, мы обязаны нашим величием, нашей славой и всеми благами, какими мы теперь обладаем, полтораста лет назад пред лицом всего мира отрекся от старой России. Своим могучим дуновением он смёл все наши учреждения; он вырыл пропасть между нашим прошлым и нашим настоящим и грудой бросил туда все наши предания. Он сам пошёл в страны Запада и стал там самым малым, а к нам вернулся самым великим; он преклонился перед Западом и встал нашим господином и законодателем. Он ввёл в наш язык западные речения; свою новую столицу он назвал западным именем; он отбросил свой наследственный титул и принял титул западный [здесь Чаадаев ошибается, поскольку императорский титул пришёл к России как к преемнице Восточной Римской империи]; наконец, он почти отказался от своего собственного имени и не раз подписывал свои державные решения западным именем. С этого времени мы только и делали, что, не сводя глаз с Запада, так сказать, вбирали в себя веяния, приходившие к нам оттуда, и питались ими. Должно сказать, что наши государи, которые почти всегда вели нас за руку, которые почти всегда тащили страну на буксире без всякого участия самой страны, сами заставили нас принять нравы, язык и одежду Запада. Из западных книг мы научились произносить по складам имена вещей. Нашей собственной истории научила нас одна из западных стран; мы целиком перевели западную литературу, выучили ее наизусть, нарядились в ее лоскутья и наконец стали счастливы, что походим на Запад, и гордились, когда он снисходительно соглашался причислять нас к своим».
  Далее Чаадаев, в противовес своим «Философским письмам» весьма положительно описывает развитие России: «Никогда ни один народ не был менее пристрастен к самому себе, нежели русский народ, каким воспитал его Пётр Великий, и ни один народ не достиг также более славных успехов на поприще прогресса». Почему же Пётр решил так кардинально перестроить российскую жизнь? Ну и катилась бы она по старой колее неспешного развития. Да не было никакого особого прежнего развития, считает Чаадаев: «Неужели вы думаете, что, если бы он нашёл у своего народа богатую и плодотворную историю, живые предания и глубоко укоренившиеся учреждения, он не поколебался бы кинуть его в новую форму? Неужели вы думаете, что, будь перед ним резко очерченная, ярко выраженная народность, инстинкт организатора не заставил бы его, напротив, обратиться к этой самой народности за средствами, необходимыми для возрождения его страны? И, с другой стороны, позволила ли бы страна, чтобы у неё отняли её прошлое и, так сказать, навязали ей прошлое Европы? Но ничего этого не было. Пётр Великий нашёл у себя дома только лист белой бумаги и своей сильной рукой написал на нем слова Европа и Запад; и с тех пор мы принадлежим к Европе и Западу».
  Несмотря на выдающиеся личные качества Петра, сам он не был причиной реформ. Россия в своём историческом развитии подошла к неизбежности глубоких преобразований, причём не только из-за необходимости защиты своих рубежей. Страна созрела для осознания своей цели, задачи и своего положения в мире. Ещё при Иване Грозном Московское царство двигалось в Европу, но при Петре она туда вошла. Чаадаев описывал допетровский период российской истории как лишённый какой-либо идеи: «Пусть, например, какой-нибудь народ, благодаря стечению обстоятельств, не им созданных, в силу географического положения, не им выбранного, расселится на громадном пространстве, не сознавая того, что делает, и в один прекрасный день окажется могущественным народом: это будет, конечно, изумительное явление, и ему можно удивляться сколько угодно; но что, вы думаете, может сказать о нём история? Ведь, в сущности, это – не что иное, как факт чисто материальный, так сказать, географический, правда, в огромных размерах, но и только. История запомнит его, занесет в свою летопись, потом перевернет страницу, и тем все кончится». Однако Чаадаев, как и многие другие русские мыслители, понимал, что не просто так суждено русскому народу сформировать огромное и могущественное государство. У этого должна быть какая-то цель: «Настоящая история этого народа начнётся лишь с того дня, когда он проникнется идеей, которая ему доверена и которую он призван осуществить, и когда начнет выполнять её с тем настойчивым, хотя и скрытым, инстинктом, который ведет народы к их предназначению. Вот момент, который я всеми силами моего сердца призываю для моей родины, вот какую задачу я хотел бы, чтобы вы взяли на себя, мои милые друзья и сограждане, живущие в век высокой образованности». Реформы Петра и имели ту главную цель, помимо защиты Отечества, чтобы пробудить русское сознание и побудить одарённых и энергичных людей, которых Пётр видел множество вокруг себя, понять и осуществить ту идею, ради которой и были освоены такие громадные пространства. Ведь если создано такое могучее государство, значит это для чего-то нужно. Чаадаев один из первых, а может и первый, сформировал мысль о какой-то особой миссии России: «У меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество. Я часто говорил и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества...Прошлое уже нам не подвластно, но будущее зависит от нас. Не подлежит сомнению, что большая часть мира подавлена своими традициями и воспоминаниями: не будем завидовать тесному кругу, в котором он бьётся».
  Есть одна мысль у Чаадаева, крайне актуальная для нынешних дней: «Мы с изумительной быстротой достигли известного уровня цивилизации, которому справедливо удивляется Европа. Наше могущество держит в трепете мир, наша держава занимает пятую часть земного шара, но всем этим, надо сознаться, мы обязаны только энергичной воле наших государей, которой содействовали физические условия страны, обитаемой нами». В марте 2018 года в России на президентских выборах, набрав 77% голосов при явке избирателей 67%, победил Владимир Путин. Таким образом, за него проголосовал 51% всех зарегистрированных избирателей. Авторитет президента крайне высокий, и опирается он, главным образом, на результаты. Занимая свою должность с 1999 года, Путин в значительной степени ликвидировал то состояние полуразрухи, в котором оказалась Россия после распада Советского Союза. Была восстановлена экономика, обороноспособность и стабильное государственное управление. Мало того, Путин, опираясь в том числе на труды Бердяева и Ильина, начал формировать и государственную идею, предлагая народу систему национальных ценностей. Его роль в положительной динамике развития страны как в экономическом, так и в культурном направлении крайне велика, но слишком мало у него соработников. Перефразируя Чаадаева можно сказать: «и всем этим, надо сознаться, мы обязаны только энергичной воле нашего президента». Русское самосознание в XXI веке снова в застое, опять идут споры: мы не можем определить национальную идею, и не можем решить, какое общество строить: капитализм, социализм или что-то новое, но никто не знает, что в этом новом должно быть.  

Начало либеральных реформ в России. Либерал Сперанский и государственник Карамзин


  Вообще-то говоря, человек может быть и западником и либералом одновременно. Чаще всего так и бывает. Но обычно под западниками подразумевают западников 40-60-х годов XIX века: Герцена, Белинского, Грановского, и других, которые спорили о путях России со славянофилами. Сейчас можно любого человека назвать западником, но это уже будет не политический термин.
  Либерализм исторически был идеологией буржуазии. Термин происходит от латинского слова свобода (libertas). Маркс и Энгельс в период формирования своего учения, получившего впоследствии название марксизм, были либеральными демократами. Характерными чертами либерализма являются разделение законодательной, исполнительной и судебной властей; свобода совести (то есть вероисповедания), а также и право на инакомыслие; свобода ассоциаций, то есть любых объединений, союзов, партий; свобода печати; всеобщее, равное, прямое и тайное избирательное право. Основной принцип либерализма - только частная собственность на средства производства может быть основой социального прогресса. Однако, теоретически считая, что государство рано или поздно должно отмереть, уступив место мировому рынку и мировому гражданскому обществу, либералы из прагматических соображений поддерживают государство, если оно является буржуазно-демократическим, способствует развитию рынка, гарантирует гражданскому обществу безопасность и защиту от агрессивных соседей. Противоположностью либерализму является монархизм, когда власть принадлежит одному человеку. В XIX веке противникам либералов были государственники.
  Либеральные идеи начали проникать в Россию уже в начале XVIII века. Пётр I жёсткой рукой вводил взятые из Европы идеи просвещения. И здесь сразу же проявилась характерная особенность русского общества — противоречивость. Европейское просвещение, основанное на анализе, критике, свободном исследовании неизбежно вошло в самое резкое, непримиримое противоречие с постоянной несвободой русской жизни. Вводя одной рукой европейское просвещение в дворянской среде, другой рукой Пётр беспощадно закрепощал трудовую массу. Проведённая им подушная перепись населения реально приписала, то есть прикрепила каждого пахаря с его семьёй к конкретным помещичьим владениям или к государственным землям. То же самое произошло и с посадскими по отношению к посаду.
  Всё, чему учило просвещение совершенно противоречило реалиям русской жизни. Неизбежно возникает вопрос: можно ли было с искренним увлечением изучать французскую Энциклопедию, удировать Монтескье, наслаждаться язвительным остроумием Вольтера и совершенно спокойно мириться с многочисленными несправедливостью русской жизни? Но именно это и происходило в России, и являлось одним из бесконечных противоречий российской действительности. В 1767 году в преддверии собрания Уложенной комиссии, которая должна была выработать Свод законов, Екатерина II составила для депутатов свой «Наказ». В его состав вошли выдержки из трудов самых замечательных юристов и законоведов эпохи Просвещения. Там были положения о примате закона над властью, о гарантии предоставления и соблюдения определённых прав для всех сословий, в том числе и низших, об естественном дозволении всего, что не запрещено законами (правда, из окончательного варианта некоторые пункты были убраны). Но в том же году та же Екатерина, составившая этот весьма либеральный текст, издала указ, запрещающий крестьянам жаловаться на помещиков. Указ предопределил практически ненаказуемый и неограниченный произвол помещиков по отношению к крепостным.
  Это противоречие было характерным для екатерининской России. С одной стороны, императрица была поклонницей и постоянным корреспондентом просветителей, неутомимой читательницей их произведений, нередко цитировала Вольтера и Дидро. С другой стороны, она всей своей конкретной политикой усугубляла социальное неравенство, во имя укрепления личной власти выдала крестьян головой на бесконтрольный помещичий произвол. Идеи, которые приходили из Европы, представлялись вполне разумными. Но сложившийся в России государственный механизм существовал по своим правилам, которые, по крайней мере во времена Екатерины, было невозможно изменить. Так сложилась история государства.
  В исторические времена, которые позже получили наименование Киевской Руси, славяне создали мощное государство, вполне процветающее по меркам тех времён. Но в результате монгольского нашествия Русь оказалась на краю гибели. Она потеряла свои наиболее плодородные юго-западные и западные земли, захваченные Литвой и была оттеснена в северо-восточный медвежий угол Европы на бесплодный суглинок, в дремучие леса и болота с неблагоприятным климатом — суровым, резко-континентальным, с морозной зимой и знойным, нередко засушливым летом. Колебания температуры — от минус 30 до плюс 30, а иногда и больше, - нигде не встречались больше в Европе. Условия для земледельческих работ были крайне тяжёлыми. А земледелие, при всей его скудности, было основой существования страны. Никаких особых природных богатств на её территории не было, дороги к судоходным морям были перекрыли соседями-врагами. И на фоне этих хозяйственных проблем — бесконечные феодальные междоусобицы. И главная проблема — регулярная выплата дани. Те немногочисленные излишки, которые давала русская земля, уходили в Орду, а нередко приходилось отдавать и самое необходимое, то, без чего сложно было выжить. «Монгольское иго...нанесло стране ужасный удар: материальный ущерб после неоднократных опустошений привел к полному истощению народа - он согнулся под тяжким гнётом нищеты. Люди бежали из деревень, бродили по лесам, никто из жителей не чувствовал себя в безопасности; к податям прибавилась выплата дани, за которою, при малейшем опоздании, приезжали баскаки, обладавшие неограниченными полномочиями, и тысячи татар и калмыков. Именно в это злосчастное время, длившееся около двух столетий, Россия и дала обогнать себя Европе» (Герцен «О развитии революционных идей в России»). В те времена у русских людей созрело твёрдое, вошедшее в кровь, может быть даже в ДНК, убеждение: какая бы цена не потребовалась, но страна должна быть независимой.
  Изучая этот тяжелейший период в нашей истории, начавшийся в XIII веке, можно только удивляться, что из такой ямы вообще удалось выбраться. Россия спаслась, она стала великой и сильной, но цена была высока — потеря личной свободы её народа. За возможность двигаться вперёд пришлось платить подчинением двум деспотам: самодержавию и крепостному праву. Причём, это условие возникло по объективным причинам вследствие тех условий, при которых создавалось российское государство. Великокняжеская, а затем и царская власть, собрав воедино северо-восточную Русь, стремилась всеми силами обезопасить её границы, расширить пределы, пробиться к морям. На всё это нужны были силы, а также средства, чтобы эти силы содержать. Но денег в казне всегда не хватало: земли, собранные Москвой, были скудны и мало плодородны. Зато этих земель было много и постепенно становилось всё больше: они и составляли на долгие годы единственный реальный капитал московских князей.
  Землю стали давать в обеспечение службы. Именно в обеспечение: получив из рук власти поместье, хозяин-помещик должен был служить с него. По первому же призыву он должен был являться на службу, за свой счёт обеспечиваясь конём и оружием, а также привести определённое количество пеших ратников, снабдив их снаряжением. Урожаи были скудные, цены на хлеб - низкие, потому доходы с имения были невелики. Добавив к этому частые служебные отлучки хозяина, получим все предпосылки для разорения и выпадания из относительно привилегированного слоя. Чтобы избежать этого, волей-неволей приходилось выжимать все соки из работавших на хозяина земледельца.
  Особенность России было в том, что людей было мало, а земли — много. Естественно, что свободные земли как магнит притягивали тех, кому на уже обжитых становилось тяжко. Если кого пугали нетронутые земли — южные, открытые кочевникам степи или заволжские лесные дебри, - те и на освоенных землях могли поискать лучшей доли, переходя от хозяина к хозяину. Многим, а возможно, и большинству помещиков подобное положение дел грозило хозяйственным разорением и социальной погибелью. Частые, внезапные и длительные отлучки по служебным делам давали хозяевам мало времени, чтобы заниматься поиском эффективных способов хозяйствования. Они обратились за помощью к власти, и она их услышала, поскольку сама сознательно и целенаправленно создавала дворянское сословие как свою самую надёжную военную и социальную опору и потому должна была заботится об его хотя бы относительном благополучии. С конца XV века свобода земледельца в передвижении в поисках лучшей доли начинает ограничиваться и постепенно, шаг за шагом, сводиться к нулю. Соборное уложение 1649 года окончательно запретило крестьянам переходить с места на место.
  Как писал историк Сергей Михайлович Соловьёв (1820-1879) в «Истории России с древнейших времён»: «Желая получать постоянные доходы, правительство прикрепило посадских людей к их посадам; желая, чтоб служилые люди, жившие своими поместьями, имели также постоянных работников, постоянные доходы, имели возможность нести государственную службу, правительство прикрепило и крестьян к земле их. Все эти прикрепления произошли от одной причины – от бедности государства, от бедности промышленности и торговли, от недостатка рабочих рук, от несоразмерности народонаселения с огромным пространством земли, когда и без того слабое народонаселение все более и более растягивалось на вновь приобретаемых пустынных пространствах, уходило в казаки».
  Все сословия были прикреплены к государству службой или тяглом. Человек свободной профессии был явлением немыслимым в Москве. Если древняя Русь знала свободных купцов и ремесленников, то теперь все посадские люди были обязаны государству натуральными повинностями, жили в принудительной организации, перебрасываемые с места на место в зависимости от государственных нужд. Крепостная неволя крестьянства в России сделалась повсеместной в то самое время, когда она отмирала на Западе, и не переставала отягощаться до конца XVIII века, превратившись в чистое рабство. Весь процесс исторического развития на Руси стал обратным западноевропейскому: это было развитие от свободы к рабству. Рабство диктовалось не капризом властителей, а новой национальной целью: создания империи на скудном экономическом базисе. Только крайним и всеобщим напряжением, железной дисциплиной, страшными жертвами могло существовать это нищее, варварское, бесконечно разрастающееся государство. Сознательно или бессознательно, народ сделал свой выбор между национальным могуществом и свободой, и потому он сам несёт ответственность за свою судьбу.
  Крестьянский труд стал подневольным, что развязало помещикам руки в возможности давить на крестьянина. С другой стороны, укрепляя крепостничество, власть могла навести необходимый для себя порядок, облегчая себе сбор податей и полицейский контроль, которые в значительной мере были возложены на помещиков. Путь, по которому пошла Россия, был крайне тяжёлый, но вынужденный историческими обстоятельствами. За счёт крестьянской свободы было создано великое государство, которое сумело справиться со всеми внешними врагами, невероятно раздвинуть свои пределы, пробиться к морям и океанам. Однако, заложив в основу своего могущества подневольный труд основной массы собственного трудового населения, государство стало приобретать всё более деспотический характер, стремясь все сферы народной жизни подчинить своему контролю. И не было у него в этом деле помощника более надёжного и верного, чем поместное дворянство. Получив от власти землю и даровую, по сути, рабочую силу, дворянское сословие безоговорочно поддержало её самодержавное устремление. Именно опираясь на дворянство цари и императоры не только успешно решали внешнеполитические проблемы, но и преодолевали сопротивление своенравного боярства, подавляли крестьянские волнения, диктовали свою волю городскому населению. Наконец, именно дворянство послужило главным рычагом Петру в его грандиозных преобразованиях, ознаменовавших окончательную победу самодержавного строя в России.
  Условия, в которые попала Русь, требовали максимального напряжения сил всего её населения. И государственная власть, приняв на себя роль жестокого, нередко беспощадного организатора, сумела-таки их напрячь — до почти полного изнеможения, но зато, с государственной точки зрения, с блестящими результатами. Именно благодаря крестьянскому труду и дворянской службе самодержавная власть и смогла вывести страну из медвежьего угла на мировой простор, сумела превратить в великую державу, богатую и сильную. В XVIII веке в её распоряжении были уже и плодородные чернозёмные земли, и богатейшие залежи полезных ископаемых, и контроль над важнейшими торговыми путями, и порты на морях. Её голос на равных звучал среди тех, кто решал судьбы мира. Казалось бы, теперь народ, на протяжении многих веков отдававший государству всё возможное, вздохнёт свободнее. Но этого не случилось.
  Екатерина, впитывая идеи французского Просвещения, понимала что изменения в стране назрели. Однако существенно менять что-либо в устоявшемся государственном устройстве было опасно — можно было потерять управляемость и взамен получить бунты и хаос. Императрица начала менять общественное положение не у обоих сословий, а только у дворянства, поскольку это было её опора в управлении империи. В XVIII веке государство уже не просто опирается на крепостную систему — оно сливается с ней. Система управления России, оформившаяся в общих чертах в правление Екатерины, имела всего три административно-территориальных уровня. Первый — центр, столица, где находились высшие органы власти во главе с императором (императрицей). Второй — губерния, со своей столицей и местными органами власти под началом губернатора. И третий уровень — уездный, где главную роль играл капитан-исправник со своими помощниками — земскими заседателями. Дальше вертикаль продолжения не имела. Естественно возникает вопрос: каким образом несколько человек могли сколь-нибудь упорядоченно осуществлять властные функции по отношению к населения целого уезда, в каждом из которых обитало несколько десятков тысяч человек? Это было возможно потому, что значительная часть государственных функции лежала на помещиках: они были и за полицмейстера, и за судью, и за сборщика податей. Всё было в их руках: наведение и поддержание повседневного порядка, разбор спорных дел. Официальные представители власти не более, чем контролировали (и то, как правило условно) все эти процессы, появляясь в поместьях в исключительных случаях. Государственная система таким образом последовательно и органично переходила в крепостную, составляя с ней, по сути, единое целое.
  Для того, чтобы помещики могли осуществлять свои управленческие функции, Екатерина освободила дворян от обязательной государственной службы. Манифест 1762 года предоставил дворянству долгожданную свободу, хотя при этом была искажена сама идея «государева тягла», которое тянут все сословия во имя общего блага. Действительно, раньше дворянам давали землю и прикрепляли к ней крестьян во исполнение обязательной и весьма обременительной службы государству. Теперь же эта служба становилась необязательной — многие помещики полностью посвятили себя хозяйственным делам. В то же время за государеву службу начали платить деньги, как правило, достаточные для обеспечения жизненных нужд служащих. Тем самым из государственной необходимости крепостное право превращается в систему привилегий.
  К концу XVIII века крепостное право достигло своего апогея, а государство окончательно приобрело самодержавный характер. Вся это чрезвычайно цельная система основательно упрочилась, разрослась, приобрела навыки в борьбе с недовольными, прежде всего с крестьянами. Этих неграмотных разобщённых мужиков, не имевших ясного представления о стране, в которой они живут, власть беспощадно разгромила при подавлении пугачёвщины, взяв их затем, в тесном сотрудничестве с помещиками, под самый жёсткий контроль. Самодержавно-крепостническая система, отлаженная в восемнадцатом столетии, казалась всемогущей и совершенно несокрушимой.
  Либеральные преобразования начались в России при императоре Александре I, причём и сам самодержец, как ни странно, был либерал и республиканец. Александр хотел освободить Россию, дать ей основные законы, как в Англии, а затем покинуть трон и уйти куда-нибудь от этой малоприятной самодержавной власти. Он-то видел, что не всё гладко в Российской империи.
  На первый взгляд, самодержавный строй, к которому Россия пришла в XVIII веке, был воплощённым идеалом для её правителей: вся власть в твоих руках, никто и ничто тебе не помеха, управляй, как хочешь. Но любой самодержец должен был опираться на тех, ко стоял вокруг трона: бюрократов-сановников, высший свет, гвардию. А ведь концентрация всей всевозможной власти в одних руках порождала соблазн эту власть свергнуть. Император Александр I, сам пришедший к власти в результата переворота, не мог не задумываться о том, почему заговоры и перевороты стали обычным, почти заурядным явлением в России именно после того, как в начале XVIII века Пётр своими реформами обеспечил полную и окончательную победу самодержавно-бюрократическому строю. В России определяющей силой были чиновник и дворянин-помещик, и если этой силе нечего было противопоставить, то самодержец неизбежно попадал в самую серьёзную зависимость от неё. Он вынужден был управлять, считаясь с теми, кто окружал его в столице, с теми, кто обеспечивал власть на местах. В противном случае могло случится то же, что произошло с императорами Петром III и Павлом I.
  Екатерина, бабка Александра, отлично понимала эту опасность, и поэтому раздавала направо и налево в помещичьи руки сотни тысяч десятин земли вместе с государственными крестьянами; жаловала дворянству всё новые привилегии, а его избранным представителям — чины и ордена, хотя часто давать их было не за что; закрывала глаза на многочисленные злоупотребления.
  У Александра в детстве был учитель — Фредерик-Цезарь де Лагарп, гражданин Швейцарии, получивший образование в Женевском университете, воспитанный на идеях Просвещения, и сторонник республиканских взглядов. Цесаревич очень любил и уважал своего учителя и кое-какие передовые идеи от него перенял. Екатерина, вплотную занимавшаяся его воспитанием, против этого не возражала, поскольку и сама переписывалась с Вольтером, проводила вечера с Дидро. Правда, после революции во Франции, которая так беспощадно расправилась с королём, учителя выслали, но что-то от Просвещения в сознании Александра осталось. Став императором, он не забыл азы просветительства и знал, что опасную для самодержца концентрацию власти можно уравновесить другой, отличной от неё в принципе. Для стабилизации государственного строя следовало попытаться привлечь к управлению страной и в центре, и на местах выборных представителей разных слоёв населения, которые работали бы не на верховную власть, а на это население: в отличие от чиновников-бюрократов, назначаемых сверху, выборные должны были бы в своей деятельности принимать во внимание прежде всего пожелания тех, кто их выбрал. На местах — в волостях, уездах и губерниях — выборные аккумулировали бы сведения о насущных нуждах населения; в центре, в тесном сотрудничестве с верховной властью, принимали бы участие в совершенствовании законодательства, исходя из этих нужд.
  Помимо того, что подобная система оживила бы местную жизнь и придала бы законодательной работе более органичный характер, она могла бы стать надёжной опорой верховной власти, обеспечив ей достаточную самостоятельность и независимость по отношению как к бюрократии, так и к корпоративным дворянским собраниям. Действительно, власть, опирающаяся на сотни органов самоуправления, разбросанных по всей России, имеющая за собой выборный законодательный орган, - такая власть приобрела бы стабильность и внутреннюю силу, немыслимую при самодержавно-бюрократическом строе. Её уже нельзя было бы ликвидировать одним ударом — убийством, заговором или дворцом переворотом.
  В 1808 году император поручает Михаилу Михайловичу Сперанскому (1772-1839) подготовить план коренных преобразований в России, включающий пересмотр основ веками сложившейся государственной системы. Сперанский задание выполнил и к 1809 году представил проект, названный «Введение к уложению государственных законов».
  План Сперанского, одобренный императором, предполагал не меняя основ феодально-абсолютистского строя придать российскому самодержавию внешние формы конституционной монархии. Возможно, Александр в качестве примера видел британскую систему правления. Когда он был ещё в школьном возрасте, его законоучителем и духовником был протоиерей Андрей Афанасьевич Самборский, который 15 лет жил в Англии и был страстным англоманом, к тому же женатым на англичанке. Он учил Александра английскому языку. К слову, Сперанский часто бывал в доме Самборского, в доме которого встретил свою будущую жену.
  В проекте Сперанского было многое из того, что нам сейчас кажется естественным. Была описана общая структура законов, которые делятся на две основные группы: законы государственные определяют отношение частных лиц к государству и законы гражданские определяющие отношения между частными лицами (гражданами). Государственные законы были двух родов: одни - преходящие, другие коренные и неподвижные. Преходящие законы относились к конкретным случаям, например, законы мира и войны, уставы полиции. Эти законы по существу своему должны изменяться при изменении обстоятельств. Коренные законы должны быть неизменяемы, и все прочие законы с ними должны быть согласованы. То есть коренные законы образуют конституцию, которую, таким образом предполагал ввести ещё Александр I. Но реально первая конституция появилась в Российской империи только лишь в 1906 году, если не считать конституцию, которая дана была Царству Польскому в 1815 году.
  Сперанский определяет, что государством движут и управляют три силы: законодательная, исполнительная и судебная. Соединённое действие этих сил составляет державную власть. Дальше начинается интересное: «Если бы права державной власти были не ограничены, если бы силы государственные соединены были в державной власти в такой степени, что никаких прав не оставляли бы они подданным, тогда государство было бы в рабстве и правление было бы деспотическое». Но ведь именно это имело место при Советской власти: законодательная, исполнительная и судебные власти (силы) принадлежали одной КПСС, и в отдельные периоды, например в 30-е годы ХХ века, у граждан СССР было крайне мало прав, и политическое состояние государства было рабским. Сперанский описывал два вида рабства: вместе политическое и гражданское, или одно только политическое. Рабство первого рода бывает, когда подданные не только не имеют никакого участия в силах государственных, но и, сверх того, не имеют и свободы располагать собственностью. Рабство второго рода бывает, когда подданные, не участвуя в силах государственных, имеют свободу собственности. Крепостные люди находились в рабстве первого рода, а все остальные во времена Сперанского - во втором. Власть принадлежала одному человеку - самодержцу. Развивая идеи Сперанского можно сказать, что при Советской власти было рабство третьего рода: граждане имели возможность участвовать в управлении государством, но не имели свободы располагать собственностью. В конституции РСФСР 1925 года в п.1 говорилось: «Настоящая Конституция (Основной Закон) Российской Социалистической Федеративной Советской Республики исходит из основных положений Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа». А в самой декларации объявлялось, среди прочего: «1) В осуществление социализации земли частная собственность на землю отменяется и весь земельный фонд объявляется общенародным достоянием и передается трудящимся без всякого выкупа, на началах уравнительного землепользования. Все леса, недра и воды общегосударственного значения, а равно и весь живой и мёртвый инвентарь, все поместья и сельскохозяйственные предприятия объявляются национальным достоянием. 2) Подтверждается советский закон о рабочем контроле и о Высшем совете народного хозяйства в целях обеспечения власти трудящихся над эксплуататорами, как первый шаг к полному переходу фабрик, заводов, рудников, железных дорог и прочих средств производства и транспорта в собственность Советской Рабоче-Крестьянской Республики. 3) Подтверждается переход всех банков в собственность рабоче-крестьянского государства, как одно из условий освобождения трудящихся масс из-под ига капитала». Таким образом, все граждане лишались как собственности, так и права её иметь. В п.14 Конституции говорилось: «Руководствуясь интересами трудящихся, Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика лишает отдельных лиц и отдельные группы прав, которыми они пользуются в ущерб интересам социалистической революции». То есть часть граждан - которые не относились к рабочим и крестьянам - была лишена и политических прав. Согласно определению Сперанского, они относились к рабству первого рода, как и крепостные крестьяне, поскольку не имели частной собственности и не могли участвовать в управлении государством. Советские рабочие и крестьяне относились к рабству второго рода, поскольку не могли иметь частной собственности. Таким образом, то, что либералами начале XIX века считалось рабством, при Советской власти называлось справедливостью.
  Существуют два вида прав: политические права подданных, определяющие степень их участия в силах государственных (в управлении государством) и права гражданские, определяющие степень их свободы в лице (свобода личности) и имуществе. Хотя права гражданские и могут существовать без прав политических, но такое состояние не является нормальным. В самом деле, права гражданские в существе своем не что другое суть, как те же права политические, но действующие лично для каждого. Например, договор на куплю и продажу есть право гражданское. Но какой смысл был в этом праве, если бы закон политический не определил вообще, что всякая собственность есть неприкосновенна? Поэтому истинные права гражданские должны быть основаны на правах политических.
  В проекте определялись три вида государственных систем. Первая - система республик, в которой власть ограничивается законом, в составлении которого граждане более или менее участвуют. Примерами такой системы являлись греческая и римская республики. Вторая система — феодальная, основанная на власти самодержавной, ограничиваемой не законом, но вещественным или, так сказать, материальным её разделением. Она возникла на Севере и оттуда распространилась по всей Европе. Третья система - деспотическая, которая ни меры, ни границ не допускала и утвердила свое владычество на Востоке. Как говорилось в проекте «Все политические превращения, в Европе бывшие, представляют нам непрерывную, так сказать, борьбу системы республик с системою феодальною. По мере как государства просвещались, первая приходила в силу, а вторая – в изнеможение...Таким образом, приуготовился третий переход от феодального правления к республиканскому, основался третий период политического состояния государств. Англия первая открыла сей новый круг вещей; за нею последовали другие государства: Швейцария, Голландия, Швеция, Венгрия, Соединенные Американские области и, наконец, Франция». Надо отметить, что западник и либерал Сперанский был твёрдо убеждён, что демократия - это Запад, а деспотия — это Восток. Многие люди придерживаются такого же мнения и в наши дни.
  Описывая развитие государственной системы в России, Сперанский отмечает, что в Киевской Руси удельные владения князей образовывали первую эпоху феодального правления. Ослабление удельных князей и победы царя Ивана Грозного уничтожили удельный образ правления и утвердили самодержавие. Однако уже при царе Алексее Михайловиче была осознана необходимость ограничить самодержавие. При Петре формы правления никак не изменились в пользу политической свободы, да в то время не было ещё точного понятия о том, что это такое. Однако он открыл свободе двери тем, что открыл вход наукам и торговле. Наконец, пришло царствование Екатерины II. «Всё, что в других государствах введено было для образования генеральных штатов; всё то, что в политических писателях того времени предполагалось наилучшего для успехов свободы; наконец, почти всё то, что после, двадцать пять лет спустя, было сделано во Франции для открытия последней революции, – все почти было ею допущено при образовании Комиссии Законов. Созваны депутаты от всех состояний, и созваны в самых строгих формах народного законодательного представления, дан наказ, в коем содержалось сокращение лучших политических истин того времени, употреблены были великих пожертвования и издержки, дабы облечь сословие сие всеми видами свободы и величия, – словом, всё было устроено, чтобы дать ему, и в лице его России, бытие политическое; но все это столь было тщетно, столь незрело и столь преждевременно, что одно величие предприятия и блеск деяний последующих могли только оградить сие установление от всеобщего почти осуждения». Однако сами законодатели не понимали ни цели, ни меры своего предназначения. Всё закончилось безрезультатно. Сперанский пришёл к заключению, что начинания при Екатерине II, очевидно, были преждевременны, и потому никакого успеха не имели, хотя, по его мнению, успехи в России шли несравненно быстрее, нежели шли они в те же эпохи в других государствах. Далее он делает смелый вывод: «По сим признакам можно, кажется, с достоверностью заключить, что настоящая система правления несвойственна уже более состоянию общественного духа и что настало время переменить её и основать новый вещей порядок». Почему нужны изменения? Стало падать уважение к чинам и званиям, моральное качество власти стало ослабляться, что проявлялось в осуждении едва ли не каждой правительственной меры; все жаловались на запутанность и смешение гражданских законов. Частичные изменения дело бы не исправили, менять нужно было всё. К чему законы, распределяющие собственность между частными людьми, когда собственность это ни в каком предположении не имеет твердого основания? К чему гражданские законы, когда скрижали их каждый день могут быть разбиты о первый камень самовластия? Все жаловались на запутанность финансов. Но как устроить финансы там, где нет общего доверия, где нет публичного установления, порядок их охраняющего? Жаловались на медленность успехов просвещения и разных частей промышленности. Но для чего рабу просвещение? К тому только, чтобы яснее увидел он всю горесть своего положения. Состояние общества Сперанский характеризовал как «общее выражение пресыщения и скуки от настоящего вещей порядка». Он формулировал задачу текущего момента как переход от самодержавия к власти закона, но нельзя основать правление на законе, если одна державная власть будет и составлять закон, и исполнять его. Но он не говорит об упразднении самодержавия, а только об его ограничении законом. Для составления законов он предлагал установить сословие, которое бы представляло силу законодательную, свободную, но на самом деле было бы под влиянием и в совершенной зависимости от самодержавной власти. Законодательное сословие должно быть так устроено, чтобы оно не могло совершать своих положений без державной власти, но чтобы мнения его были свободны и выражали бы собою мнение народное. Исполнительная власть должна быть вверена правительству и быть подотчётной законодательной. Судебная система должно быть свободной.
  Сперанский полагал, что реформы, затеваемые Екатериной II были преждевременны, по потому и не состоялись. Но как показала жизнь, и сам Сперанский ошибся, полагая, что современная ему России готова к предлагаемым им переменам, которые одобрял и император. Во многом он брал свои предложения из европейской политической жизни. Но русское общество по своему политическому развитию сильно отставало от западного, и реформы просто некому было осуществлять. Мало того, их необходимость и содержание мало кто понимал.
  Самое главное, в России не было свободных людей, и Сперанский на это в своём проекте указал. Он писал, что в российском обществе существуют три класса, которые отличаются степенью прав. Третий класс, крепостные люди, вначале имели некоторую степень гражданских прав. Они могли иметь собственность и право перехода с одних земель на другие. Но впоследствии, по мере того, как от удельных владельцев права политические переходили и присоединялись ко власти державной, права гражданские этого последнего класса, как бы в вознаграждение первых, переходили к их помещикам и, наконец, разными обстоятельствами были прикреплены к земле; потеряли как личную, так и вещественную свободу, то есть эти люди не имеют ни гражданских, ни политических прав. Второй класс основался переходом и постепенным освобождением из третьего. Сюда относятся люди свободного состояния, купечество, мещанство и прочее. Этот класс имеет гражданскую свободу но не имеет политической. Первый класс, дворянство, представляет остаток тех древних феодальных установлений, когда державная власть, то есть соединение прав политических и гражданских, разделялась между известными дворянскими и боярскими родами. Со временем политические права от них были отторгнуты, но гражданские остались неприкосновенны. Таким образом, никто в России не имел всех прав: и политических, и гражданских. Кроме одного человека — императора. На эту тему есть старый советский анекдот. Брежнев выступает на партийном съезде и говорит: «В нашей стране всё делается для советского человека» И скромно потупившись, добавил: «И вы знаете этого человека».
  Отсутствие гражданских прав Сперанский называл рабством, и полагал, что оно может быть устранено, но действовать нужно постепенно. Гражданская свобода имеет два главные вида: свобода личная и свобода вещественная. Существо личной свободы состоит в следующих двух положениях: 1) Без суда никто не может быть наказан; 2) Никто не обязан отправлять личную службу иначе, как по закону, а не по произволу другого. Первое из этих положений давало бы крепостным людям право суда и ставит их наравне со всеми перед законом. Второе предложение отбирает право отдавать в службу без очереди. На этих двух основаниях утверждается личная свобода.
  Относительно первого пункта есть вопрос о самом суде. В годы сталинских репрессии огромное количество людей без всякой вины были расстреляны или отправлены в лагеря заключённых. Во всех случаях был суд, зачастую состоящий из трёх человек, но не было никакой общепринятой судебной процедуры с доказательствами, защитником и презумпцией невиновности. Состав судов и правила их работы определялись партийными органами. В то же время, уже во второй половине XIX века судебная система царской России была независима. Поэтому установление в России Советской власти в отношении прав и свобод отбросило наше общество далеко назад, и крайне настороженное отношение Запада к Советскому Союзу было вполне понятно: обычно общества развиваются в сторону больших прав человека, а не наоборот. Однако по сравнению с двадцатыми, тридцатыми и сороковыми годами положение с правами и свободами в СССР постоянно улучшалось. И здесь возникает вопрос - в чём была причина: неужели всё дело было исключительно в личности Сталина, или же это было постепенное изживание того невероятно сильного уровня бесправия, который был задан Лениным и сформулирован в Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа 1918 года?
  Сперанский задаёт вопрос: «Всем ли вообще подданным российским должны принадлежать равно права политические», то есть возможность участвовать в законодательной, исполнительной и судебной власти? Для него нет сомнения, что люди, имеющие собственность, все без различия должны быть допущены к участию в правах политических, то есть избирать и быть выбранными. Почему? Да поскольку самое приобретение собственности в законном порядке предполагает разум и трудолюбие. Человек, имеющий собственность, хотя бы для соблюдения собственной пользы, более заинтересован в справедливости закона, нежели человек без собственности. По аналогии с Францией Сперанский полает, что «и у нас тому же правилу должно следовать и потому постановить, что в составлении выборов никто не может участвовать, кто не имеет недвижимой собственности или капиталов промышленности в известном количестве». Таким образом, крепостные крестьяне избирательных прав иметь не могут. В отношении тех, кому можно доверить составление законов, Сперанский проявляет мышление, характерное для начала девятнадцатого века: «Сверх сего, есть в обществе положения, кои по образу жизни и воспитания не позволяют предполагать ни довольно разума, ни столько любочестия, чтобы допустить людей, ими занимающих, к участию в составлению закона. Таковы суть состояния домашних слуг, ремесленных и рабочих людей и подёнщиков, хотя бы они и имели собственность, в капиталах состоящую». Такова была психология того времени, то в отношении некоторых людей даже не допускалось возможность, что они могут быть целеустремлёнными и умными.
  Гражданские и политические права могут быть разделены на: 1) права гражданские общие, всем подданным принадлежащие; 2) права гражданские частные, которые должны принадлежать тем только, которые образом жизни и воспитания к ним будут приуготовленны; 3) права политические, принадлежащие тем, которые имеют собственность. Пример частных гражданских прав: дворянство имеет особое право приобретать недвижимые имения, населённые, управляя ими по закону. Соответственно с полученными правами население России делится на три состояния: дворянство, люди среднего состояния, народ рабочий. Первые два состояния (класса) имеют политические права, но при наличии собственности. Дворяне имеют все гражданские права: общие и частые. Лица второго класса могут иметь только общие гражданские права, на них распространяются некоторые ограничения по государственной службе и им запрещено покупать населённую недвижимость, то есть деревни с крестьянами. Средний класс (среднее состояние) состоит из купцов, мещан, однодворцев и всех поселян, имеющих недвижимую собственность в определённом количестве. Лица среднего состояния имеют политические права в соответствии с наличием собственности . Третий класс — народ рабочий: все поместные крестьяне, мастеровые и их работники и домашние слуги. У них нет политических прав и есть гражданские общие права: никто не может быть наказан без суда; всякий может приобретать собственность движимую и недвижимую. По проекту Сперанского возможен переход из одного класса в другой. Например, купец может за заслуги получит личное дворянство и перейти в первый класс. Крестьянин, приобретя недвижимость, может перейти во второй класс. Таким образом, лица не имеющие политических прав, могли их заработать.
  Сперанский описал, также, порядок выборов законодательных органов, работу правительства и судебной системы. Почему же этот проект не был реализован, почему против него ополчилось столько народа, почему сам император, одобривший проект, не дал ему хода?
  Тому было несколько причин. Либеральные преобразования, которые хотел осуществить Александр, вызвали значительное противодействие, поскольку благополучие людей, окружавших императорский трон, зависело от незыблемости самодержавного строя и они посчитали проект слишком радикальным и опасным. Была ещё одна причина, довольно простая: в России начала XIX века не было людей, на которых можно было бы опереться в проведении в жизнь преобразований, намеченных императором. Была и третья причина: тогда, как впрочем и сейчас, не было ясного понимания, возможны ли в России радикальные реформы, или же российская особенность требует плавных изменений. А возможно, проект не был реализован, поскольку сам Сперанский был отправлен в отставку. Количество и глубина реформ были чрезмерны для тогдашнего общества. Всякие изменения в общественной жизни нарушают предсказуемость событий, что вносит в жизнь дополнительное неудобство. Пока гром не грянет — мужик не перекрестится. Это справедливо не только к русскому, но и к другим народам. А при Александре всё было достаточно спокойно. Система управления государством мало отличалась от других европейских стран. Армия тоже соответствовала европейскому уровню, что и подтвердила Отечественная война, закончившаяся для русских войск в Париже. На Венском конгрессе Россия с ещё некоторыми странами определяла политическую карту Европы. Страна была хорошо управляема, смут не было. Для кардинальных реформ вроде бы и нужды не находилось. Да, кое-что нужно менять, но делать это постепенно. Гром грянул позже, в Крымскую войну, когда обнаружилось наше огромное отставание в военной мощи. Тогда и грянули реформы.
  Некоторые реформы Александр осуществлял ещё с первых лет своего восшествия на престол, но последствия многих из них были неудачны. Естественно, это вызывало недовольный ропот, и Александр знал о нём. Это привело к тому, что он стал опасаться вводить какие-то существенные изменения. Возможно, на него подействовали и аргументы Карамзина, который критиковал много нововведений в государственном управлении. Александр очень ценил Карамзина. С весны до глубокой осени император обычно проживал в Царском Селе. Ранним утром, в любую погоду прогуливался он по Царскосельскому парку. Так вот с 1816 года Карамзин стал постоянным спутником его прогулок. Герцен писал об отношениях императора и историка: «История России сблизила Карамзина с Александром. Он читал ему дерзостные страницы, в которых клеймил тиранию Ивана Грозного и возлагал иммортели [сухие цветы] на могилу Новгородской республики. Александр слушал его с вниманием и волнением и тихонько пожимал руку историографа» («О развитии революционных идей в России»).
  Но ещё раньше, в 1811 году по просьбе великой княгини Екатерины Павловны, младшей сестры Александра I, Карамзин составил «Записку о древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях», которая была представлена императору в марте 1811 года в Твери, где жила княгиня. В документе Карамзин выразил взгляды части консервативной оппозиции, недовольной ходом либеральных реформ Александра и деятельностью Сперанского. Здесь нужно уточниться с терминами. И в XIX веке и сейчас мы часто определяем политические взгляды тем или иным термином: либерал, западник, славянофил, государственник, социалист. Иногда таким терминам придаётся эмоциональное значение: например, кто не любит либералов, тот часто называет так другого человека, желая его уколоть (в переносном смысле). Но в данном случае и Александр, и Сперанский и Карамзин были западниками. Но Карамзин был государственником, а Сперанский и император — либералами. В "Записке" Карамзин впервые формулирует многие политические идеи, вокруг которых развернулись жаркие общественные споры XIX века, а затем и XX и XXI веков. И по сию пору истина не определена. "Записка" находилась в XIX веке под цензурным запретом и была опубликована только в начале ХХ века.
  Сама по себе "Записка" – это очерк истории политической системы в России с оценками и критикой. Главная мысль - незыблемая и спасительная роль самодержавия как основы существующего российского государственного порядка.
  У Карамзина свой взгляд на историю, иногда отличающийся от общепринятого. Например: обычно история становления России представляется как история распространения на север и восток славянских племён, объединившихся вокруг Новгорода и Киева. Другие народы как бы не участвуют в создании российского государства. Карамзин начинает «Записку» следующими словами: «От моря Каспийского до Балтийского, от Чёрного до Ледовитого, за тысячу лет пред сим жили народы кочевые, звероловные и земледельческие, среди обширных пустынь, известных грекам и римлянам более по сказкам баснословия, нежели по верным описаниям очевидцев. Провидению угодно было составить из сих разнородных племен обширнейшее государство в мире». Таким образом, Карамзин подчёркивает, что Российское государство было создано всеми народами, его населяющими. Русь в XI веке он описывает как большое, процветающее государство, которое было самым образованным по сравнению с другими. Как типичный западник, он считает Русь частью Европы: «Одним словом, на развалинах владычества римского основалось в Европе владычество народов германских. В сию новую, общую систему вошла и Россия». О германских народах он упоминает, поскольку варяги относились к северным германцам. Свод законов «Русская правда» Карамзин считает составленным по германскому образцу: «Ярослав дал народу свиток законов гражданских, простых и мудрых, согласных с древними немецкими». Княжеская междоусобица, существенно ослабляла древнерусское государство и народ утратил почтение к князьям: «владетель Торопца, или Гомеля, мог ли казаться ему столь важным смертным, как монарх всей России? Народ охладел в усердии к князьям, видя, что они, для ничтожных, личных выгод, жертвуют его кровью, и равнодушно смотрел на падение их тронов». А с ослаблением государственного могущества, слабела и внутренняя связь народа с властью. Уже в этом историческом времени Карамзин выделяет значение общего для всех монарха, необходимого для существования сильного государства.
  Разобщённая Русь не смогла оказать сопротивление монголам, и со временем её территория оказалась разделённой на две части: северная осталась данницей монголов, а южная отошла к Литве по самую Калугу и реку Угру. Владимир, Суздаль, Тверь стали называться улусами ханскими; Киев, Чернигов, Мценск, Смоленск — городами литовскими. Первые хотя бы хранили свои нравы, вторые же стали заимствовать чужие обычаи. Казалось, что Россия погибла на веки.
  Но сделалось чудо, как пишет Карамзин. В стенах Москвы родилась мысль восстановить единовластие в истерзанной России, и хитрый Иван Калита, заслужив имя собирателя земли русской, стал начинателем её славного воскресения, беспримерного в летописях мира. Русские славяне из кучи мелких, диких и несогласных княжеств создали сами новое великое и просвещенное Царство. Калита первый убедил хана не посылать собственных чиновников за данью в русские города, а принимать её в Орде от бояр княжеских. Вторым важным замыслом Калиты было присоединение частных уделов к Великому Княжеству. Усыпляемые покорностью московских князей, ханы дарили им целые области и подчиняли других князей российских, до самого того времени, как сила, воспитанная хитростью, довершила мечом дело освобождения. Появилось два центра собирания русских земель: земли, западнее Смоленска, отходили к Литве, а восточнее — к Москве. Собирание земель ставило задачу твёрдо связать их воедино. Поэтому московские князья решили опираться на единовластие и усилить его самодержавием. Из русской истории до монгольского нашествия и в время его, Карамзин выводит два важных принципа государственного строительства: для твёрдого самодержавия необходимо государственное могущество. Народ, удручённый монгольским игом, думал только о спасении жизни и собственности, мало заботясь о своих гражданских правах. Этим обстоятельством воспользовались московские князья, и, мало-помалу, истребив все остатки древней республиканской системы, основали истинное самодержавие. Дмитрий Донской отнял власть у народа избирать тысяцких, и первый уставил торжественную смертную казнь для государственных преступников, чтобы прекратить мятежи. О возникновении большого и мощного Московского царства Карамзин пишет: «Сие великое творение князей московских было произведено не личным их геройством, ибо, кроме Донского, никто из них не славился оным, но единственно умной политической системой, согласно с обстоятельствами времени. Россия основалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спаслась мудрым самодержавием». Таким образом, республиканская вольница была одной из причин утери независимости, самодержавие же привело к созданию самостоятельного государства. Отсюда возникает и вопрос сегодняшнего дня: сильная президентская власть или разделение власти между правительством и парламентом?
  Возникшее новое русское государство сочетало в себе черты двух частей мира: Европы и Азии. Это была смесь, с одной стороны, древних восточных нравов, принесённых славянами в Европу и подновлённых долговременною связью с монголами; с другой стороны - византийских, заимствованных россиянами вместе с христианскою верою; и с третьей стороны, некоторых германских, сообщенных им варягами. Царский двор уподоблялся византийскому. Иоанн III, зять одного из Палеологов, хотел как бы восстановить в России Грецию соблюдением всех её церковных и придворных обрядов: окружил себя римскими орлами и принимал иноземных послов в Золотой палате, которая напоминала Юстинианову (императора Восточной Римской империи). Такая смесь в нравах, произведенная случаями и обстоятельствами, со временем стала казалась природной, и россияне приняли её, как свою народную особенность.
  Несмотря на вековое монгольское иго, Россия не была отсталым государством. Карамзин описывает: «Москва и Новгород пользовались важными открытиями тогдашних времён: бумага, порох, книгопечатание сделались у нас известны весьма скоро по их изобретении. Библиотеки царская и митрополитская, наполненные рукописями греческими, могли быть предметом зависти для иных европейцев. В Италии возродилось зодчество: Москва в XV в[еке] уже имела знаменитых архитекторов, призванных из Рима, великолепные церкви и Грановитую палату; иконописцы, резчики, золотари обогащались в нашей столице... Иоанн IV устроил земское войско, какого у нас дотоле не бывало: многочисленное, всегда готовое и разделённое на полки областные».
  Россия установила тесные связи с Европой, но уклонялась от всяческого участия в её делах. Широкие международные связи привели к мысли сделать Россию путём в Индию, тем более, что послы с берегов Ганга приезжали в Москву в XVI веке. Внутри страны самодержавие укреплялось, и царь для народа постепенно стал земным Богом. Никто, кроме государя, не мог ни судить, ни жаловать. Жизнь, имение - зависели от произвола царей. Народ, избавленный князьями московскими от бедствий внутреннего междоусобия и внешнего ига, не жалел о своих древних вечах, не спорил о правах. Одни бояре, столь некогда величавые в удельных господствах, роптали на строгость самодержавия. Народ постепенно смирился с потерей личной свободы, и тогда уже созревал главный житейский принцип: лишь бы не было войны.
  Иван Грозный не имел наследников, что привело к беспорядку в выборе царя и, в итоге, к тяжёлой смуте: «Многоглавая гидра аристократии владычествовала в России. Никто из бояр не имел решительного перевеса; спорили и мешали друг другу в действиях власти. Увидели необходимость иметь царя и, боясь избрать единоземца, чтобы род его не занял всех степеней трона, предложили венец сыну нашего врага, Сигизмунда, который, пользуясь мятежами России, силился овладеть её западными странами. Но, вместе с царством, предложили ему условия: хотели обеспечить веру и власть боярскую. Ещё договор не совершился, когда поляки, благоприятствуемые внутренними изменниками, вступили в Москву и прежде времени начали тиранствовать именем Владислава. Шведы взяли Новгород. Самозванцы, казаки свирепствовали в других областях наших. Правительство рушилось, государство погибало». Бедствия смуты просветили народ, и после изгнания поляков все единодушно избрали Михаила неограниченным самодержцем. Само по себе избрание Михаила доказывало искреннее намерение утвердить единовластие. Древние княжеские роды, без сомнения, имели гораздо больше прав на корону, нежели сын племянника последнего Рюриковича Фёдора Иоанновича, «коего неизвестные предки, - как пишет Карамзин, - выехали из Пруссии, но царь, избранный из сих потомков Мономаховых, или Олеговых, имея множество знатных родственников, легко мог бы дать им власть аристократическую и тем ослабить самодержавие». Боярская Дума осталась советом царей во всех делах важных, политических, гражданских, казённых. Прежде монарх рядил государство через своих наместников, или воевод; недовольные ими прибегали к нему: он судил дело с боярами. «Сия восточная простота, отмечает Карамзин, - уже не ответствовала государственному возрасту России, и множество дел требовало более посредников между царем и народом. Учредились в Москве приказы, которые ведали дела всех городов и судили наместников. Но еще суд не имел устава полного, ибо Иоаннов оставлял много на совесть, или произвол судящего». Царь Алексей Михайлович повелел нескольким думцам вместе с выборными всех городов и всех состояний, исправить существовавший Судебник, дополнить его новейшими указами царей и необходимыми прибавлениями на те случаи, которые уже встречались в судах, но ещё не были решены законом. Россия получила Уложение, скрепленное патриархом, всеми значительными духовными, мирскими чиновниками и выборными городскими. Оно, после хартии Михаилова избрания, было важнейший Государственный документов времён Карамзина. Вообще царствование Романовых: Михаила, Алексея и Феодора - способствовало сближению россиян с Европою, как в гражданских учреждениях, так и в нравах от частых государственных сношений с её дворами, от принятия в русскую службу иноземцев и поселения многих из них в Москве. Карамзин признаёт превосходство Европы: «Ещё предки наши усердно следовали своим обычаям, но пример начинал действовать, и явная польза, явное превосходство одерживали верх над старым навыком в воинских Уставах, в системе дипломатической, в образе воспитания или учения, в самом светском обхождении: ибо нет сомнения, что Европа от XIII до XIV века далеко опередила нас в гражданском просвещении». Все изменения делалось постепенно, тихо, едва заметно, как естественное возрастание, без порывов и насилия. Россия заимствовала, но как бы нехотя, применяя всё заморское к своему, и соединяя новое со старым.
  Настало время Петра. В его детские годы самовольство вельмож, наглость стрельцов и властолюбие Софьи напоминали несчастные для России времена боярских смут, и Пётр на всю жизнь запомнил ужас тех лет, когда для его жизни была реальная угроза. При Петре всё все переменилось. Однако Карамзин не разделял распространившееся среди западников мнение, что Россия начинается с Петра, а до этого было какое-то тёмное время: «Но мы, россияне, имея перед глазами свою историю, подтвердим ли мнение несведущих иноземцев и скажем ли, что Пётр есть творец нашего величия государственного?.. Забудем ли князей московских: Иоанна I, Иоанна III, которые, можно сказать, из ничего воздвигли державу сильную, и, - что не менее важно, - учредили твёрдое в ней правление единовластное?.. Пётр нашел средства делать великое — князья московские приготовляли оное».
  Карамзин считал, что Пётр в своей страсти к обновлениям перешёл разумную границу. Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, государь тем самым унижал народный дух, не понимая, что он составляет нравственное могущество государств. Этот дух и вера спасли Россию во времена самозванцев; он есть не что иное, как привязанность к особенности народа, не что иное, как уважение к своему народному достоинству. Презрение к самому себе располагает ли человека и гражданина к великим делам? Любовь к Отечеству питается этими народными особенностями. Русская одежда, пища, борода не мешали заведению школ. О сегодняшних днях мы бы сказали, что за компьютером можно и в лаптях сидеть.
  Два государства могут стоять на одной степени гражданского развития, имея при этом различное устройство. Государство может заимствовать от другого полезные сведения, не следуя ему в обычаях. Карамзин был категорически против насильственного и резкого изменения жизненного уклада русских людей: «Пусть эти обычаи естественно изменяются, но предписывать им Уставы есть насилие, беззаконное и для монарха самодержавного. Народ в первоначальном завете с венценосцами сказал им: «Блюдите нашу безопасность вне и внутри, наказывайте злодеев, жертвуйте частью для спасения целого», — но не сказал: «противуборствуйте нашим невинным склонностям и вкусам в домашней жизни». В сём отношении государь, по справедливости, может действовать только примером, а не указом». Жизнь человеческая кратка, а для утверждения новых обычаев требуется долговременность. Пётр ограничил свое преобразование дворянством. Не трогая остальные слои населения. Это привело к тому, что если раньше «от сохи до престола», россияне были сходны между собой некоторыми общими признаками наружности и в привычках, то со времён Петровых высшие слои отделились от нижних. Русский земледелец, мещанин, купец увидел в русских дворянах немцев, и было нарушено братское народное единодушие. Пётр уничтожил достоинство бояр, которых чтил народ: ему надобны были министры, канцлеры, президенты. Вместо древней славной Думы явился Сенат, вместо приказов — коллегии, вместо дьяков — секретари и прочее. Такая же бессмысленная для россиян перемена в наименовании воинских чинов: генералы, капитаны, лейтенанты изгнали из нашей рати воевод, сотников, пятидесятников. Подражание перед всем заморским стало честью и достоинством россиян.
  Карамзин сформулировал вопрос, актуальный и для нынешних дней, причём не только для нашей страны: сколь много можно перенимать от других народов? Насколько мешает прогрессу страны сохранение старых обычаев? Если в России эта тема обсуждается со времён Петра и по сей день, не находя окончательного решения, то в Европе с развитием Европейского союза она постепенно приобретает особую остроту. Причём настолько, что может привести к выходу из этого объединения некоторых стран. Многим людям не нравится, что некие общеевропейские ценности и нравы стали вытеснять национальные. Жители сельской местности и небольших городов не хотят отказываться от своего языка, заменяя его английским, не хотят отказываться от своей многовековой национальной истории, и веками сложившихся привычек. В то же время в каждой стране, как правило в больших городах, сформировался некий слой людей, для которых нет страны и народа, а есть общий мир, где просто существуют города и села с определёнными местными особенностями. Для граждан европейских стран нет внутренних границ, есть общий язык — английский, который понимают по всей Европе, есть общая валюта. Для многих людей становится всё равно где жить: в Будапеште или Мадриде, в Братиславе или Штутгарте, Кракове или Амстердаме. Они выбирают место, где интересный для них университет, или перспективная работа, или оригинальная художественная школа. У них ослабевает привязанность к своему народу, своей национальной культуре, своей истории. Они считают себя членами новой социальной группы — европейцами. Но другие, наоборот, хотят и дальше оставаться поляками, венграми, словаками. В некоторых странах, главным образом Восточной Европы, начинается расслоение граждан по отношению к своей нации. Это сказывается и на выборах в парламент. Одни люди голосуют за так называемый европейский выбор, другие — за национальный. Европеизм находит сторонников, главным образом, в больших городах, национализм — в малых и в сельской местности.
  Нечто похожее складывалось и в России уже в петровские времена. Различия между верхними и нижними слоями со временем увеличивалось, так что нижние слои стали относиться к верхним как к чему-то чужому, и потому в 1917 году так ополчились на них вплоть до изгнания из страны и лишения всяких прав. Такая же ситуация наблюдается в России и в XXI веке. Прозападные кандидаты на выборах набирают всё меньше голосов, а термины «западник» и «либерал» становятся чем-то вроде бранных.
  Карамзин считал, что при Петре началось разделение российского общества по нравственным критериям. В высшем слое стали, например, изменяться семейные нравы: «Вельможи стали жить открытым домом; их супруги и дочери вышли из непроницаемых теремов своих; балы, ужины соединили один пол с другим в шумных залах; россиянки перестали краснеть от нескромного взора мужчин, и европейская вольность заступила место азиатского принуждения...Чем более мы успевали в людскости, в обходительности, тем более слабели связи родственные: имея множество приятелей, чувствуем менее нужды в друзьях и жертвуем свету союзом единокровия. Не говорю и не думаю, чтобы древние россияне под великокняжеским, или царским правлением были вообще лучше нас. Не только в сведениях, но и в некоторых нравственных отношениях мы превосходнее, то есть иногда стыдимся, чего они не стыдились, и что, действительно, порочно; однако ж должно согласиться, что мы, с приобретением добродетелей человеческих, утратили гражданские». То есть высший слой начал жить по другим обычаям, чем остальное большинство населения. Карамзин описывал, что из-за княжеских междоусобиц народ потерял к князьям почитание. Та же ситуация начала формироваться и при Петре: какое почтение у крестьян и мастеровых могут вызывать люди, которые живут по другим правилам, как будто в другой стране? Вероятно, кровавые и непримиримые события революции 1917 года имеют свои корни в реформах Петра I.
  Ещё одна современную тему поднимает Карамзин в своей записке 1811 года: «Имя русского имеет ли теперь для нас ту силу неисповедимую, какую оно имело прежде? И весьма естественно: деды наши, уже в царствование Михаила и сына его присваивая себе многие выгоды иноземных обычаев, все ещё оставались в тех мыслях, что правоверный россиянин есть совершеннейший гражданин в мире, а Святая Русь — первое государство. Пусть назовут то заблуждением; но как оно благоприятствовало любви к Отечеству и нравственной силе оного!». Когда человек видит вокруг себя множество недостатков в городской и государственной жизни, которые никак не уменьшаются, он может впасть в уныние: ну почему в других странах порядок и благоустройство, а у нас всё не доделано и разворовано? Что ему остаётся делать? Брюзжать на кухне или мечтать уехать в Неметчину? А каково ему сражаться за Родину, если он её не любит? Другой психологический настрой у человека, который любит своё Отечество, которое он, конечно, идеализирует, поскольку мы все живём иллюзиями. Такой человек, глядя на творящиеся кругом неурядицы, думает: такая замечательная страна, а всё её кто-нибудь портит. Помните, детский стишок: всё равно его не брошу, потому что он — хороший. В Советском Союзе несмотря на все тяжести жизни большинство людей гордились своей Родиной и любили её, полагая, что она самая великая и строит новую, справедливую жизнь. И власти, даже жестокой сталинской, люди верили. А когда КПСС объявило, что цель страны не построение коммунистического общества, а мещанский банальный материальный достаток, который она как раз обеспечить не могла, то люди такой власти доверять перестали, и страна распалась. Те же политические деятели, которые в девяностые годы ХХ столетия стали интенсивно вносить в нашу жизнь атрибуты западной жизни, останутся в памяти большинства народа просто как свора немощных политиков.
  Как будто о наших днях писал Карамзин: «Теперь же, более ста лет [в нынешнем варианте — более двадцати лет] находясь в школе иноземцев, без дерзости можем ли похвалиться своим гражданским достоинством? Некогда называли мы всех иных европейцев неверными [империалистами], теперь называем братьями; спрашиваю: кому бы легче было покорить Россию — неверным [империалистам] или братьям? То есть кому бы она, по вероятности, долженствовала более противиться? При царе Михаиле или Феодоре [в Советском Союзе] вельможа российский [партийный руководитель], обязанный всем Отечеству, мог ли бы с веселым сердцем навеки оставить его, чтобы в Париже, в Лондоне, Вене спокойно читать в газетах о наших государственных опасностях? Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России».
  Отрыв высших слоёв от российского основания особенно проявился при Екатерине: обучением стали заниматься, в основном, иностранцы; двор забыл русский язык; сыновья богатых дворян стали разъезжали по чужим землям, тратить деньги и время для приобретения «французской или английской наружности». В России, пишет Карамзин, были академии, высшие училища, народные школы, умные министры, приятные светские люди, герои, прекрасное войско, знаменитый флот и великая монархиня, - не было хорошего воспитания, твёрдых правил и нравственности в гражданской жизни.
  Самая актуальная часть «Записки», и для тех, и для наших времён - анализ реформ Александра I. Хотя речь здесь идёт о конкретных действиях начала девятнадцатого века, Карамзин рассуждает о реформах вообще. Когда Александр стал императором, два мнения были тогда господствующими в умах: одни хотели, чтобы он принял меры для ограничения самодержавия, напуганные произволом его отца Павла I; другие, сомневаясь в успехе этого предприятия, хотели, чтобы он восстановил разрушенную систему Екатерины, казавшуюся столь счастливую и мудрую в сравнении с системою Павла.
  Однако, как можно ограничить самовластие в России, не ослабив спасительной царской власти? Простое решение заключается в том, чтобы поставить закон выше государя. Следующий вопрос: кто будет соблюдать неприкосновенность этого закона: назначаемые государем или выбираемые каким-то способом? В первом случае они — угодники царя, во втором захотят спорить с ним о власти, — вижу аристократию, а не монархию. Далее: что сделают сенаторы, когда монарх нарушит Устав? Представят о том его величеству? А если он десять раз посмеется над ними, объявят ли его преступником? Если члены законодательного Сената или какого иного органа будут обладать реальной властью, то в стране будут два центра власти. Карамзин такую возможность воспринимает с опаской. Самодержавие основало и воскресило Россию: при перемене государственной системы она гибла, как во времена Смуты. Исторический опыт показывал, в огромной стране единство действия может обеспечивать только неограниченное единовластие. Но если бы даже Александр и составил какой-нибудь Устав о введении каких-либо изменений в системе управления, где гарантия, что его преемник не отменит всё? Император дал — император забрал. Карамзин не знал, как эту проблему решить. Но при всех изменениях, полагал он, нужно соблюдать мудрое правило: всякое изменение в государственном порядке есть зло, и к нему следует прибегать только при необходимости.
  Анализируя действия Александра, Карамзин пишет: «Одна из главных причин неудовольствия россиян на нынешнее правительство есть излишняя любовь его к государственным преобразованиям, которые потрясают основу империи, и коих благотворность остается доселе сомнительной». Иногда реформы по замыслу были полезными, но многое теряли при неумном исполнении. Примером являлось образование.
  Ещё при Екатерине II начали учреждаться главные и малые народные училища, но большей частью они существовали только на бумаге. При Александре этим училищам были выделены средства к действительному существованию, причём главные народные училища названы гимназиями, а малые — уездными училищами. Кроме того, для первоначального образования были учреждены приходские училища. Были основаны педагогические институты в Москве и Петербурге для подготовки учителей, приглашены из-за границы профессора. Прежде существовавшие университеты — Московский, Виленский (сейчас - Вильнюсский) и Дерптский (сейчас — Тартуский) - были преобразованы, учреждены новые в Казани и Харькове, а позже - в Петербурге. В 1804 году доступ в университеты был открыт для лиц всех сословий. Таким образом, система образования в России фактически появилась только при императоре Александре I. На низших ступенях училищ обучение было бесплатным, в университетах часть студентов также училась бесплатно. Была введена преемственность учебных программ. Низшей ступенью являлось одноклассное приходское училище, второй — уездное трёхклассное училище, третьей — шестиклассная гимназия в губернском городе. Высшей ступенью был университет, который был поставлен также во главе учебного округа и должен был обеспечивать гимназии и училища учебными программами и кадрами учителей из числа воспитанников университета. Университеты призваны были готовить кроме учителей для гимназий кадры чиновников для гражданской службы специалистов-медиков. Основанием в 801 году Института путей сообщения и в 804 году Московского коммерческого училища было положено начало высшему специальному образованию.
  Однако, по мнению Карамзина, эти нововведения сопровождались разными несуразностями: «К сожалению видим более убытка для казны, нежели выгод для Отечества. Выписали профессоров, не приготовив учеников; между первыми много достойных людей, но мало полезных; ученики не разумеют иноземных учителей, ибо худо знают язык латинский, и число их так невелико, что профессора теряют охоту ходить в классы. Вся беда от того, что мы образовали свои университеты по немецким, не рассудив, что здесь иные обстоятельства. В Лейпциге, в Геттингене надобно профессору только стать на кафедру — зал наполнится слушателями. У нас нет охотников для высших наук. Дворяне служат, а купцы желают знать существенно арифметику, или языки иностранные для выгоды своей торговли. В Германии сколько молодых людей учатся в университетах для того, чтобы сделаться адвокатами, судьями, пасторами, профессорами! — наши стряпчие и судьи не имеют нужды в знании римских прав; наши священники образуются кое-как в семинариях и далее не идут, а выгоды учёного состояния в России так ещё новы, что отцы не вдруг ещё решатся готовить детей своих для оного. Вместо 60 профессоров, приехавших из Германии в Москву и другие города, я вызвал бы не более 20 и не пожалел бы денег для умножения числа казенных питомцев в гимназиях; скудные родители, отдавая туда сыновей, благословляли бы милость государя, и призренная бедность чрез 10, 15 лет произвела бы в России учёное состояние». Карамзин считал, что Россия ещё не готова была к массовому высшему образованию и предлагал начинать с развития начального и среднего. Как ни прискорбно, но в деле образования страна в начале XIX века значительно отставала от Европы. Карамзин отмечает, что правительство строит и покупает здания для университетов, заводит библиотеки, кабинеты, учёные общества, приглашает знаменитых иностранных астрономов и филологов, а в Москве с величайшим трудом можно найти учителя для языка русского, а в целом государстве едва ли найдешь человек 100, которые совершенно знают правописание, нет хорошей грамматики. «Вообще Министерство так называемого просвещения в России доныне дремало, не чувствуя своей важности и как бы не ведая, что ему делать, а пробуждалось, от времени и до времени, единственно для того, чтобы требовать денег, чинов и крестов от государя».
  Положение профессоров университетов при этом было довольно странным: их заставляли заниматься ещё и хозяйственными и организационными вопросами: «Заметим также некоторые странности в сём новом образовании учёной части. Лучшие профессора, коих время должно быть посвящено науке, занимаются подрядами свеч и дров для университета! В сей круг хозяйственных забот входит еще содержание ста, или более, училищ, подведомственных университетскому Совету. Сверх того, профессора обязаны ежегодно ездить по губерниям для обозрения школ... Сколько денег и трудов потерянных! Прежде хозяйство университета зависело от его особой канцелярии – и гораздо лучше. Пусть директор училищ года в два один раз осмотрел бы уездные школы в своей губернии; но смешно и жалко видеть сих бедных профессоров, которые всякую осень трясутся в кибитках по дорогам! Они, не выходя из Совета, могут знать состояние всякой гимназии или школы по ее ведомостям: где много учеников, там училище цветёт; где их мало, там оно худо; а причина едва ли не всегда одна: худые учители. Для чего не определяют хороших? Их нет? Или мало?.. Что виною? Сонливость здешнего Педагогического института (говорю только о московском, мне известном). Путешествия профессоров не исправят сего недостатка».
  Проблемы образования были тесны связаны с проблемами управления государством. В начале XIX века уровень образования чиновников был крайне низким, что прежде всего являлось следствием отсутствия сети учебных заведений. Только в 1804 году была создана система высших, средних и низших учебных заведений: университеты, губернские гимназии и уездные училища. Основным видом образования было домашнее, весьма и весьма разнообразное, в большинстве своём сводящееся к знанию грамматики и четырёх правил арифметики.
  Уже в правилах народного просвещения от 24 января 1803 года «Об устройстве училищ» говорилось: «Ни в какой губернии спустя пять лет…никто не будет определён к гражданской должности, требующей юридических и других познаний, не окончив учения в общественном или частном училище». Однако это не оказало никакого влияния. Вновь организованные университеты и губернские гимназии оставались незаполненными. Чтобы стимулировать этот процесс, по предложению Сперанского 6 августа 1809 году появился указ, согласно которому было запрещено производить в VIII-й и V-й классы чиновников, не имеющих университетского аттестата. В преамбуле указа говорилось делалась ссылка на правила от 24 января 1803 года и объяснялось, что смысл их был в том, чтобы разным частям гражданской службы предоставить «способных и учением образованных чиновников, чтоб трудам и успехам в науках открыть путь к деятельности, предпочтению и наградам, с службою сопряженным» Предполагалось, что все свободные сословия, особенно дворянское, воспользуются открытием университетов, гимназий и училищ, и отечественные учебные заведения будут предпочтены иностранным — недоступным и ненадёжным, «но из ежегодных отчетов Министерства Просвещения из сведений, к Нам доходящих, с сожалением Мы видим,... что Дворянство, обыкшее примером своим предшествовать всем друг им состояниям, в сем полезном учреждении менее других приемлет участия. Между тем все части Государственного служения требуют сведущих исполнителей, и чем далее отлагаемо будет твердое и отечественное образование юношества, тем недостаток в последствии будет ощутительнее.
  Восходя к причинам столь важного неудобства, Мы находим между прочим, что главным поводом к оному есть удобность достигать чинов не заслугами и отличными познаниями, но одним пребыванием и счислением лет службы».
  Первый пункт указа гласил, что с момента издания его «никто не будет производим в чин коллежского асессора, если он помимо необходимой выслуги лет» и «сверх отличных отзывов начальства не предъявит свидетельства от одного из состоящих в империи университетов, то он обучался в оном успехам в науках, гражданской службе свойственным, или что, представ на испытание, заслужил на оном испытании одобрение в своём знании». Тем же, кто уже состоял в чине коллежского асессора, должны были сдать такой же экзамен при получении чина статского советника. Программа испытаний, которым должны были подвергнуться чиновники, состояла из четырёх разделов: «Науки словесные», «Правоведение», «Науки исторические» и «Науки математические и физические». Требования эти, за исключением раздела «Правоведение», не превышали объёма знаний уездных училищ. Указ предписывал необходимость чиновникам получения образования. В нём подчёркивалось, что главной причиной низкой образованности Само по себе это решение на то время было полезным, поскольку повышало интеллектуальный уровень чиновничество и, кроме того, побуждало людей учиться хотя бы из карьерных побуждений. Надо пояснить, почему речь шла именно о восьмом и пятом классах.
  Издание в 1722 году закона, вводившего Табель о рангах, положило начало образованию в России чиновничества как особой группы, наделённой рядом прав и преимуществ. Отныне основной путь получения дворянского звания лежал через службу. Именно с этого момента фактически появляется наряду с поместным служилое дворянство. Табель гражданских чинов устанавливал 14 классов, которые соответствовал определённым должностям. Чиновником до Октябрьского переворота (революции) назывался государственный служащий, обладающий чином. Чиновная карьера привлекала определённой степенью независимости и обеспечения личного достоинства (например, чин, даже малый, избавлял от телесного наказания), возможность для малоимущих дослужиться до вполне приличного уровня, материальными благами, перспективой приобщения (для разночинцев) к привилегированному сословию дворян. Звание чиновника, как и офицера, было престижным, определяло прочное социальное положение человека.
  Как правило, название чинов табели о рангах были заимствованы у западноевропейских стран, главным образом немецко-язычных. Чин восьмого класса назывался коллежский асессор и ценился очень высоко. Достичь его было нелегко даже дворянину: как правило, требовался университетский или лицейский диплом, либо сдача соответствующего экзамена. Этот чин был особенно желанным для недворян, поскольку до 1845 года давал право на получение звания потомственного дворянина. Чин коллежского асессора соответствовал армейскому капитану, ротмистру в кавалерии, есаулу в казачьих войсках, старшему лейтенанту на флоте. В отношении коллежского асессора было принято титулование «ваше высокоблагородие».
  Чин V класса назывался статский советник. В военной иерархии ему соответствовал чин бригадира (отменённый в 1797 году) — нечто среднее между полковником и генерал-майором. Титулование статского советника было «ваше высокородие». Чин статского советника, например, имел дипломат Александр Сергеевич Грибоедов.
  На эти чины было обращено внимание, потому, что чин коллежского асессора являясь первым штаб-офицерским чином, давал возможность стать дворянином, а чин статского советника был первым генеральским чином и давал право на получение придворного звания церемониймейстера.
  Система классных чинов была тем, что сейчас называют социальным лифтом. Рассмотрим, например, как человек мог достичь V класса и стать потомственным дворянином — при этом, в отличие от звания личного дворянина, его дети также были дворянского звания. Поступление на гражданскую службу определялось тремя условиями: сословным происхождением, возрастом и уровнем знаний. По «праву происхождения» вступать в гражданскую службу разрешалось: детям потомственным и личных дворян; детям священников и дьяконов православного и униатского вероисповедания, детям протестантских пасторов и детям священнослужителей армяно-григорианского вероисповедания; детям купцов первой гильдии; детям приказных служителей, то есть канцелярских служителей, не имевших чина; а также учёных и художников, не имевших чина. Дети придворных служащих могли быть определены только на места Придворного ведомства, дети почтовых служителей — только по Почтовому ведомству, дети мастеров и подмастерьев фабрик и заводов, подведомственных Кабинету и Департаменту уделов только по ведомству Кабинета и Департамента уделов (эти ведомства управляли имуществом, принадлежавшим императорской фамилии). Остальные категории населения не могли поступать на службу. Однако, были исключения для тех, кто окончил университет, духовное училище, Демидовское Ярославского училища высших наук и гимназию высших наук князя Безбородки в Нежине, а также кто имел учёную или академическую степень.
  Что касается возраста, то не достигший 14-летнего возраста не может быть причислен ни к какому гражданскому ведомству, но начало действительной службы считалось лишь с того времени, когда служащему исполнится 16 лет.
  Относительно уровня знания условия были простые: если человек не кончил курса в каком-нибудь учебном заведении, он на предварительном испытании обязан был доказать, что не только умеет правильно писать и читать, но знает основания грамматики и арифметики.
  Государство заботилось о своей безопасности, поэтому было установлено, что дети российских подданных должны быть воспитываемы от 10 до 18 лет в отечественных публичных заведениях или дома под надзором родителей и опекунов, но всегда в России; в противном случае они лишаются права на вступление в гражданскую службу.
  Все имевшие право поступать на государственную службу начинали её с должности канцеляриста (за исключением тех, кто получил высшее образование). Канцеляристы подразделялись на четыре разряда в соответствии с происхождением. К первому принадлежали потомственные дворяне.; ко второму — дети личных дворян, купцов первой гильдии и духовенства; к третьему — дети приказнослужителей, купцов II и III гильдий; к четвёртому — дети мещан и людей вышедших из податных сословий. Прослужив определённое количество лет, канцелярские служители могли стать чиновниками. Поскольку эти служители разделялись по происхождению, этим и определялся срок получения первого классного чина — коллежского регистратора, то есть XIV класса. Канцелярские служители первого разряда производились через 2 года, второго — через 4 года, третьего — через 5 лет и четвёртого — через 12 лет. Продвижения по классным чинам шло следующим порядком. Для производства в чины из XIV класса в XII, из XII в Х и из Х в IX устанавливалась выслуга в три года. Производство же из IX в VIII, то есть в чин коллежского асессора, для дворян осуществлялась через 4 года, для недворян — в 12 лет. Сколько же сыну мещанина нужно было служить, чтобы стать потомственным дворянином? В канцеляристах — 12 лет и получить чин коллежского регистратора, ещё три года до губернского секретаря, три года до коллежского секретаря, три года до титулярного советника и 12 лет до коллежского асессора. Итого 33 года беспорочной службы. Поскольку начинать служить можно было с 16 лет, то уже в 49 лет человек мог стать потомственным дворянином и перейти в привилегированное сословие. Вот вам и социальный лифт.
  Указ 6 августа 1809 года вызвал буквально ужас у чиновничества и лютую ненависть к Сперанскому. Карамзин считал этот указ абсурдным, но не по своей сути, а по исполнению. Он с сарказмом писал в «Записке...»: «Отныне никто не должен быть производим ни в статские советники, ни в асессоры, без свидетельства о своей учёности. Доселе в самых просвещенных государствах требовалось от чиновников только необходимого для их службы знания: науки инженерной — от инженера, законоведения — от судьи и проч. У нас председатель Гражданской палаты обязан знать Гомера и Феокрита, секретарь сенатский — свойство оксигена [кислорода] и всех газов. Вице-губернатор — пифагорову фигуру, надзиратель в доме сумасшедших — римское право, или умрут коллежскими и титулярными советниками. Ни 40-летняя деятельность государственная, ни важные заслуги не освобождают от долга знать вещи, совсем для нас чуждые и бесполезные. Никогда любовь к наукам не производила действия, столь несогласного с их целью! Забавно, что сочинитель сего Указа, предписывающего всем знать риторику, сам делает в нем ошибки грамматические!.. Не будем говорить о смешном; заметим только вредное. Доныне дворяне и не дворяне в гражданской службе искали у нас чинов или денег; первое побуждение невинно, второе опасно: ибо умеренность жалованья производит в корыстолюбивых охоту мздоимства. Теперь, не зная ни физики, ни статистики, ни других наук, для чего будут служить титулярные и коллежские советники? Лучшие, то есть честолюбивые, возьмут отставку, худшие».
  А как же заставить чиновников стремиться к знаниям? Карамзин предлагает вариант, который может быть пригоден для эффективного проведения разных изменений: «Вместо сего нового постановления надлежало бы только исполнить сказанное в Уставе университетском, что впредь молодые люди, вступая в службу, обязаны предъявлять свидетельство о своих знаниях. От начинающих можно всего требовать, но кто уже давно служит, с тем нельзя, по справедливости, делать новых условий для службы; он поседел в трудах, в правилах чести и в надежде иметь некогда чин статского советника, ему обещанного законом; а вы нарушаете сей контракт государственный. И, вместо всеобщих знаний, должно от каждого человека требовать единственно нужных для той службы, коей он желает посвятить себя: юнкеров Иностранной коллегии испытывайте в статистике, истории, географии, дипломатике, языках; других — только в знаниях отечественного языка и права русского, а не римского, для нас бесполезного; третьих — в геометрии, буде они желают быть землемерами и т.д. Хотеть лишнего, или не хотеть должного, равно предосудительно». В середине двадцатых годов действие указа ослабло, а в 1834 году он был отменён.
  Александр I искал способ решить важнейший и труднейший вопрос — ликвидацию крепостного права. Карамзин эту тему подробно обсудил в «Записке». Для начала нужно знать происхождение крепостного рабства. В девятом, десятом, одиннадцатом веках рабами были одни холопы, то есть или военнопленные и купленные чужеземцы, или преступники, законом лишённые гражданства, или их потомки их. Богатые люди, имея множество холопов, населяли ими свои земли: вот первые, в нынешнем смысле, крепостные деревни. Сверх того, владелец принимал к себе вольных хлебопашцев в кабалу на условиях, стеснявших их естественную и гражданскую свободу. Некоторые, получая от него землю, обязывались и за себя, и за своих детей служить ему вечно - это вторая причина сельского рабства. Другие же крестьяне, и большая часть, нанимали землю у владельцев только за деньги, или за определённое количество хлеба, имея право по истечении оговоренного времени уйти в другое место. Такие свободные переходы имели своё неудобство: помещики и богатые люди сманивали к себе вольных крестьян от владельцев малосильных, которые, оставаясь с пустою землёю, лишались способа платить государственные повинности. Царь Борис отнял первый у всех крестьян волю переходить с места на место, то есть укрепил их за господами, - вот начало общего рабства. Этот устав изменялся, ограничивался, имел исключения и долгое время служил поводом к тяжбам, и, наконец, утвердился во всей силе, и древнее различие между крестьянами и холопами совершенно исчезло. Таким образом, нынешние господские крестьяне никогда не были землевладельцами, то есть не имели собственной земли, которая есть законная, неотъемлемая собственность дворян. При этом нужно понимать, что крестьяне холопского происхождения — также законная собственность дворянская, и не могут быть освобождены лично без особенного некоторого удовлетворения помещикам. Таким образом, только лишь вольные - Годуновым закреплённые за господами - земледельцы могут, по справедливости, требовать прежней свободы. Но невозможно определить, которые из крестьян происходят от холопов и которые от вольных людей. Одно из решений - объявить, что все люди равно свободны: потомки военнопленных, купленных, законных невольников, и потомки крепостных земледельцев: первые освобождаются правом естественным; вторые — правом самодержавного монарха отменять Уставы своих предшественников. Карамзин высказывает мысль «что благоразумный самодержец отменяет единственно те Уставы, которые делаются вредными или недостаточными и могут быть заменены лучшими».
  Что значит освободить крестьян? Дать им волю жить, где угодно, отнять у господ всю власть над ними, подчинить их одной власти правительства. Но эти земледельцы не будут иметь земли, которая — в чём не может быть и спора — есть собственность дворянская. Тогда они или останутся у помещиков, с условием платить им оброк, обрабатывать господские поля, доставлять хлеб куда надобно, одним словом, на них работать, как и прежде, или же, недовольные условиями, пойдут к другому, землевладельцу. Что будет в первом случае? До сих господа пор щадили в крестьянах свою собственность, теперь же корыстолюбивые владельцы захотят взять с них всё возможное для сил физических: напишут контракт, и земледельцы не исполнят его, — тяжбы, вечные тяжбы!
  Во втором случае, когда крестьянин нынче здесь, а завтра там, казна может потерпеть убыток в сборе подушных денег и других податей. Не пострадает ли и земледелие, не останутся ли многие поля необработанными, многие житницы пустыми? Ведь не вольные земледельцы, а дворяне главным образом снабжали рынки хлебом. Иное зло: уже не завися от суда помещиков, решительного и безденежного, крестьяне начнут ссориться между собою и судиться в городе, — какое разорение для них! Освобожденные от надзора господ, которые имели собственную полицию, гораздо более эффективную всех земских судов, станут пьянствовать, злодействовать, - какая богатая жатва для кабаков и мздоимных исправников, но как худо для нравов и государственной безопасности. До сих пор дворяне, рассеянные по всему государству, содействовали императору в хранении тишины и благоустройства. Отняв у них эту власть, он всё взвалит на свои плечи.
  Логика Карамзина следующая: главная обязанность государя - сохранять внутреннюю и внешнюю целость государства, а благотворить «состояниям и лицам есть уже вторая. Император желает сделать земледельцев счастливее свободою; но ежели эта свобода вредна для государства? И будут ли земледельцы счастливы, освобожденные от власти господской, но преданные в жертву их собственным порокам, откупщикам и судьям бессовестным?». Сомнения государственника Карамзина вполне обоснованы и логичны. У либерала логика другая: пусть освобождение крестьян вызовет даже беспорядки в стране, пусть даже в итоге у самих крестьян жизнь ухудшится — принцип свободы для всех должен восторжествовать и крепостное рабство должно быть отменено, не взирая на последствия. А именно опасность неприятных и опасных следствий и удерживала не только Александра, но и других самодержцев от отмены крепостничества. Никто не знал, как это сделать безболезненно.
  Карамзин в своей «Записке» не предлагал способа отмены крепостного права. Он уповал на улучшение нравов: «Нет сомнения, что крестьяне благоразумного помещика, который довольствуется умеренным оброком или десятиною пашни на тягло, счастливее казённых, имея в нём [помещике] бдительного попечителя и заступника. Не лучше ли под рукою взять меры для обуздания господ жестоких? Они известны начальникам губерний. Ежели последние верно исполнят свою должность, то первых скоро не увидим; а ежели не будет в России умных и честных губернаторов, то не будет благоденствия и для поселян вольных». И фактически признавая, что он не видит выхода из этой ситуации, Карамзин предлагает оставить всё без изменений: «Не знаю, хорошо ли сделал Годунов, отняв у крестьян свободу (ибо тогдашние обстоятельства не совершенно известны), но знаю, что теперь им неудобно возвратить оную. Тогда они имели навык людей вольных - ныне имеют навык рабов. Мне кажется, что для твёрдости бытия государственного безопаснее поработить людей, нежели дать им не вовремя свободу, для которой надобно готовить человека исправлением нравственным, а система наших винных откупов и страшные успехи пьянства служат ли к тому спасительным приготовлением?» И он, также, снимает упрёк с императора за оставление этой проблемы без решения: «Государь! История не упрекнёт тебя злом, которое прежде тебя существовало (положим, что неволя крестьян и есть решительное зло), — но ты будешь ответствовать Богу, совести и потомству за всякое вредное следствие твоих собственных Уставов».
  Вероятно, нужно согласится с Карамзиным, поскольку Россия в то время была совершенно не готова к освобождению огромного количества крестьян: в 1859 году согласно переписи крепостных было 23 миллиона из общего населения в 67 миллионов, то есть они составляли 34% всей численности. Причём, в 17 губерниях число крепостных составляло более 50% всего населения, а в Смоленской и Тульской — 69%. Раньше большинство функций государства по отношению к крестьянам выполняли помещики, а теперь это легло бы на плечи правительства. Если раньше крестьянин за разрешением каких-либо хозяйственных или гражданских споров шёл к своему господину, то теперь пошёл бы в суд. А этих судов просто мало. Нужно было увеличивать государственный аппарат, нужны были тысячи новых чиновников, а их ещё нужно было набрать на службу, подготовить. Нужны были банки, через которые можно было проводить операции с выкупом земли у помещиков, крестьянам нужно было давать ссуду, а для этого нужны были деньги и законодательство. Всего этого катастрофически не хватало. Потому консерваторы, удерживавшие императора от широких реформ, были, скорее всего, правы.
  В феврале 1803 года Александр издал указ «О вольных хлебопашцах», предусматривающий выкуп крестьян на волю с землёй по обоюдному согласию их с помещиками. Выкупная сумма была настолько высока и сделки обставлялись такими кабальными условиями, что к концу царствования Александра дарованным им правом смогли воспользоваться лишь 54 тыс. душ крестьян, что составляло менее 0,5% их общего числа. Карамзин скептически оценил суть указа: «Не осуждаю Александрова закона, дающего право селениям откупаться от господ с их согласия; но многие ли столь богаты? Многие ли захотят отдать последнее за вольность? Крестьяне человеколюбивых владельцев довольны своею участью; крестьяне худых — бедны: то и другое мешает успеху сего закона».
  С большой тоской анализировал Карамзин состояние законотворческой деятельности в России, которое выглядело удручающим и безысходным. Первым систематизированным сборником законов было Соборное уложение, принятое Земским собором в 1649 году и действовавший почти 200 лет, до 1832 года. Уже царь Федор Алексеевич видел недостаток Уложения, — вышли новые статьи в прибавление. Пётр хотел полной книги законов и дал соответствующее распоряжение Сенату, желая, чтобы законы утверждены были после основательном изучения всех российских и иностранных гражданских уставов. Екатерина I , в свою очередь, неоднократно побуждала Сенат заняться этим важным делом. Император Петр II велел из каждой губернии прислать выполнения этой работы в Москву по нескольку выборных толковых дворян. Императрица Анна присоединила к ним и выборных из купечества, но граф Остерман в наставлении государыне писал: «Уже более 20 лет трудятся при Сенате над сочинением книги законов, а едва ли будет успех, если не составят особенной для того комиссии из двух особ духовных, пяти или шести дворян, граждан и некоторых искусных законоведов». «Прошло и царствование Елизаветы, миновал и блестящий век Екатерины II, а мы еще не имели Уложения, несмотря на добрую волю правительства, на учреждение в 1754 году особенной Законодательной комиссии, на план Уложения, представленный ею Сенату, несмотря на шумное собрание депутатов в Москве, на красноречивый Наказ Екатерины II, испещренный выписками из Монтескье и Беккари. Чего не доставало?» - задаёт естественный вопрос Карамзин. И сам даёт на него ответ: «Способных людей!.. Были ли они в России? По крайней мере, их не находили, может быть, худо искали!». Вот корень всех проблем: не хватало толковых и образованных людей, а вследствие этого качество чиновников и вельмож, составляющих государственную власть, было низким.
  Та же неудача с составлением свода законов постигла и Александра (такой свод был составлен при Николае I в 1832 году возвращённым из ссылки Сперанским). Была образована очередная комиссия. Как пишет Карамзин: «Набрали многих секретарей, редакторов, помощников, не сыскали только одного и самого необходимейшего человека, способного быть её душою, изобрести лучший план, лучшие средства и привести оные в исполнение наилучшим образом. Более года мы ничего не слыхали о трудах сей Комиссии. Наконец, государь спросил у председателя и получил в ответ, что медленность необходима, — что Россия имела дотоле одни указы, а не законы, что велено переводить Кодекс Фридриха Великого. Сей ответ не давал большой надежды. Успех вещи зависит от ясного, истинного о ней понятия. Как? У нас нет законов, но только указы? Разве указы не законы? И Россия не Пруссия: к чему послужит нам перевод Фридрихова Кодекса? Не худо знать его, но менее ли нужно знать и Юстинианов [то есть византийский] или датский единственно для общих соображений, а не для путеводительства в нашем особенном законодательстве! Мы ждали года два. Начальник переменился, выходит целый том работы предварительной, - смотрим и протираем себе глаза, ослепл`нные школьною пылью. Множество учёных слов и фраз, почерпнутых в книгах, ни одной мысли, почерпнутой в созерцании особенного гражданского характера России... Добрые соотечественники наши не могли ничего понять, кроме того, что голова авторов в Луне, а не в Земле Русской, - и желали, чтобы сии умозрители или спустились к нам или не писали для нас законов. Опять новая декорация: видим законодательство в другой руке! Обещают скорый конец плаванию и верную пристань. Уже в Манифесте объявлено, что первая часть законов готова, что немедленно готовы будут и следующие. В самом деле, издаются две книжки под именем проекта Уложения. Что ж находим?.. Перевод Наполеонова Кодекса!
  Для того ли существует Россия, как сильное государство, около тысячи лет? Для того ли около ста лет трудимся над сочинением своего полного Уложения, чтобы торжественно пред лицом Европы признаться глупцами и подсунуть седую нашу голову под книжку, слепленную в Париже шестью или семью экс-адвокатами и экс-якобинцами? Пётр Великий любил иностранное, однако же не велел, без всяких дальних околичностей, взять, например, шведские законы и назвать их русскими, ибо ведал, что законы народа должны быть извлечены из его собственных понятий, нравов, обыкновений, местных обстоятельств. Мы имели бы уже 9 Уложений, если бы надлежало только переводить».
  Некоторые факты, приведённые Карамзиным, выглядят как анекдоты. Например, авторы проекта, дойдя в переводе до главы о супружестве и о разводе, обращаются от Кодекса Наполеона к Кормчей книге, которая была сборником церковных и светских законов, являвшихся руководством при управлении Церковью и в церковном суде, и пришла к нам из византийского права, которое было переработанным римским сводом законов. Другой пример. Уложение начинается главой о гражданских правах, которых никогда не было в России, где были только политические или особенные права разных государственных состояний; дворяне, купцы, мещане, земледельцы и прочие - все имеют свои особенные права, а общего права вообще не было.
  Состояние эффективности государственной машины, с точки зрения Карамзина, выглядело довольно грустно: «Мы означили главные действия нынешнего правительства и неудачу их. Если прибавим к сему частные ошибки министров в мерах государственного блага: постановление о соли, о суконных фабриках, о прогоне скота, имевшие столь много вредных следствий - всеобщее бесстрашие, основанное на мнении о кротости государя, равнодушие местных начальников ко всяким злоупотреблениям, грабёж в судах, наглое взяткобрательство капитан-исправников [они отвечали за порядок в уезде, сбор налогов с крестьян, проводили предварительное следствие и осуществляли дворянскую опеку; таким образом, под их юрисдикцию подпали одновременно крестьяне и дворяне], председателей палатских, вице-губернаторов, а всего более самих губернаторов, наконец, беспокойные виды будущего, внешние опасности, - то удивительно ли, что общее мнение столь не благоприятствует правительству? Не будем скрывать зла, не будем обманывать себя и государя».
  Чем плохие законы, лучше вообще без них. А как же править? «Наше правление есть отеческое, патриархальное. Отец семейства судит и наказывает без протокола, — так и монарх в иных случаях должен необходимо действовать по единой совести». Карамзин советует императору быть осторожнее в новых «государственных творениях», стараясь улучшить уже существующие и думать больше о людях, нежели о формах, и благоразумною строгостью обратить вельмож, чиновников к ревностному исполнению своих обязанностей.
  Таким образом, Россия ещё не готова была в начале XIX века к радикальным реформам. Хотя, на первый взгляд, существенных изменений в политической жизни при Александре I не произошло, процессы, запущенные императором, безостановочно набирали ход и начали менять общество. В стране не хватало образованных людей, и этот проблему постепенно смягчала образовательная реформа. Вообще, горячая любовь к просвещению являлась отличительной чертой людей Александровского времени. Формирование единого свода законов, которое продвигал Сперанский, закончились созданием в 1834 году Свода законов под руководством вернувшегося из ссылки того же Сперанского. В стране возникало всё больше журналов, вокруг которых объединялись активные русские мыслители, и в России впервые появились обоснованные теории развития страны. Когда говорят о противодействии либеральным реформам со стороны консерваторов, то на самом деле в государстве формировалась система политического баланса: кто-то толкает вперёд — это либералы, кто-то придерживает — это государственники. Опасно слишком быстро менять общество, поскольку трудно предсказать последствия и ситуация может ухудшиться. Но понятно, что стоять на месте и не решать существующих проблем тоже нельзя. Под действием двух сил - либеральной и консервативной - страна развивается. Конечно, здесь нужно искать золотую середину, но эта вечная проблема для любой страны.  

Может ли патриот быть западником и либералом?


  В России либеральные идеи со времён императора Александра I постоянно развивались и распространялись, и на рубеже 1830-1840-х годов сформировалось либеральное направление, которое сложилось из двух идейных течений: славянофильства и западничества. Славянофилы объединились в кружок и их объединяла идея о глубоком отличии России от западных стран, об особом пути её развития. Главные особенности России они усматривали в крестьянской общине и православной вере. Благодаря православию и общинности, доказывали члены кружка, в России все классы и сословия мирно уживаются друг с другом. Во времена Николая I такие взгляды разделяло подавляющая часть общества, что дворяне, что крестьяне. Реформы Петра I славянофилами оценивались критически. Считалось, что они отклонили Россию с естественного пути развития, хотя и не изменили её внутренний строй и не уничтожили возможность возврата на прежний путь, который отвечает духовному складу славянских народов. Они выступали за созыв Земского собора, отмену крепостного права, но были против конституции по западному образцу.
  Появление славянофилов заставило сблизиться тех, кто считал Россию и Западную Европу нераздельными частями одного культурно-исторического целого. Среди западников преобладали профессора, учёные, много поездившие по Европе.
  Историк и философ Георгий Петрович Федотов (1886-1951) выделял четыре формы развития основной русской темы Запад — Восток: «Сперва в Киеве мы видим Русь свободно воспринимающей культурные воздействия Византии, Запада и Востока. Время монгольского ига есть время искусственной изоляции и мучительного выбора между Западом и Востоком (Литва и Орда). Москва представляется государством и обществом существенно восточного типа, который, однако же, скоро (в XVII веке) начинает искать сближения с Западом. Новая эпоха — от Петра до Ленина — представляет, разумеется, торжество западной цивилизации на территории Российской Империи» («Россия и свобода», 1945 год). Таким образом, в XIX веке, за исключением узкой группы славянофилов, вся российская интеллигенция — западники. Надо признать, что именно идеи, пришедшие из Европы в XIX веке, определили направление развития России.
  Западничество 1840-х годов не было политической доктриной, скорее это была система взглядов. В общих чертах её можно изложить следующим образом: всё человечество идёт одним, общим для всех народов путём развития. Но различные народы вовлекаются в это развитие в разное время, и проявляется оно у них неравномерно. Передовые европейские народы — англичане, французы — давно уже идут впереди, в то же время, множество народов, например, азиатских и латиноамериканских, далеко отстали. Положение России среднее: она вступила на путь исторического развития с большим опозданием — совсем недавно, в эпоху Петра I, и движется по нему медленно, с постоянными задержками. Чтобы обеспечить себе нормальное развитие и догнать Западную Европу, Россия нуждается в серьёзных, коренных преобразованиях, главным, определяющим из которых должна стать отмена крепостного права. Естественно, возникал вопрос: как должен идти процесс приобщения России к цивилизации, создаваемой западноевропейскими народами? Ясности здесь не было, и шли бесконечные споры, как внутри самих западников, так и западников со славянофилами. Наиболее яркими представителями западничества были Грановский, Герцен, Белинский, Чаадаев. Кружок так называемых западников объединял людей, веровавших в науку и свободу. Говоря о западниках и славянофилах, следует уточнить, это были две партии, на которые разделялся тогдашний московский литературный мир. Основные споры шли вокруг реформ Петра. В Московском университете местом развития славянофильских идей был факультет словесности, а юридический был оплотом западников. Поэтому, студенты, попавшие на юрфак, практически неизбежно становились западниками, тем более, что там преподавали лучшие профессора.
  В 40-е годы XIX века Московский университет стал интеллектуальным центром России. Отсюда вышла большая часть людей, которые создали то, что впоследствии стало называться русской мыслью. Все московские кружки, и философские и политические, исключая славянофилов, собирались вокруг профессоров Московского университета. Это был дружный союз, который поставил себе целью приготовить России лучшую будущность распространением в ней мысли и просвещения.
  Николай Бердяев, описывая особенность общественного развития в первой половине XIX века, отмечал: «Невозможность реформ по политическим условиям непосредственного социального дела привела к тому, что вся активность перешла в литературу и мысль, где все вопросы ставились и решались очень радикально. Вырабатывалась безграничная социальная мечтательность, не связанная с реальной действительностью. Русские были сенсимонистами, фурьеристами, прудонистами, когда в России было ещё крепостное право и самодержавная монархия. Они были самыми крайними, тоталитарными гегельяанцами и шеллингианцами, когда в России не было ещё никакой философской культуры и философская мысль была на подозрении. Русские культурные люди полюбили бесконечные, ведшиеся по целым ночам разговоры и споры о мировых вопросах в небольших кружках, в салонах 30-х и 40-х годов [в XX веке интеллигенция с той же целью обычно собиралась на кухне]» («Истоки и смысл русского коммунизма»).
  Вне московских литературных салонов русская жизнь и европейское образование преспокойно уживались рядом, и между ними не оказывалось никакого противоречия. Патриотизм славянофилов основывался на том, что они в русском народе видели носителя высших христианских начал, провозвестника новых, неведомых миру истин. Патриотизм же западников состоял в усвоении для отечества высших плодов европейского просвещения. У так называемых западников никакого общего учения не было. В этом направлении сходились люди с весьма разнообразными убеждениями: искренно православные и отвергавшие всякую религию, приверженцы метафизики и последователи опыта, социал-демократы и умеренные либералы, поклонники государства и защитники чистого индивидуализма. Всех их соединяло одно: уважение к науке и просвещению. И то и другое, очевидно, можно было получить только от Запада, а потому они сближение с Западом считали великим и счастливым событием в русской истории.
  Оппоненты западников славянофилы полагали, что источник всякого просвещения заключается, в религии; и наука, и искусство от неё получают свои начала. Западный мир развивался под влиянием двух оторвавшихся от истинного корня частей христианства: католицизма, свойственного романским племенам, и протестантизма, составляющего принадлежность племен германских. Эти две противоположные крайности одинаково удалились от цельной христианской истины, хранимой православною церковью. Последняя представляет высшее единство противоположностей, вследствие чего она призвана создать из себя новую, высшую цивилизацию. Развитие Запада закончило свой круговорот и дало из себя все, что могло дать; ныне это не более, как разлагающееся тело, которое должно уступить место новым, живым силам, лежащим в православном русском народе. Подобно тому, как греко-римский мир исчез в историческом процессе и передал знамя человеческого просвещения германцам, созданный последними западный мир должен, в свою очередь, уступить это знамя новому историческому деятелю, имеющему высшее призвание - России. Но, чтобы исполнить свое назначение, русский народ должен крепко держаться своих собственных начал. Вследствие пагубного переворота, совершенного Петром Великим, высшие классы оторвались от родной почвы и примкнули к низшей, западной цивилизации. Истинные русские начала сохранились только в простом народе. Возвести эти начала в высшую, сознательную форму, пробудить в русском обществе затмившееся народное самосознание, такова должна быть цель русской мысли и литературы, и в этом состоит задача славянофильства.
  Славянофильство 40-х годов было, несомненно, движением либеральным и претендовало быть национально-почвенным. Но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что источник его свободолюбия был в Германии, а русское прошлое ему было плохо известно. Русские учреждения (земский собор, община) идеализировались и имели мало общего с действительностью. Неудивительно, что, пустив корни в России, славянофильство скоро утратило либеральное содержание. Когда же оно победило и взошло на трон в лице Александра III, оно оказалось реакционным тупиком. Как всякое политическое течение славянофильство не имело чётких определений, определяющих его границы. Замечательный писатель и философ Константин Николаевич Леонтьев (1831-1891) считал, что «настоящее славянофильство есть не простой панславизм и ни какая попало любовь к славянам, а стремление к оригинальной культуре (все равно - враждой или любовью, деспотизмом или свободой купленной); стремление к своеобразной (на западную вовсе не похожей) цивилизации, долженствующей поглотить и претворить в себе европеизм, подобно тому как Европа поглотила и претворила в себе римскую, древнегреческую и отчасти византийскую цивилизацию (в церковном учении своём)» («Катков и его враги на празднике Пушкина»).
  Чёткую границу между западниками и славянофилами трудно провести. Например, один из главных теоретиков славянофильства Иван Васильевич Киреевский (1806-1856) сначала был поклонником Шеллинга (немецкий философ-идеалист, 1775-1854) и издавал журнал «Европеец», который, правда, был запрещён уже с первого номера. Со временем он переменился и стал громить всю западную философию и находил спасение единственно в лоне православной церкви. По сути, славянофилы были тоже западниками. Например, один из их идеологов, Алексей Степанович Хомяков (1804-1860), в своих статьях с большим уважением описывал обычаи английского общества, в том числе и политические, призывая брать их в пример. Разница между славянофилами и западниками в политических взглядах была незначительная и, скорее, чисто психологическая. Славянофилам не нравилось, что некоторые люди уж слишком носятся с интеллектуальным превосходством Европы, чего они, впрочем, не отрицали. В пику им они восхваляли русские патриархальные обычаи, о которых большинство русских дворян уже забыло.
  Но славянофильские идеи не были особенно популярны в обществе. Борис Николаевич Чичерин (1828-1904), один из теоретиков либерально-демократической модели общественного развития, профессор кафедры государственного права МГУ в 1861-1868 годах, в своих воспоминаниях описывал, насколько неубедительными представлялись взгляды славянофилов в среде, близкой к Московскому университету: «Меня хотели уверить, что весь верхний слой русского общества, подчинившийся влиянию петровских преобразований, презирает все русское и слепо поклоняется всему иностранному, что, может быть, и встречалось в некоторых петербургских гостиных, но чего я, живя внутри России, от роду не видал. Меня уверяли, что высший идеал человечества—те крестьяне, среди которых я жил, и которых знал с детства, а это казалось мне совершенно нелепым. Мне внушали ненависть ко всему тому, чем я гордился в русской истории, к гению Петра, к славному царствованию Екатерины, к великим подвигам Александра. Просветитель России, победитель шведов, заандамский работник [Заандам — город в Нидерландах, где в 1697 году жил и работал на корабельной верфи Пётр I], выдавался за исказителя народных начал, а идеалом царя в «Библиотеке для воспитания» Хомяков выставлял слабоумного Фёдора Ивановича за то, что он не пропускал ни одной церковной службы и сам звонил в колокола. Утверждали, что нам нечего учиться свободе у Западной Европы, и в доказательство ссылались на допетровскую Русь, которая сверху до низу установила всеобщее рабство. Вместо Пушкина, Жуковского, Лермонтова, меня обращали к Кириллу Туровскому [писатель и проповедник XII века] и Даниилу Заточнику [писатель XIII века], которые ничем не могли меня одушевить. А с другой стороны, то образование, которое я привык уважать с детства, та наука, которую я жаждал изучить, ожидая найти в ней неисчерпаемые сокровища знания, выставлялись, как опасная ложь, которой надобно остерегаться, как яда. Взамен их обещалась какая-то никому неведомая русская наука, ныне ещё не существующая, но долженствующая когда-нибудь развиться из начал, сохранившихся неприкосновенными в крестьянской среде. Всё это так мало соответствовало истинным потребностям и положению русского общества, до такой степени противоречило указаниям самого простого здравого смысла, что для людей посторонних, приезжих, как мы, из провинции, не о партия представлялась какою-то странною сектою, сборищем лиц, которые в часы досуга, от нечего делать, занимались измышлением разных софизмов, поддерживая их перед публикой для упражнения в умственной гимнастике и для доказательства своего фехтовального искусства».
  Немало было тех, для кого западничество и славянофильство сливались в одно целое. Георгий Евгеньевич Львов (1861-1925), первый глава Временного правительства, то есть фактически глава государства со 2 марта по 7 июля 1917 года вспоминал: «Особенно увлёкся я А.С. Хомяковым. Он отвечал моим чувствам и настроению… «Народу- сила мнения, царю — сила власти». Русское государство — это союз народа с властью, земли с государством, все корни его в первобытной общине, где все члены равны и где впервые волею общины власть была представлена государю в качестве представителя общины. Полная противоположность родовому быту Запада, способствовавшему развитию аристократии, знати, а у нас её не было и не должно быть. Все эти и другие основные положения славянофильства глубоко залегли в мою душу, подготовленную к их восприятию всем моим детством. Так уж сложилось в исторической последовательности событий, что мне довелось проникнуться оценкой прошлого и настоящего России, познакомится с объяснениями исторического развития, сперва со славянофильской точки зрения, а том уже, гораздо позднее, с точки зрения школы западников. Чаадаева я прочёл только студентом, но Белинского и других западников, вводивших читателей в круг интересов западноевропейской жизни, приводивших в ясность и в поэтических образах и в публицистических произведениях общественные недостатки и требовавших улучшения различных сторон русской общественной жизни, проглотил с увлечением ещё в гимназии. Крайности славянофилов, их утверждения, что Запад гниёт и разлагается, не вызывали во мне раздражения своей несправедливостью. Они касались не своего, чужого. Напротив, крайность западников, отрицание значения русской исторической жизни, самостоятельности культуры, общенародного животворящего духа, побуждающего работать для блага всего человечества, огульное осуждение. Выведенное из односторонней оценки прошлого и настоящего, вызывало в мне чувство глубокого оскорбления своею несправедливостью. Западник только укрепили во мне славянофильские взгляды. Они бесили меня отсутствием русского чувства. Но они раскрыли зато односторонность и крайность славянофилов в их оценке Запада. Они научили ценить громадную затрату сил, положенных на создание западного просвещения, образования и плоды их — уважение к правам личности, святость закона, равенство перед ним всех, идеи долга, права и, наконец, стремление к прогрессу. В Чаадаеве я нашёл потом равнодействующую между крайностями славянофилов и западников. Всё это западное — общечеловеческое достояние — принадлежит и нам, при условии, что мы, русские, не будем ревнивы к своему варварскому прошлому, что не будем хвастаться веками своего невежества и что наше честолюбие будет состоять в том, чтобы, оставаясь самим собою, русскими по природе, усвоить себе труды всех народов, богатства, приобретённые умом человеческим на всех широтах земного шара, И славянофилы, и западники разными путями, но в одинаковой мере теоретически обосновали во мне любовь к своему русскому и укрепили то, что сидело во мне самородно, но западники, кроме того. Сделали прививку идей гражданственности, широкого равноправия и прогресса».
  Русское отношение к Западу отличается двойственностью. С одной стороны, мы признаём его первенство в прогрессе человеческого общества. Производительность труда выше, наука развивается лучше, государственная власть и местное самоуправление работают эффективнее, общество свободнее, жизнь спокойнее и богаче. Вот - образец для подражания. А если сами не можем также организовать своё общество, нужно пригласить западных специалистов на помощь. Но с другой стороны, западная жизнь при ближайшем рассмотрении представляется бездуховной. Её главная цель — добиться сытого благополучия, а для русского человека это кажется неинтересным. Поэтому у многих людей происходит изменения отношения к Западу: от почитания к презрению. Ярким примером является Александр Иванович Герцен (1812-1870). Он был типичным западником, одним из первых русских политических эмигрантов.
  Западничество 1840-х годов не было политической доктриной, скорее это была система взглядов. В общих чертах её можно изложить следующим образом: всё человечество идёт одним, общим для всех народов путём развития. Но различные народы вовлекаются в это развитие в разное время, и проявляется оно у них неравномерно. Передовые европейские народы — англичане, французы — давно уже идут впереди, в то же время, множество народов, например, азиатских и латиноамериканских, далеко отстали. Положение России среднее: она вступила на путь исторического развития с большим опозданием — совсем недавно, в эпоху Петра I, и движется по нему медленно, с постоянными задержками. Чтобы обеспечить себе нормальное развитие и догнать Западную Европу, Россия нуждается в серьёзных, коренных преобразованиях, главным, определяющим из которых должна стать отмена крепостного права. Естественно, возникал вопрос: как должен идти процесс приобщения России к цивилизации, создаваемой западноевропейскими народами? Ясности здесь не было, и шли бесконечные споры, как внутри самих западников, так и западников со славянофилами. Наиболее яркими представителями западничества были Грановский, Герцен и Белинский. В то же время следует отметить, что западники сороковых годов относились к народу как к нечто чуждому западной культуре, которую они усвоили, а он — нет. И этот отсталый народ вызывал у них сочувствие, именно в силу их приверженности западной культуре.
  Взгляды Герцена формировались под влиянием Гегеля, Фейербаха, французской социалистической литературы. Неудивительно, что он почитал Запад и идеализировал его. Герцен попал в Европу в атмосферу революции 48-го года, увлёкся ею и возлагал на неё большие надежды. Бердяев описал, чем закончилось это увлечение: «Но ему суждено было пережить жгучие разочарования в последствиях революции, в Западе и западных людях вообще. Увлечение Герцена Западом было типически русским, и типически русским было разочарование Герцена в Западе. После него многие пережили аналогичное разочарование. Герцен был поражён и ранен мещанством Запада. Он увидел этот мещанский, мелкобуржуазный дух и в социалистах» («Истоки и смысл русского коммунизма»). Сам Герцен писал в «Былое и думы»: «Мы вообще знаем Европу школьно, литературно, то есть мы не знаем её, а судим по книжкам и картинкам...Наше классическое незнание западного человека наделает много бед, из него ещё разовьются племенные ненависти и кровавые столкновения». Это ответ и Чаадаеву, который реальной Европы не знал, а питал в отношении её иллюзии. Герцен обращал внимание, что в России знакомы только с верхним, образованным слоем общества, совершенно не зная нижний, народный слой. «Но, - продолжает Герцен, - тот слой, который нам знаком, с которым мы входим в соприкосновение, мы знаем исторически, несовременно. Пожив год-другой в Европе, мы с удивлением видим, что вообще западные люди не соответствуют нашему понятию о них, что они гораздо ниже его. В идеал, составленный нами, входят элементы верные, но или не существующие более, или совершенно изменившиеся. Рыцарская доблесть, изящество аристократических нравов, строгая чинность протестантов, гордая независимость англичан, роскошная жизнь итальянских художников, искрящийся ум энциклопедистов и мрачная энергия террористов – все это переплавилось и переродилось в целую совокупность других господствующих нравов, мещанских... Как рыцарь был первообраз мира феодального, так купец стал первообразом нового мира: господа заменились хозяевами...Вся нравственность свелась на то, что неимущий должен всеми средствами приобретать, а имущий – хранить и увеличивать свою собственность. Жизнь свелась на постоянную борьбу из-за денег».
  После поражения революции 1848 года разочарование в европейской жизни стало особенно острым: «Не радость, не рассеяние, не отдых, ни даже личную безопасность нашёл я здесь; да и не знаю, кто может находить теперь в Европе радость и отдых - отдых во время землетрясения, радость во время отчаянной борьбы. Вы видели грусть в каждой строке моих писем; жизнь здесь очень тяжела, ядовитая злоба примешивается к любви, желчь - к слезе, лихорадочное беспокойство точит весь организм. Время прежних обманов, упований миновало. Я ни во что не верю здесь, кроме в кучку людей, в небольшое число мыслей да в невозможность остановить движение; я вижу неминуемую гибель старой Европы и не жалею ничего из существующего, ни её вершинное образование, ни её учреждения... я ничего не люблю в этом мире, кроме того, что он преследует, ничего не уважаю, кроме того, что он казнит,- и остаюсь... остаюсь страдать вдвойне, страдать от своего горя и от его горя, погибнуть, может быть, при разгроме и разрушении, к которому он несётся на всех парах» («С того берега», 1849 год). Конечно, возникает вопрос: если в Европе всё так тоскливо, почему Герцен не вернулся в России? Остался потому, что в Европе решались общественные вопросы, там были новые идеи и борьба, но борьба открытая, была гласность, свободная речь и человеческое достоинство. Хотя Герцен понимал, что уже не сможет никогда вернуться в Россию, и это его сильно угнетало. Свобода слова — это не так много, что ему нужно было, но этого не было в те времена. Но после реформ 1861 года внутренняя жизнь в России стала существенно более открытой, и мало кто покидал родину по тем причинам, что были у Герцена. Общественная жизнь стала намного активнее, появилась возможность выражать различные мнения. Россия быстро сокращала отставание от Европы во всех областях: науке, искусстве, политических и общественных теориях, философии. Но 1849 году Герцен не мог ещё этого предположить: «Я привык к свободной речи и не могу сделаться вновь, крепостным, ни даже для того, чтоб страдать с вами. Если бы ещё надо было умерить себя для общего дела, может, силы нашлись бы; но где на сию минуту наше общее дело? У вас дома нет почвы, на которой может стоять свободный человек». Конечно, ему можно было бы вернуться в 60-е или 70-е годы, когда общественная жизнь была на подъёме, но он так долго вёл борьбу против российской государственной системы, но уже не было дороги домой. Хотя, даже если бы не было препятствий политического характера, он бы всё равно не вернулся. Он очень ценил свободу личности, которой мало было в России, но гораздо больше в Европе, в чём было её очевидное превосходство: «В самые худшие времена европейской истории мы встречаем некоторое уважение к личности, некоторое признание независимости, некоторые права, уступаемые таланту, гению. Несмотря на всю гнусность тогдашних немецких правительств, Спинозу не послали на поселение, Лессинга не секли или не отдали в солдаты. В этом уважении не к одной материальной, но и к нравственной силе, в этом невольном признании личности - один из великих человеческих принципов европейской жизни. В Европе никогда не считали преступником живущего за границей и изменником переселяющегося в Америку» (там же). Прав был Герцен в своей оценке России, и положение, казалось бы, начинало улучшаться после реформ 1861 года, но кто мог подумать, что после 1917 года всё станет гораздо хуже, и в части свободы и уважения личности наше государство будет отброшено на столетие назад.
  Но всё же Герцен оставался патриотом свой страны и жизнь на Западе воспринимал как возможность для борьбы за улучшение жизни в России: «Я остаюсь здесь не только потому, что мне противно, переезжая через границу, снова надеть колодки, но для того, чтоб работать. Жить сложа руки можно везде; здесь мне нет другого дела, кроме нашего (курсив Герцена) дела...Я здесь полезнее, я здесь бесцензурная речь ваша, ваш свободный орган, ваш случайный представитель». В наше время также есть люди, которые живут за границей и ведут какую-то деятельность против существующего в России политического строя и называют себя оппозиционерами. Но с точки зрения морали и полезности они кардинально отличаются от оппозиции девятнадцатого века. Такие люди как Герцен и Бакунин жили за границей небогато, на те деньги, что зарабатывали. Они издавали свои журналы, и не пользовались поддержкой европейских правительств. В XXI веке ситуация совсем другая. Нынешние политические противники правительства России живут за границей в комфортабельных условиях и не бедствуют. Свои статьи они публикуют в западных газетах, выступают на западном телевидении и читают лекции перед западными слушателями. За это и получают доход. Они живут на деньги от западных правительств, поскольку участвуют в войне против России. Сейчас появился новый тип войны, который иногда называют гибридным. Как известно, цель любой войны — заставить правительство побеждённой страны принять условия победителей. Это можно сделать и не военным путём. Например, различными экономическими мерами настолько ухудшить жизненный уровень населения, что, либо оно на выборах проголосует за нужного противнику кандидата, либо начнутся бесконечные митинги, в стране возникнет политический хаос и к власти придут опять-таки нужные люди. Подготовка таких событий в настоящее время — это распространение в средствах массовой информации каждодневно и в большом количестве разных материалов, описывающих бесконечные ошибки действующего правительства, его низкий моральный уровень. Главная цель — настроить население против руководства страны. Если в девятнадцатом веке задачей оппозиции было изменение политического строя в России чтобы получить больше свободы для каждого гражданина, то в двадцать первом веке в России оппозиции практически нет. Не потому, что её преследуют. Просто борьба с правительством становится неплохо оплачиваемой работой, которую оплачивают иностранные правительства. Поэтому большинство оппозиционеров просто становятся наёмными работниками чужих правительств в гибридной войне против России. Эти люди называют себя оппозиционерами и много шумят, поэтому остаются незаметными те немногочисленные настоящие оппозиционеры, которые борются за интересы свой страны, а не чужих правительств.
  В той же книге («С того берега») Герцен поднимает ещё одну проблему, актуальную и для нынешних дней: «Для русских за границей есть ещё другое дело. Пора действительно знакомить Европу с Русью. Европа нас не знает; она знает наше правительство, наш фасад и больше ничего... Пусть она узнает ближе народ, которого отроческую силу она оценила в бое, где он остался победителем; расскажем ей об этом мощном и неразгаданном народе, который втихомолку образовал государство в шестьдесят миллионов [сейчас сто сорок миллионов], который так крепко и удивительно разросся, не утратив общинного начала, и первый перенёс его через начальные перевороты государственного развития; об народе, который как-то чудно умел сохранить себя под игом монгольских орд и немецких бюрократов, под капральской палкой казарменной дисциплины и под позорным кнутом татарским; который сохранил величавые черты, живой ум и широкий разгул богатой натуры под гнётом крепостного [добавим: а также коммунистического] состояния...Пусть узнают европейцы своего соседа, они его только боятся, надобно им знать, чего они боятся. До сих пор мы были непростительно скромны и, сознавая свое тяжкое положение бесправия, забывали всё хорошее, полное надежд и развития, что представляет наша народная жизнь». Удивительно, что в современной жизни, когда посредством радио, телевидения и Интернета любая информация мгновенно доносится до любого места планеты, люди мало знают о жизни народа в других странах. Журналисты пишут исключительно о политиках и правительствах. Причём, как правило предвзято. Если страна нравится, о ней пишут доброжелательно, независимо от того, что в ней в действительности происходит. Если же к другому государству относятся с неприязнью, то и всю его жизнь, в первую очередь политическую, изображают в чёрных красках. Это касается всех стран. Так поступают в отношении России, так поступают и в самой России. Очевидно, это связано с психологией человека, которому легче жить со стереотипами: этот человек (страна) либо плохой, либо хороший. И с девятнадцатого века здесь ничего не поменялось. Но если Герцен видел своей задачей разносить правду о качествах великого русского народа («Мы, оставившие Россию только для того, чтобы свободное русское слово раздалось, наконец, в Европе», письмо к И.Мишле), который он любил, то нынешние эмигранты этот народ только грязью поливают, получая за это хорошие деньги.
  После распада Советского Союза социалистическая идея угасла. Казалось бы, окончательно победила идея либеральная. Великих идеологических проектов не осталось, но люди продолжают искать смысл жизни, смысл существования своих сообщества. Зачем эти поиски, если либеральный уклад экономики и внутренней политики обеспечивает приемлемый уровень жизни и личных свобод? Видимо, здесь проявляется особенность человеческой психологии, которую отметил ещё Герцен: «Наша жизнь - постоянное бегство от себя, точно угрызения совести преследуют, пугают нас. Как только человек становится на свои ноги, он начинает кричать, чтоб не слыхать речей, раздающихся внутри; ему грустно - он бежит рассеяться; ему нечего делать - он выдумывает занятие; от ненависти к одиночеству - он дружится со всеми, всё читает, интересуется чужими делами, наконец, женится на скорую руку. Тут гавань, семейный мир и семейная война не дадут много, места мысли; семейному человеку как-то неприлично много думать; он не должен быть настолько празден. Кому и эта жизнь не удалась, тот напивается допьяна всем на свете - вином, нумизматикой, картами, скачками, женщинами, скупостью, благодеяниями; ударяется в мистицизм, идет в иезуиты, налагает на себя чудовищные труды, и они ему все-таки легче кажутся, нежели какая-то угрожающая истина, дремлющая внутри его» (в той же книге). Здесь Герцен описал тех людей, которым в жизни нужна цель, смысл и они чувствуют себя неуютно в обыденной, наполненной мещанством жизни. Почему, например, так быстро распространилось христианство? Оно давало людям цель — Царство Божье и смысл жизни: заслужить своим поведением жизни в этом Царстве. Но самая главная, волшебная, дающая невиданные силы цель — оказаться рядом с Богом. Когда скорое пришествие мессии не состоялось, люди стали придумывать себе другие цели, например, освободить Иерусалим, найти дорогу в Индию. В средние века большинство людей тяжело трудились, и цели у них простые: поесть, отдохнуть, изредка по-праздновать. Но всё больше появлялось людей, которых не заедала нужда, было время подумать, и в восемнадцатом веке таких людей стало достаточное количество, чтобы сформировать новую, воодушевляющую цель — не дожидаясь Бога самим построить государство справедливости. Пик этой деятельности пришёлся на девятнадцатый век. Карла Маркса и Фридриха Энгельса не столько волновала судьба конкретных - их увлекала сама идея понять закономерности развития общества, использовать эти закономерности и создать новое общество, в котором, перефразируя апостола нет уже еврея, ни грека; нет пролетария, ни капиталиста: ибо все вы одно - трудящиеся. Но законы общественного развития, придуманные Марксом, оказались заблуждением, социализм в чистом виде реализовать не получилось. Сейчас нет больших идей, которые могли бы увлечь людей с сильным типом личности, которым неуютно в ровной, мещанской жизни. Да и жизнь эта не такая уж безмятежная. Многих людей, даже в материально благополучных странах, охватывает чувство беспокойства: не исчезла опасность новых больших войн, растёт неравенство в богатстве, мир становится менее предсказуемым. Есть причины для возникновения новых, воодушевляющих целей, и, возможно, они будут в ближайшее время сформулированы.
  Хотя мы и говорим о быстро изменяющемся мире, кое-что в политике не меняется веками. Например, описание Герценом политической борьбы в Европе в середине девятнадцатого века на удивление весьма точно совпадает с современной западной парламентской деятельностью: «Все партии и оттенки мало-помалу разделились в мире мещанском на два главные стана: с одной стороны, мещане-собственники, упорно отказывающиеся поступиться своими монополиями, с другой – неимущие мещане, которые хотят вырвать из их рук их достояние, но не имеют силы, то есть, с одной стороны, скупость, с другой – зависть. Так как действительно нравственного начала во всем этом нет, то и место лица в той или другой стороне определяется внешними условиями состояния, общественного положения. Одна волна оппозиции за другой достигает победы, то есть собственности или места, и естественно переходит со стороны зависти на сторону скупости. Для этого перехода ничего не может быть лучше, как бесплодная качка парламентских прений, – она даёт движение и пределы, дает вид дела и форму общих интересов для достижения своих личных целей». Удивительно, в России со времени Герцена произошли такие эпохальные события, как социалистическая революция, затем распад Советской системы, а западная политическая идея словно застыла и никуда уже не движется.
  Что же касается столь любезному Чаадаеву католичества, то его уже не было в жизни наиболее развитых стран Европы: «Отрицание мира рыцарского и католического было необходимо и сделалось не мещанами, а просто свободными людьми, то есть людьми, отрешившимися от всяких гуртовых определений». Католичество заменилось протестантством, о котором Герцем отзывается крайне негативно: «Из протестантизма они сделали свою религию – религию, примирявшую совесть христианина с занятием ростовщика, – религию до того мещанскую, что народ, ливший кровь за неё, её оставил». Позже Герцен писал, что либерализм составляет последнюю религию.
  Немецкий социализм, то есть марксизм, Герцен не признавал. Он полагал, что социализм возникает как проявление человеческой воли, направляемой разумом и моралью. Первостепенную роль здесь играют умственное и нравственное развитие народа. Пока большинство остается непросвещённым, пока оно поглощено своими узкими частными интересами, до тех пор самостоятельное участие масс в политической жизни невозможно, поскольку забота об одних материальных нуждах подавляет способности. Для развития сознания, считал Герцен, человеку нужен досуг, довольство, но их-то при существующем гражданском устройстве достигнуть нельзя. Для Герцена проблемы культуры и морали имели первостепенное значение для победы нового общества. Либо совершается идейный и моральный сдвиг в обществе, либо социализм невозможен. Социализм, общество свободных и равных, согласно его политической философии, не может ограничиться изменением материальных условий жизни людей. Освобождение должно быть и материальным и духовным, иначе его не будет вовсе - буржуазный мир останется не преодолённым и сумеет воскреснуть вновь в той или иной форме. Свобода, по Герцену, не только цель, но также и средство. Свободы нельзя добиться путём грубой силы, даже если насильственный переворот делается во имя высоких идеалов. Пока не воспитаны свободные убеждения большинства, реформа социальных отношений на принципах справедливости не даёт ожидаемых результатов, растворится в бесплодных усилиях. Герцен понимал, что революционная катастрофа - и это показал ему 1848 год - не в состоянии открыть дорогу новому обществу свободных и равных.
  В такую меру, как перераспределение общественного богатства, он не верил: человек из низов, поселянин или рабочий, не в состоянии сделаться с помощью этой меры политическим человеком. Не верил Герцен после 1848 года и в демократию. Она для него - всего лишь освобождение наполовину, поскольку политические решения принимает не народ, а образованное меньшинство, хотя и от имени народа. Как и многие народники, он был против политической революции, которая может толкнуть Россию на западный, буржуазный путь развития. Быть социалистом в то время значило требовать экономических реформ, презирать либерализм, видеть главное зло в развитии капиталистической индустрии, разрушающей зачатки высшего типа общества в крестьянском укладе жизни. Часто это значило сочувствовать диктатуре, даже монархии. Как писал Бердяев «социалисты-народники готовы были поддерживать монархию в России, если она встанет на защиту народа против дворян и нарастающей буржуазии». Герцен в эмиграции на страницах «Колокола» приветствовал Александра II за акт освобождения крестьян (статья «Через три года» от 18.02.1858): «Но с того дня, как Александр II подписал первый акт, всенародно высказавший, что он - со стороны освобождения крестьян, что он его хочет, с тех пор наше положение к нему изменилось. Мы имеем дело уже не с случайным преемником Николая, а с мощным деятелем, открывающим новую эру для России; он столько же наследник 14 декабря [1825 года], как Николая. Он работает с нами - для великого будущего. Имя Александра II отныне принадлежит истории; если бы его царствование завтра окончилось, если бы он пал под ударами каких-нибудь крамольных олигархов, бунтующих защитников барщины и розг - все равно. Начало освобождения крестьян сделано им, грядущие поколения этого не забудут!..Что касается до нас - наш путь вперёд назначен, мы идём с тем, кто освобождает и пока он освобождает; в этом мы последовательны всей нашей жизни. Как бы слаб наш голос ни был, но все же он живой голос, и как бы наш Колокол ни был мал, все же его слышно в России, а потому скажем ещё раз, что мы убеждены, что Александр II не равнодушно примет приветствие людей, которые сильно любят Россию - но так же сильно любят и свободу, «которым не нужно его бояться и которые для себя лично ничего не ждут, ничего не просят». Но ничего не прося, они желали бы, чтоб Александр II видел в них представителей свободной русской речи, противников всему останавливающему развитие, во всем ограничивающем независимость, но не врагов! Они потому этого хотят, что им стало дорого мнение освободителя крестьян!».
  Герцен заложил основание своеобразному русскому индивидуалистическому социализму, который был противоположен индивидуализму социалистическому. Он не видел сил, которые в Западной Европе могли бы противостоять царству мещанства: западно-европейский рабочий сам был мещанин и от мещанства спасти не мог. Эмигрант Герцен, писал Бердяев, лишенный до самой смерти возможности физически вернуться на родину, духовно возвращается на родину. Как ни ужасен самодержавный режим Николая I, крепостное право, невежество, но именно в России, в русском народе скрыта потенция новой, лучшей, не мещанской, не буржуазной жизни. Герцен видел эти потенции в русском мужике, в сером мужицком тулупе, в крестьянской общине. Русская община, как он считал, представляет собой тот тип развития, на который Европа оказалась неспособной. В русском крестьянском мире была скрыта возможность гармонического сочетания принципа личности и принципа общинности, социальности. Вера в русский народ, в правду заключенную в мужике, есть для него последний якорь спасения. Герцен стал одним из основоположников русского народничества, своеобразного русского явления. В его лице русское западничество сблизилось с некоторыми чертами славянофильства. Герцен и народники-социалисты верили в особые пути России, в её призвание осуществить лучше и раньше Запада социальную правду, верили в возможность для России избежать ужасов капитализма.
  Точка зрения Маркса и Энгельса на социализм коренным образом отличалась от той, что была у Герцена. Для них необходимость социализма объективно определена противоречиями развития капитализма. Капиталистическое производство само порождают силу для собственного отрицания. Гибель буржуазии и торжество пролетариата одинаково неизбежны. Вопрос заключается лишь в том, чтобы рабочий класс осознал эту неизбежность и обрёл волю двигаться в нужном направлении. Для Маркса и Энгельса противоречие производительных сил, общественных по своему характеру, но капиталистической форме присвоения могло быть разрешено одним единственным способом - свержением власти буржуазии с помощью пролетарской революции. Им казалось, что сами условия существования пролетариата неизбежно порождают социалистическое сознание в среде рабочего класса.
  Все славянофилы и западники придерживались либеральных взглядов. Какое было основное либеральное требование? Чичерин в статье «Современные задачи русской жизни» (1855 год) обрисовал его предельно просто: «Нам нужны не сословные права, не ограничение царской власти, о котором никто в России и не думает. Нам нужна свобода!» Затем он более детально описывает виды свободы: свобода совести (то есть вероисповедания), свобода от крепостного состояния, свобода общественного мнения, свобода книгопечатания, свобода преподавания, публичность правительственных действий (и прежде всего бюджета), публичность и гласность судопроизводства. Примечательно, что здесь нет требований заменить самодержавие на республиканскую форму правления. Либералы XIX века вполне допускал конституционную монархию.
  Свобода — это первое, чего нужно обеспечивать в любой стране. Тимофей Николаевич Грановский (1813-1855), профессор истории МГУ, учитель российской интеллигенции, так определял последовательность политических целей: «Свобода, равенство и братство - таков лозунг, который Французская революция написала на своем знамени. Достигнуть этого не легко. После долгой борьбы французы получили наконец свободу; теперь они стремятся к равенству, а когда упрочатся свобода и равенство, явится и братство. Таков высший идеал человечества».
  Оценивая значение либеральной общественности XIX века Бердяев писал: «Очень важно отметить, что либеральные идеи были всегда слабы в России и у нас никогда не было либеральных идеологий, которые получали бы моральный авторитет и вдохновляли. Деятели либеральных реформ 60-х годов имели, конечно, значение, но их либерализм был исключительно практическим и деловым, часто чиновничьим, они не представляли собой никакой идеологии, в которой всегда нуждалась русская интеллигенция». При этом он отмечал, что интеллигенция в России по своему моральному сознанию во второй половине XIX века почти вся была социалистической («Истоки и смысл русского коммунизма»).
  Со времени декабристов, отчасти еще в их поколении, освободительные идеи усваиваются и развиваются людьми, оттиснутыми или добровольно отошедшими от государственной деятельности. Это совершенно меняет их характер: из практических программ они становятся идеологиями. С 30-х годов они выращиваются в теплицах немецкой философии, потом — естественных и экономических наук. Но источник их неизменно западный; русской либерализм, как и социализм, имеет свои духовные корни в Европе: или в английской политической традиции, или во французской идеологии — теперь уже Франции 40-х годов, — или в марксизме. Русский социализм уже с Герцена может окрашиваться в цвета русской общины или артели, он остается европейским по основам своего миросозерцания. Либерализму эта национальная мимикрия совсем не удалась.
  Либералы бывают разные, и либерализм как идея весьма растяжим и широк. В России в XIX веке стало великое множество либералов и их личные оттенки были столь многочисленны, что их невозможно было подвести под одну категорию, как можно было, например, подвести под такую нигилистов или социалистов. Система либерализма как раз отличается отсутствием всякой системы. Эта неопределённость и растяжимость либеральных понятий и стала главной причиной их успеха в российском обществе. В 60-х и 70-х годах XIX веке быть умеренным либералом стало так же легко и выгодно, как было легко и выгодно быть консерватором (синоним консерватора - охранитель) в 30-х и 40-х годах, когда только консерваторы пользовались уважением, только они делали карьеру и составляли себе состояние. Либералы казались слишком опасными. Тогда, чтобы быть либералом, действительно нужно было мыслить, ибо среда не благоприятствовала либерализму.
  Система традиционных ценностей в каждой стране своя, особенная: у турок — турецкая, у британцев — британская, у русских — русская. Либерализм же у всех один, то есть либерализм не есть только британский - исключительный и особый, а общий — демократический либерализм. Поэтому либеральные идеи легко распространяются. Всё можно без долгой адаптации заимствовать и всё легко воспринимается в любой стране. Либерализм проявляется в самых разнообразных видах, и тот, кому дорога истинная свобода, часто с ужасом смотрит на те уродливые явления, которые выдвигаются под либеральным знаменем.
  Чичерин в статье «Различные виды либерализма» описал некоторые виды либерализма, и этот анализ вполне актуален для современной России. На низшей ступени стоит либерализм уличный. Это скорее искажение, чем проявление свободы. Уличный либерал не хочет знать ничего, кроме собственного своеволия. Он прежде всего любит шум, ему нужно волнение ради волнения. Это он называет жизнью, а спокойствие и порядок кажутся ему смертью. Он приходит в неистовый восторг, когда узнает, что где-нибудь произошел либеральный скандал, что случилась уличная схватка где-нибудь в Москве или Томске: знай наших! Но терпимости, уважения к мысли, уважения к чужому мнению, к человеческой личности, всего что составляет сущность истинной свободы от него не стоит ждать. Отличительная черта уличного либерала та, что он всех своих противников считает подлецами. Поэтому он и на средства не разборчив. Все вертится на ругательствах; употребляются в дело бессовестные толкования, ядовитые намеки, ложь и клевета. Тут стараются не доказать, а отделать, уязвить или оплевать.
  Второй вид либерализма можно назвать либерализмом оппозиционным и у него множество оттенков. Многим хорошо знакомо это критическое настроение российского общества, этот избыток оппозиционных излияний, которые являются в столь многообразных формах: в виде презрительной иронии и ядовитой усмешки, которые показывают, что критик стоит где-то далеко впереди, бесконечно выше окружающего мира; в виде глумления и анекдотов, обличающих темные козни чиновников; в виде надуманно-поэтической любви к свободе выбора, к самоуправлению, к гласности; в виде беспокойного стремления говорить и суетиться, в котором так и проглядывает огорченное самолюбие, желание придать себе важности; в виде злорадства при всяком зле, постигающем отечество.
  Конечно, либеральное направление не может не стоять в оппозиции к тому, что нелиберально, поскольку всякий мыслящий человек критикует те действия или меры, которые не согласны с его мнением. Но не эту законную критику, вызванную тем или другим фактом, подразумевает Чичерин под именем оппозиционного либерализма, а то либеральное направление, которое систематически становится в оппозицию, которое не ищет достижения каких-либо положительных требований, а наслаждается самым блеском оппозиционного положения. В этом есть своего рода поэзия, есть чувство независимости, есть, наконец, возможность более увлекающей деятельности и более широкого влияния на людей, нежели какие представляются в тесном круге, ограниченном обыкновенной практической жизнью. Всё это невольно соблазняет человека. Причём, это либеральное направление хорошо усвоило, что критиковать несравненно удобнее и приятнее, нежели понимать. Тут не нужно напряжённой работы мысли, внимательного изучения существующего, разумного постижения общественного устройства; не нужно даже действовать: достаточно говорить с увлечением и позировать с некоторым эффектом. Оппозиционный либерализм понимает свободу с чисто отрицательной стороны. Отменить, разрешить, уничтожить - вот вся его система. Дальше он не идёт, да и не имеет надобности идти. Держась отрицательного направления, оппозиционный либерализм довольствуется весьма простым боевым снарядом. Он сочиняет себе несколько ярлыков, которые целиком наклеивает на явления, обозначая тем самым похвалу или порицание. Вся общественная жизнь разбивается на два противоположные полюса, между которыми проводится непроходимая и неизменная черта. Похвалу означают ярлыки: демократические ценности, цивилизованный мир, народ, свободные выборы, самоуправление, гласность, общественное мнение и тому подобное. Есть и мрачные демоны: централизация, регламентация, чиновники, государство. Здесь не нужно разбирать, что под этими терминами понимается. Достаточно приклеить ярлык, сказать, что это - централизация или регламентация, и дело осуждено безвозвратно. У большей части наших оппозиционных либералов весь запас мыслей и умственных сил истощается этой игрой в ярлыки. В практической жизни оппозиционный либерализм держится тех же отрицательных правил. Первое и необходимое условие - не иметь ни малейшего соприкосновения с властью, держаться как можно дальше от неё. Это не значит однако, что следует отказываться от доходных мест и чинов, такое требование для подобного человека было бы слишком тяжёлым. Многие и многие оппозиционные либералы сидят на тёплых местечках, делают отличную карьеру, и тем не менее считают долгом, при всяком удобном случае бранить то правительство, которому они служат, и тот порядок, которым они наслаждаются. Но чтобы независимый человек дерзнул сказать слово в пользу власти, - Боже упаси! Тут поднимется такой гвалт, что и своих не узнаешь. Как же - это низкопоклонство, честолюбие, продажность. Известно, что всякий порядочный человек, а в особенности интеллигент, должен непременно стоять в оппозиции и ругаться. Цель их оппозиционных действий вовсе не в том, чтобы противодействовать злу, и чтобы практическим путем, согласуясь с возможностью, добиться его исправления. Оппозиция не нуждается в содержании. Всё её дело состоит в том, чтобы агитировать, вести оппозицию, устраивать демонстрации и митинги, выкидывать либеральные фокусы, устроить какую-нибудь штуку кому-нибудь в пику, тиснуть статейку с таинственными намёками и либеральными эффектами, или ещё лучше, напечатать какую-нибудь брань за границею, собирать вокруг себя недовольных всех сортов, из самых противоположных лагерей, и с ними отводить душу в негодовании, в особенности же протестовать, протестовать при малейшем поводе и даже без всякого повода. Оно, правда, совершенно бесполезно, но зато и безвредно, а между тем выражает благородное негодование и действует как услада на огорченные сердца публики.
  Оппозиция нередко впадает в рутину оппозиционных действий и тем подрывает свой кредит и заграждает себе возможность влияния на общественные дела. Правительство всегда останется глухо к требованиям тех партий или групп, которые относятся к нему чисто отрицательно. Такого рода отношение почти всегда бывает в странах, где оппозиционная партия не имеет возможности сама сделаться правительством и приобрести практическое знакомство с значением и условиями власти. Постоянная оппозиция неизбежно делает человека узким и ограниченным. Поэтому, когда наконец открывается возможность для деятельности, предводители оппозиции нередко оказываются неспособными к правлению, а либеральная партия, по старой привычке, начинает противодействовать своим собственным вождям, как скоро они стали министрами. Жизненный опыт обличает всю несостоятельность оппозиционного либерализма. Давно замечено, что те же самые либералы, которые в оппозиции ратовали против власти, получив правление в свои руки, становятся консерваторами. Это считается признаком двоедушия, низкопоклонства, честолюбия, отрекающегося от своих убеждений. Либерал, облеченный властью, поневоле бывает принужден делать именно то, с чем он боролся, будучи в оппозиции. Для усмирения демагога нет лучшего средства, как дать ему какую-нибудь власть в руки - он по необходимости становится её защитником.
  Чичерин определил задачи либерального движения: «Оно должно приноравливаться к жизни, черпать уроки из истории; оно должно действовать, понимая условия власти, не становясь к ней в систематически враждебное отношение, не предъявляя безрассудных требований, но сохраняя беспристрастную независимость, побуждая и задерживая, где нужно, и стараясь наследовать истину хладнокровным обсуждением вопросов. Это и есть либерализм охранительный».
  Описанный Чичериным охранительный или, выражаясь современным языком, консервативный либерализм опирается на определённое понимание свободы, которая не состоит в одном приобретении и расширении прав. Человек потому только имеет права, что он несёт на себе обязанности, и наоборот, от него можно требовать исполнения обязанностей, единственно потому, что он имеет права. Эти два начала неразрывны. Значение человеческой личности и имеющихся у неё прав основано на том, что человек есть существо разумное и свободное. Как разумное, оно носит в себе сознание верховного нравственного закона, и в силу свободной своей воли способно действовать в соответствии со своим понятием долга. Отнимите у человека это сознание - он становится в ряд с животными, которые повинуются инстинктам и не имеют прав. Каждый человек рождается членом некоторого общества. Он получает в нём определённые права, которые все обязаны уважать,а также обязанности, за нарушение которых он подвергается наказанию. Личная его свобода, будучи неразрывно связана со свободою других, может жить только под сенью гражданского закона, повинуясь власти, его охраняющей. Власть и свобода точно так же нераздельны, как нераздельны свобода и нравственный закон. А если так, то всякий гражданин, не преклоняясь безусловно перед властью, какова бы она ни была, во имя собственной свободы обязан уважать существо самой власти. Чисто отрицательное отношение к правительству, систематическая оппозиция - признак детства политической мысли. Это первое её пробуждение. Отрешившись от безотчетного погружения в окружающую среду, впервые почувствовав себя независимым, человек радуется необъятною радостью. Он забывает всё, кроме своей свободы. Он оберегает её жадно, как недавно обретенное сокровище, боясь потерять её малейшую частичку. Внешние условия и ограничения для него не существуют. Историческое развитие, установленный порядок, все это отвергнутая старина; это - сон, который предшествовал пробуждению. Человек в себе самом видит центр вселенной и исполнен безграничного доверия к своим силам. Уважая свободу других, он уважает и общий порядок, который вытекает из свободы народного духа, из развития человеческой жизни. В действительности, государство с благоустроенным общежитием всегда держится сильной властью, за исключением случаев, когда оно склоняется к падению или подвергается временному расстройству. Но временное ослабление власти ведет к более энергическому её восстановлению. Горький опыт научил народы, что им без сильной власти обойтись невозможно, и тогда они готовы кинуться в руки первого деспота.
  Если мы будем определять людей в соответствии с их пристрастиями, то запутаемся. Во-первых, нет чёткой границы между понятиями: либерал, западник, патриот, социалист, государственник и прочими. Во-вторых, люди со временем меняют свои взгляды. Иногда и незначительно, до достаточно, чтобы их отнесли уже к другому политическому направлению. В-третьих, человек может быть консерватором в одних вопросах и либералом — в других. Но как-то надо определять политические пристрастия людей. Некоторое облегчение в этой запутанной ситуации даёт противопоставление. Например, для XIX века характерными были спорами между лагерем славянофилов и западником. Здесь всё было просто: если ты не славянофил, то западник, и наоборот. В 40-е и 50-е годы если человек не относился к одному из этих направлений, значит его политика и философия вообще не интересовались.
  После реформ Александра II отчётливо сформировалась другая антагонистическая пара: либералы и социалисты. Причём, нам представляется, что и в XXI веке в России эти два варианта развития вызывают наибольшие споры. И те и другие являются патриотами, и то и другие — западники, в том смысле, что готовы перенимать с Запада, как впрочем и с Востока, все передовые идеи, которые могут оказаться пригодными и полезными для нашей страны.
  Главными противниками либералов были социалисты. Если либералы выступали за свободу предпринимательства, то социалисты ставили целью это уничтожить всякую подобную деятельность. Если либералы были за защиту частной собственности на средства производства, то социалисты призывали эту уничтожить.
  В современной России либерал едва ли не бранное слово. В основном это пережитки советского социалистического строя, при котором идейные противники социалистов всячески дискредитировались. Кроме того, либералов обвиняют в неудачном проведении буржуазной революции в феврале 1917 года и открытии дороги к власти для коммунистов. Третья причина — либеральные реформы под контролем западных стран в в 90-х годах XX века, приведших к существенному падению уровня жизни народа. Негативное отношение к либеральным принципам всё-таки предвзятое, поскольку большинство людей эти принципы разделяет. Никто не будет выступать против независимого суда, прозрачности деятельности правительства, свободы печати и вероисповедания, свободы предпринимательства. Спор касается роли государства. Либералы-консерваторы предлагают оставить за государством больше прав управления по сравнению с обычными либералами. Но это вопрос не идеологии, а расчётов и анализа.
  Столь же негативный оттенок имеет и обозначение западник. В XIX веке это слово воспринималось вполне благожелательно, поскольку все прогрессивные идеи, в том числе и либеральные, приходили с Запада. Хотя суть либерализма в России была совершенно тождественна с сутью западного либерализма и он и в России должен был преодолеть абсолютистское и бюрократическое полицейское государство и прийти ему на смену, всё же необходимо ясно отдавать себе отчет в том, что у русского либерализма не было этих важнейших исторических корней. И идеологически и практически русский либерализм в общем был склонен к тому, чтобы получать и перенимать от других, извне. Перелом в отношении к западным идеям произошёл после Октябрьского переворота. Пришедшие к власти большевики считали, что в России осуществляются прогрессивные социалистические преобразования, в отличии от отживших своё капиталистических на Западе. Поэтому западник уже не был носителем передовых идей. Между Россией и западными странами было полувоенное состояние, поэтому западник воспринимался ещё и как потенциальный враг. После крушения Советской власти и начала восстановления капиталистических отношений некоторое время к Западу отношение было приязненное, его воспринимали как помощника, а иногда даже и учителя в проведении реформ. Но сложившееся многими десятилетиями неприязненное отношение западных стран к России проявилось в очевидном желании ослабить России и в значительной степени лишить её независимости. После избрания президентом Владимира Путина Россия начала выкарабкиваться из экономической ямы, чему Запад пытался очевидным образом помешать. Слово западник снова стало бранным, и так называют человека, которому неприемлем установившийся в России тип государственного управления и который хочет перестроить политическую жизнь по западным лекалам и под западным контролем.
  Россия не является западной страной, но является либеральной. Поэтому слово либерал носит негативный оттенок несправедливо. Антагонистом либерала является социалист, а социалистическая политическая система оказалась в нашей стране несостоятельной.  

Так ли уж плохо было при императоре Николае I


  Император Николай Павлович родился в Царском Селе 25-го июня 1796 года. Императрица Екатерина II, узнав о рождении третьего внука, прибыла в покои великой княгини и, взяв в руки здорового и крепкого младенца, долго любовалась им. В тот же вечер она писала одному из приближенных: «Я стала бабушкой третьего внука, который, по необыкновенной силе своей, предназначен, кажется мне, также царствовать, хотя у него и есть два старших брата».
  С 1802 года Николай начал учиться, причем главный надзор за его воспитанием был поручен генералу Ламсдорфу, бывшему прежде директором 1-го Кадетского корпуса. Ламсдорф не только не обладал ни одною из способностей, необходимых для воспитателя, но был совершенно чужд этого рода деятельности. Это был человек суровый, жестокий и до крайности вспыльчивый. Вовсе не понимая воспитания в истинном высшем его смысле, он, вместо того, чтобы дать возможно лучшее направление тем моральным и интеллектуальным силам, которые уже были в ребенке, приложил все свои старания единственно к тому, чтобы переломить его на свой лад и идти прямо наперекор всем наклонностям, желаниям и способностям порученного ему воспитанника. Великий князь Николай, а впоследствии и воспитывавшийся вместе с ним младший брат его Михаил Павлович, были постоянно как бы в тисках. Они не могли свободно и непринужденно ни встать, ни сесть, ни ходить, ни говорить, ни предаваться обычной детской резвости: их на каждом шагу останавливали, делали замечание, преследовали наставлениями и угрозами наказания. Последние доходили до жестокости: Ламсдорф бесчеловечно бил великих князей линейками, ружейными шомполами и прочим. Не раз случалось, что в своей ярости он хватал великого князя за грудь или воротник и ударял его об стену так, что он почти лишался чувств. Розги были в большом употреблении, и сечение великих князей не только ни от кого не скрывалось, но и заносилось в ежедневные журналы.
  Несмотря на желание императрицы Марии Фёдоровны отвлечь обоих сыновей от страсти ко всему военному, ей не удалось этого сделать. Великие князья едва вставали с постели, как тотчас же принимались за военные игры: играли с оловянными солдатиками, стояли на часах весьма продолжительное время, строили в саду крепости и атаковали их. При этом великий князь Николай всегда строил и защищал, а Михаил - атаковал и разрушал. Впоследствии Николай Павлович особенно полюбил инженерное искусство и с увлечением читал военные сочинения. Его преподаватели далеко не соответствовали своему назначению. Некоторые из них были люди весьма учёные, но ни один не имел дара овладеть вниманием своего питомца и внушить ему уважение к преподаваемой науке. Лекции их были «усыпительны», как характеризовал их сам Николай. Позже он рассказывал статс-секретарю Корфу: «На уроках этих господ мы или дремали, или рисовали какой-нибудь вздор, иногда собственные их карикатурные портреты, а потом к экзаменам выучивали кое-что вдолбяшку, без плода и пользы для будущего».
  В детском возрасте великий князь Николай был очень застенчив и робок: он боялся грома, стрельбы из орудий. При приёмах представляющихся ему лиц он испытывал большое смущение, но с годами смущение это прошло, и 28-го января 1808 года, как сказано в журнале, он принял испанского посла «с большою свободою и достоинством».
  Николай хорошо владел карандашом и рисовал такие наброски, исполнял такие акварельные рисунки, от которых не отреклись бы и опытные художники. Особенную склонность он имел к карикатуре и чрезвычайно удачно схватывал смешные стороны тех лиц, которых желал изобразить. Не менее искусен был он в эскизах военных сцен, типов армии, мундиров и лошадей. Любовь его ко всему военному проявлялась и во врождённой наклонности его к музыке: не умея писать нот, он сочинял военные марши, не лишенные своеобразности. Он одарён был необыкновенною музыкальною памятью и верным ухом.
  Будучи ещё десятилетним ребенком, он не только знал многие события из русской военной истории, но умел объяснить их значение. Военные рассказы всегда производили на него глубокое впечатление; с большим увлечением он читал жизнеописания великих полководцев и, как-то несколько месяцев просидел над изучением «Комментариев Юлия Цезаря».
  Если проследить внимательно за подробностями воспитания, то нельзя не сознать, что, несмотря на все препятствия к развитию самостоятельности и положительных знаний, несмотря на старание уничтожить всякую самобытность характера, великий князь Николай Павлович всё-таки остался победителем благодаря природным своим способностям и самообразованию.
  Николай был третьим сыном императора Павла I (у Павла было 4 сына: Александр, Константин, Николай, Михаил) поэтому его не готовили к управлению страной. Однако обстоятельства для него сложились достаточно необычно. Император Александр I не имел сыновей, а две его дочери умерли в младенчестве. Бездетность государя передавала право престолонаследования его брату Константину, следующему по возрасту. Но, во-первых, Константин тоже не имел детей. И, во-вторых, что было более существенно, он во втором браке был женат на польской графине Грудзинской, которая ни принадлежала ни к царствующему, ни к владетельному дому. По закону 1820 года дети от такого брака с «лицом, не имеющим соответственного достоинства» лишены были права на наследование престола. В силу разного рода личных причин Константин твёрдо решил отказаться от прав на престол. В 1823 году это отречение было им оформлено с согласия императора Александра и их матери, императрицы Марии Фёдоровны. Константин заявил о своём отречении в официальном письме государю, который 16 августа 1823 года издал манифест, в котором, принимая отречение Константина, назначил наследником престола следующего брата Николая. По неизвестным причинам Александр не захотел огласить манифест и передал его московскому архиепископу Филарету для секретного хранения в московском Успенском соборе. Копии с манифеста, также секретно, хранились в Государственном совете, Сенате и Синоде. На всех пакетах с текстом манифеста стаяла надпись: «Хранить до моего востребования, а в случае моей кончины раскрыть прежде всякого другого действия». Николай Павлович ничего не знал об этом манифесте, но о таких планах догадывался. Летом 1819 года, как вспоминал сам Николай, во время учений под Красным селом император обедал с ним и его женой и неожиданно сказал: «Что он чувствует, что силы его ослабевают; что в нашем веке государям, кроме других качеств, нужна физическая сила и здоровье для перенесения больших и постоянных трудов; что скоро он лишится потребных сил, чтоб по совести исполнять свой долг, как он его разумеет; и что потому он решился, ибо сие считает долгом, отречься от правления с той минуты, когда почувствует сему время. Что он неоднократно о том говорил брату Константину Павловичу, который, быв одних с ним почти лет, в тех же семейных обстоятельствах, притом имея природное отвращение к сему месту, решительно не хочет ему наследовать на престоле, тем более, что они оба видят в нас знак благодати Божией, дарованного нам сына. Что поэтому мы должны знать наперед, что мы призываемся на сие достоинство». Поражённый этими словами Николай не имел далее ни одного повода вернуться к этой теме и не видел основания верить в отречение Константина.
  Эта таинственность имела серьёзные последствия. Император Александр I неожиданно скончался 19 ноября 1825 года в Таганроге. Известия об этом были отправлены в Москву, Петербург и Варшаву. Получилось так, что в Петербурге считали императором Константина. Большинство членов Государственного совета и сам Николай Павлович не нашли возможным выполнить волю покойного императора из-за юридической неясности посмертной воли Александра. Они присягнули императору Константину I, к присяге была приведена армия. В Варшаве же Константин объявил императором Николая, потребовал соблюдения манифеста 1823 года и дважды подтвердил отречение. Николай настаивал на приезде Константина в Петербург для выяснения дела. Вечером 12 декабря выяснилось, что цесаревич Константин Павлович престола не примет и в Петербург не приедет. Николаю ничего не оставалось, как призвать народ и войска к присяге на своё имя и объявить манифестом о вступлении на престол. Принесение присяги новому государю было назначено на 14 декабря. Этим моментов и воспользовались заговорщики. Формальным поводом для восстания декабристов был отказ от переприсяги Николаю и защита прав Константина.
  Историк Сергей Фёдорович Платонов (1860-1933) в изданном в 1917 году «Полном курсе лекций по русской истории» писал, что из событий восстания декабристов император Николай I сделал два вывода. Один можно было назвать политическим, другой — административным. Он пришёл к выводу, что оппозиционное движение было направлено не только против реакционного характера правления последнего десятилетия Александра I, но и против общих основ русского государства, опирающихся на крепостном праве. Сам Николай считал, что реформы, включая крестьянскую и законодательную (поскольку в России не получалось составить единый свод законов), были необходимы, что их желало общество. Император знал, что и его брат Александр мечтал о реформах и был сознательным противником крепостного права. Мысль о необходимости реформ была первым, политическим выводом, который Николай I сделал из трагических обстоятельств своего воцарения. Решение этих проблем неизбежно привело бы к ускоренному развитию страны.
  Второй вывод, который сделал император, касался формы правления, и потому его можно было бы назвать административным. Но с другой стороны, сделанные преобразования в системе государственного управления породили логическую цепочку событий, приведших к революции в XX веке и смене политического строя. Для Николая I не было тайной, что заговор декабристов являлся отголоском старой привычки аристократии вмешиваться в политику. Было, правда, отличие. Если раньше перевороты имели цель заменить императора или императрицу на троне, то декабристы под предлогом престолонаследия (кому править: Николаю или его брату Константину) преследовали цели общего переворота и смены государственного устройства. Таким образом, представители дворянства, достигшего высшего уровня сословных льгот, теперь стремились к получению политических прав. Указы Екатерины дали дворянству широкие и особые права, освободив от обязательной государственной службы в любом виде. После 1825 года стало ясно, что старая аристократия, превратившаяся в дворянство, перестало быть опорой трона и значительная её часть перешло в оппозицию. Следовательно, нужно было искать новую точку опоры.
  Эти два вывода определили характер нового правления. Подавив оппозицию, желавшую реформ, правительство само к ним преступило. В желании стать независимым от заподозренной и ставшей ненадёжной дворянской среды, Николай искал опору в бюрократии, то есть в чиновниках и начал действия по ограничении исключительных привилегий дворянства.
  Реформаторская деятельность в XIX веке имела одну общую черту при всех императорах. В начале своего правления государь начинал энергичные преобразования. Все воодушевлялись, жизнь кипела. Затем начинали проявляться негативные следствия реформ, и процесс реформирования сворачивался, наступала реакция. Последствия реформ трудно было прогнозировать, и опасения негативных последствий всегда висели над реформаторами. Идея Карамзина, высказанная им в записке Александру I, о том, либо менять осторожно, или вообще не менять, разделялась многими. При всех колебаниях правительства относительно государственных мер сильно сказывались внешние события. В период Николая I таких катаклизмов было два: восстание в Польше 1830 года и революции в Европе 1848 года. Энгельс в речи, произнесённой в 1876 году вспоминал, как они с Марксом в газетах требовали, чтобы Пруссия объявила немедленно войну России для освобождения Польши, и их поддерживала вся передовая немецкая демократия. Социалисты считали, что в союзе с Польшей успех революции был бы обеспечен, без Польши она должна была погибнуть. Ясно, что император с крайней настороженностью стал относится ко всему, что могло способствовать развитию социалистических идей в России. После восстания реформы были ограничены, а после революции и вовсе свёрнуты.
  Начало нового царствования было обнадёживающим. Николай устранил от дел влиятельного Аракчеева и вновь призвал к законодательной деятельности Сперанского. Настроение при дворе резко изменилось по сравнению с последними годами царствования Александра.
  Нараставшие проблемы государственного управления Николай I полагал решить усилением бюрократии и того, что сейчас называют вертикалью власти. Суть политической ситуации в те времена выражалась в следующей формуле: политическая свобода в России может быть только привилегией дворянства и европеизированных слоёв интеллигенции. Народ в ней не нуждается, более того, боится её, поскольку видит в самодержавии лучшую защиту от притеснений господ-помещиков. Уничтожение крепостничества само по себе не решило бы вопроса, поскольку миллионы безграмотных, живущих в средневековом быте и сознании крестьян не могли строить новую Россию с европейскими идеями. Договор монархии с дворянством представлял единственную возможность ограниченной политической свободы, однако Французская революция показала, что этот путь может привести к уничтожению власти монарха. Оставалось управлять Россией с помощью чиновников, которые и стали новой силой. В начале XIX века их было 16 тысяч, а в 1857 году – уже 86 тысяч.
  Освобождение крестьян было любимой мечтой Николая I, но из-за встречаемого противодействия большей части привилегированного сословия и административных деятелей он подходил к этому вопросу исподволь и разбивал его на части с тем, чтобы потом соединить их в одно целое. При подготовке крестьянской реформы Николай понимал, что её проведение необходимо, но существовала опасность, связанная с внезапным освобождением десятков миллионов рабов. Поэтому опасаясь общественных потрясений и помня предупреждения Карамзина, император твёрдо стоял на мысли освобождать постепенно, скрывая от общества подготовку реформы. Свою точку зрения на решение этой проблемы император высказал на заседании Государственного Совета 30 марта 1842 года. Предложив на обсуждение Совета проект закона об обязанных крестьянах и лично присутствуя в заседании, государь сказал: «Прежде слушания дела, для которого мы собрались, я считаю нужным познакомить Совет с моим образом мыслей по этому предмету и с теми побуждениями, которыми я в нём руководился. Нет сомнения, что крепостное право, в нынешнем его положении у нас, есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом еще более гибельным. Покойный император Александр, в начале своего царствования, имел намерение дать крепостным людям свободу, но потом сам отклонился от своей мысли, как совершенно ещё преждевременной и невозможной в исполнении. Я также никогда на это не решусь, считая, что если время, когда можно будет приступить к такой мере, вообще очень ещё далеко, то в настоящую эпоху всякий помысел о том был бы не что иное, как преступное посягательство на общественное спокойствие и на благо государства... Но нельзя скрывать от себя, что теперь мысли уже не те, какие бывали прежде, и всякому благоразумному наблюдателю ясно, что нынешнее положение не может продолжиться навсегда. Причины этой перемены мыслей и чаще повторяющихся в последнее время беспокойств я не могу не отнести больше всего к двум причинам: во-первых, к собственной неосторожности помещиков, которые дают своим крепостным несвойственное состоянию последних высшее воспитание, а через то, развивая в них новый круг понятий, делают их положение еще более тягостным; во-вторых, к тому, что некоторые помещики, хотя, благодаря Богу, самое меньшее их число, забывая благородный долг, употребляют свою власть во зло, а дворянские предводители, как многие из них сами мне отзывались, к пресечению таких злоупотреблений не находят средств в законе, ничем почти не ограничивающем помещичьей власти. Но если нынешнее положение таково, что оно не может продолжиться и если, вместе с тем, и решительные к прекращению его способы также невозможны без общего потрясения, то необходимо, по крайней мере, приготовить пути для постепенного перехода к другому порядку вещей и, не устрашась перед всякою переменою, хладнокровно обсудить её пользу и последствия. Не должно давать вольности, но должно проложить дорогу к переходному состоянию, а с ним связать ненарушимое охранение вотчинной собственности на землю. Я считаю это священной своею обязанностью и обязанностью тех, кто будет после меня, а средства, по моему мнению, вполне представляются в предложенном теперь Совету проекте указа. Настоящим делом очень долго и подробно занимался особый Комитет, которому оно было от меня поручено; но, не скрывая перед собою всех его трудностей, я не решился подписать указ без нового пересмотра в Государственном Совете».
  В итоге, хотя и создавались всякие комиссии и комитеты, но далее отдельных мер, направленных на ограничение помещичьего произвола, дело не пошло.
  Однако общий ход жизни российского общества так влиял на систему крепостных хозяйств и крепостных отношений, что всё шло к скорому падению крепостного строя. Патриархальные формы крепостного труда уже не соответствовали изменившимся общественным условиям: крепостной труд вообще был малопроизводителен и невыгоден. Помещичьи хозяйства были почти бездоходны и впадали в задолженность, особенно в неурожайные годы, когда помещики должны были кормить своих голодных крестьян. Масса дворянских имений была заложена в казённых ссудных учреждениях. К концу царствования Николая I в залоге находилось более половины крепостных крестьян — около 7 миллионов из 11 миллионов крепостных мужского пола. Естественным выходом из такой задолженности была окончательная уступка заложенной земли и крестьян государству. О чём и думали некоторые помещики. К экономическим трудностям помещиков присоединялась боязнь крестьянских волнений и беспорядков. Хотя бунтов, вреде пугачёвского, не было, но крестьяне волновались часто и во многих местах. Ожидание конца крепостной зависимости проникло в их массу и возбуждало её. Вся жизнь складывалась так, что вела к ликвидации крепостного права.
  Несмотря на неудачу с крестьянской реформой, множество полезных для страны преобразований Николай сумел осуществить. В частности, он провёл реформу законодательства. До этого попытки свести все законы в единый свод с общей идей, предпринимались и в XVIII веке и в начале XIX века. Но все закончились безрезультатно. С самого начала своего правления император обратил особое внимание на беспорядок в законах и поручил Сперанскому составить законодательный кодекс. Тот сначала собрал все законы, изданные с 1649 года, то есть со времени Уложения, а затем из них составил систематический свод действующих законов. Николай не хотел сочинять новые законы, а велел собрать и привести в порядок те, которые уже существуют. Всего было отпечатано два издания: «Полное собрание законов Российской империи» и «Свод законов Российской империи». Полное собрание заключало в себе все старые законы и указы, начиная с Уложения 1649 года и до воцарения императора Николая I. Они были расположены в хронологическом порядке и заняли 45 больших томов. Из этих законов и указов извлекли всё, что ещё не утратило силы. Извлечённый материал был распределён по содержанию в определённой схеме. Эти-то законы и были напечатаны в систематическом порядке в 15-ти томах под названием «Свода законов». В России наконец-то появилось законодательная система.
  Второй успех царствования Николая был связан с денежной реформой, которую провёл в 1839-1843 годах Егор Францевич Канкрин. Николай получил финансовую систему в полном расстройстве. Борьба с Наполеоном, устроенная им экономическая блокада Англии капитально потрясли хозяйство России. Выпуски ассигнаций в большом количестве были тогда единственным средством покрывать дефицит бюджета. В течение десяти лет с 1807 по 1816 годы было выпущено в обращение более 500 миллионов рублей бумажных денег. К концу царствования курс бумажного рубля упал до 20 копеек относительно серебряного рубля, то есть за один серебряный рубль давали 4 рубля в ассигнациях. Возник обычай вести двоякий счёт деньгам: на серебро и на ассигнации. При расчёте продавцы и покупатели обычно договаривались, какими деньгами, монетою или бумажкой, производить оплату. Курс плавал, возникали путаницы, при которой люди бедные и мало понимавшие в расчётах несли убытки. Например, крестьянин, продавая на рынке, например, сено, получал за него ассигнациями по курсу 3 рубля 35 копеек за серебряный рубль, а покупая себе тут же, на рынке, например, сукно, платил за него в лавке ассигнациями по курсу по 3 рубля 60 копеек за серебряный рубль. В первом случае курс ассигнационного рубля был 30 копеек относительно серебряного рубля, во втором — 28 копеек. А казна при приёме от крестьянина казённых платежей имела свой курс, скажем, 29 копеек. Таким образом, в один день можно было столкнуться с тремя разными курсами.
  Попытки правительства уменьшить количество ассигнаций не дали существенного эффект. В последние годы правления императора Александра I было уничтожено много ассигнаций, почти на 240 миллионов рублей, но ещё осталось на 600 миллионов. Канкрин разработал и провёл весьма эффективную систему. Ему удалось собрать в казначействе значительные запасы золота и серебра, с которыми можно было решиться на операцию по уничтожению обесцененных ассигнаций и замене их на новые денежные купюры. Это удалось сделать за счёт выпуска «депозитных билетов» и «серии». Специальная депозитная касса принимала от частных лиц серебро в монетах и слитках и выдавала вкладчикам сохранные записки — депозитные билеты, которые могли ходить как деньги и разменивались на серебро из соотношения рубль на рубль. Соединяя все удобства бумажных денег с достоинством серебряных, депозитные билеты имели большой успех и привлекли в депозитную кассу много серебра. Такой же успех имели и серии, то есть билеты казначейства, приносившие владельцу небольшой процент и ходившие, как деньги с беспрепятственным обменом на серебро. По сути это были векселя. Депозитные билеты и серии поставляли казне металлический фонд, и в то же время приучали публику к новым видам бумажных денежных знаков, имевших одинаковую ценность с серебряной монетой.
  Далее, в 1839 году в качестве меры для уничтожения обесценившихся ассигнаций было решено объявить монетной единицей серебряный рубль, и считать его законной мерой всех обращающихся в государстве денег. По отношению к этому рублю был узаконен постоянный и обязательный для всех курс ассигнаций из расчёта 350 рублей за 100 рублей серебром. Таким образом была совершена девальвация рубля, то есть узаконенное понижение курса бумажных денег. В 1843 году был произведён выкуп по этому курсу в казну всех ассигнаций с обменом на им серебряную монету или на новые кредитные билеты, которые разменивались на серебро уже рубль за рубль. Металлический запас и нужен был для того, чтобы произвести этот выкуп ассигнаций и чтобы иметь возможность поддержать размен новых кредитных билетов. С уничтожением ассигнаций денежное обращение в государстве пришло в порядок: в употреблении были серебряная монета и равноценные этой монете бумажные деньги.
  Меры в области народного просвещения при Николае I отличались двойственностью. С одной стороны, очевидны были усилия в распространении образования в государстве. С другой стороны, заметен был страх перед просвещением и опасения, чтобы оно не стало проводником революционных идей в обществе.
  Заботы распространения образования выразились в учреждении многих учебных заведений. В частности, учреждались специальные учебные заведения. Военные - кадетские корпуса, Военная и Морская академии, технические — Технологический институт и Строительное училище в Петербурге, Межевой институт в Москве. Возобновлён был Главный педагогический институт для подготовки преподавателей. Этот институт был наследником основанной в 1786 году учительской семинарии. Своё название он получил в 1816 году, в нём был шестилетний срок обучения, директором был назначен Дмитрий Александрович Кавелин, отец известного впоследствии историка, правоведа и философа Константина Дмитриевича Кавелина. В феврале 1819 года Главный педагогический институт был преобразован в Императорский Санкт-Петербургский университет. При этом до января 1824 года университет продолжал функционировать по Уставу Главного педагогического института, пока в нём не был введён Устав Московского университета. Институт был восстановлен в 1828 году.
  Было много сделано для развития общего образования. Учреждено было несколько женских институтов, иногда называемых Институтом благородных девиц. В них воспитывались за казённый счет девушки (называемые в те времена «девицы») привилегированных сословий: дочери потомственных дворян, генералов, штаб- и обер-офицеров или гражданских чинов, а за собственный счёт — также дочери купцов, почётных граждан и лиц иного звания, причислявшихся раньше к так называемым неподатным сословиям (то есть тех, которые не платили подушную подать). Также основывались пансионы с гимназическим курсом для сыновей дворян.
  Поскольку император делал ставку на бюрократию, он вынужден был заботится о приемлемом уровне образования среди чиновников. Одним из стимулов для получения хороших знаний была возможность для образованных людей быстрее, чем другие, достигать чиновничьего ранга, позволявшего получить дворянское звание. Россия была единственной страной, в которой дворянство можно было получить через образование. Окончание средней и даже полусредней школы превращало человека из мужика в барина, то есть в свободного, защищало до известной степени его личность от произвола властей, гарантировало ему вежливое обращение и в участке, и в тюрьме. Городовой отдавал честь студенту, которого мог избивать лишь в особо редкие дни — бунтов. Эта бытовая свобода в России была, конечно, привилегией, как везде в начальную пору свободы, и являлась самым реальным и значительным культурным завоеванием Российской империи, и это завоевание было явным плодом либеральных идей, пришедших из Европы.
  Согласно Табели о рангах личное дворянство можно было получить, дослужившись на гражданской службе до чина IX класса, а потомственное (которое передаётся детям)— до чина VIII класса, то есть коллежского асессора. Государственная служба начиналась с должности канцеляриста. Наличие образования позволяло существенно ускорит движение по служебной лестнице. Окончившие гимназии зачислялись канцелярскими служителями высшего по жалованью разряда и уже через два года могли получить первый чин XIV класса, то есть коллежского регистратора и ещё через 9 лет можно было дослужиться до чина IX класса титулярного советника и получить личное дворянство, а ещё через 12 лет получить чин VIII класса — коллежского асессора, дающего право на получение потомственного дворянства. Если же человек оканчивал гимназию со знанием греческого языка, он мог сразу получить классный чин, минуя службу канцеляристом.
  Те, кто имел научные степени, при поступлении на государственную службу получали сразу классный чин.

Научные степени в Российской империи
Степень Условие получения
Действительный студент (отменено в 1884 году) Окончить университет
Кандидат (отменено в 1884 году) Окончить университет с отличием; к степени добавляли название области наук или университета, где кандидат оставался работать, например: кандидат прав или кандидат Московского университета
магистр Соответствует нынешнему кандидату наук. Для получения следовало защитить магистерскую диссертацию
доктор Для получения следовало защитить докторскую диссертацию

  К университетам приравнивались и духовные училища. Назначение классных чинов принадлежало самому учебному заведению. Студенты принимались на службу XII классом, кандидаты - Х классом, защитившие магистерскую диссертацию при поступлении на службу получали IX чин с правом именоваться личным дворянином, а получившие степень доктора получали VIII чин с правом получения звания потомственного дворянина.

Срок получения звания дворянина в зависимости от образования
Уровень образования Количество лет службы, необходимое для получения звания личного дворянина Количество лет службы, необходимое для получения звания потомственного дворянина
Дети художников и учёных, окончившие гимназию 16 26
Любой окончивший гимназию со знанием греческого языка 12 22
студент 7 13
кандидат 4 10
магистр 0 6
доктор 0 0

  Такой порядок существовал до 1856 года, когда было отменено преимущество в производстве в следующий чин по образованию, как ставшее преградой экономическому развитию страны. Обоснование, высказанное на Государственном совете, было следующим: существовавшее правило «сделало из науки спекуляцию и окончательно увлекло в службу гражданскую всех просвещённых людей, и образованный человек не остаётся теперь ни купцом, ни фабрикантом, ни помещиком, все они идут в службу. Если мы останемся в колее, которая тащит просвещение...только чиновными привилегиями, то Россия вперёд не пойдёт ни по торговле, ни по мануфактурной промышленности, ни по улучшению земледелия и быта крепостных крестьян» (цитируется по П.А.Зайончковский «Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в.»). Чтобы понять, как ценилась наука и образование при царе-батюшке, приведём пару цифр. В начале ХХ века зарплата профессора столичного вуза составляла 4 тыс. руб. в год, члена государственной думы — 4,5 тыс. руб. Сравните с нынешнем временем.
  Для подготовки и осуществления реформы народного образования в 1826 году был создан Комитет по устройству учебных заведений, который подчинялся Министерству народного просвещения. Принятый в 1828 году Устав низших и средних учебных заведений законодательно закрепил сословность и ограниченность образования. Было создано три типа школ: гимназии для детей дворян и чиновников, со сроком обучения до 7 лет; уездные училища для детей купцов, ремесленников и городских обывателей, со сроком обучения до 5 лет; приходские училища для детей крестьян, со сроком обучения до 2 лет. Приходские и уездные училища перестали тем самым рассматриваться в качестве подготовительной ступени к гимназии.
  Министр, Сергей Семёнович Уваров, считал, что среднее образование, даваемое гимназиями, должно было составлять удел лишь высших сословий и предназначалось для детей дворян и чиновников. Правительство принимало меры, чтобы лица из числа других сословий не попадали в гимназии. Однако стремление к знанию уже настолько созрело в народе, что эти меры не приводили к цели. В гимназии вместе с дворянами поступали в большом количестве так называемые разночинцы, то есть выходцы из разных сословий: духовенства, купечества, крестьянства, мещанства, дети отставных солдат и офицеров, которые не относились ни к податным сословиям, ни к дворянам.
  Количество образованных людей в стране быстро, по сравнению с прежними временами, росло, европейские политические идеи овладевали всё большим количеством умов. В 60-е годы интеллигенция, ранее бывшая исключительно дворянской, стала разбавляться разночинцами, которые склонны были к более радикальным и практическим преобразованиям.
  Неуклюжая попытка социалистических революций в Европе в 1848 году вызвало обострение реакции в России, где, вообще-то, всё было спокойно. В Московском университете запретили изучать философию, посчитав её опасной наукой. Посылка за границу молодых людей для подготовки к профессуре была прекращена. Число студентов в университетах было ограничено не более 300 человек, насаждалась казарменная дисциплина.
  Николай против своей воли, а волею судьбы стал императором. Он был человек ясного и трезвого ума и понимал, что слабо готов к управлению государством. Александр даже не пытался его подготовить, хотя мог бы назначить брата хотя бы членом Государственного совета. Однако Николай, понимал, что от него зависит нормальная жизнь миллионов людей и служению государства отдавал все силы, как физические, так и нервные. Он полностью разделял взгляды Карамзина и «Записка о древней и новой России» всегда находилась под рукой императора. Мечтой Николая было привести в наилучшее состояние систему управления страной. Будучи крайне ответственным человеком, император старался лично вникать в каждую деталь административной и хозяйственной жизни страны.
  Император сознавал, что страна управляется не эффективно. Он имел возможность убедится на ярком примере ещё в начале своего правления. Вскоре по вступлении на престол,в августе 1827 года, государь, прибыв в Сенат, обошёл все его департаменты и нашёл в присутствии только одного сенатора Дивова, который и сопровождал его из второго отделения 3-го департамента в зал общего собрания. Подымаясь по лестнице, государь спросил встретившего его дежурного чиновника: «В котором часу съезжаются господа сенаторы и началось ли где-либо присутствие?» Секретарь Теряев отвечал, что съезжаются обыкновенно в 10 часов. При вступлении в залу присутствия 3-го отделения 5-го департамента государь, осмотрев её, сказал: «Никого ещё нет». Перейдя через канцелярию 2-го отделения в 1-ое и видя его пустым, император сказал: «И здесь нет никого; везде и всё нечисто».
  Одной из мер упорядочения государственной жизни было устройство отделений Собственной Его Величества канцелярии. Это учреждение существовало и раньше, но не играло заметной роли, служа личной канцелярией государя по делам, которые он брал в своё личное ведение. При Николае в личное ведение было взято такое огромное количество дел, что изначально маленькая канцелярия сильно разрослась и была поделена на отделения.
  О времени царствования императора Николая I отзываются, обычно, негативно. Но вряд ли это справедливо. Императора обвиняют, что он ввёл строгую цензуру и давил свободу. Особенно удивительно это было читать в учебниках истории советского периода, когда на выборах был только один кандидат, в стране была только одна партия, цензура свирепствовала во много раз хуже николаевской, а права человека мало что значили, особенно в десятилетия сталинского периода. Надо отметить, что ужесточением режима характеризовались только последние семь лет правления Николая, после революций 1848 года, целью которых было разрушение государств. Естественным было желание государя ограничить распространение этих опасных идей в России.
  Чтобы не писали современные историки, но императора в России любили. Хотя уже и появлялись люди, которые на западный манер хотели убрать самодержца и установить республику, подавляющему большинству жителей России эта мысль была противна. Гоголь в письме «О лиризме наших поэтов» из сборника «Выбранные места из переписки с друзьями» (1846 год) приводит слова Пушкина о роли монарха: «Государство без полномощного монарха то же, что оркестр без капельмейстера: как ни хороши будь все музыканты, но, если нет среди них одного такого, который бы движеньем палочки всему подавал знак, никуда не пойдёт концерт. А кажется, он сам ничего не делает, не играет ни на каком инструменте, только слегка помахивает палочкой да поглядывает на всех, и уже один взгляд его достаточен на то, чтобы умягчить, в том и другом месте, какой-нибудь шершавый звук, который испустил бы иной дурак-барабан или неуклюжий тулумбас. При нем и мастерская скрипка не смеет слишком разгуляться на счет других: блюдет он общий строй, всего оживитель, верховодец верховного согласья». Там же Гоголь рассказывает историю создания Пушкиным оды с таинственным названием «К Н***». Начинается она так: «С Гомером долго ты беседовал один, Тебя мы долго ожидали. И светел ты сошел с таинственных вершин И вынес нам свои скрыжали». История её такова. На одном из вечеров Аничковом дворце, где присутствовал и Пушкин, все уже давно собрались, но государя всё не было. Отдалившись от всех в другую половину дворца и воспользовавшись первой свободной от дел минутой, он развернул "Илиаду" и увлекся её чтением во то время, как в залах давно уже гремела музыка и кипели танцы. Пришёл он на бал уже несколько поздно, принеся на лице своем следы иных впечатлений. Сближение этих двух противоположностей скользнуло незамеченным для всех, но в душе Пушкина оно оставило сильное впечатление, и он сочинил величественную оду.
  Другое стихотворение Пушкин написал когда услышал о приезде государя в Москву во время ужасов холеры: «Небесами Клянусь: кто жизнию своей Играл пред сумрачным недугом, Чтоб ободрить угасший взор, - Клянусь, тот будет Небу другом, Какой бы ни был приговор Земли слепой».
  Характерной чертой Николаевского времени была строгая цензура, на которую многие жаловались. Но Гоголь видел в жизни России больше, чем другие и не считал, что цензура была существенным препятствием для публичного выражения своей мысли. Примером он приводим Карамзина, который не боялся остро критиковать преобразования, которые проводил император Александр I. И кому он это говорил? Да самому императору, так ведь император его и слушал. Потому в том же сборнике Гоголь и писал: «Карамзин первый показал, что писатель может быть у нас независим и почтен всеми равно, как именитейший гражданин в государстве. Он первый возвестил торжественно, что писателя не может стеснить цензура, и если уже он исполнился чистейшим желанием блага в такой мере, что желанье это, занявши всю его душу, стало его плотью и пищей, тогда никакая цензура для него не строга, и ему везде просторно. Он это сказал и доказал. Никто, кроме Карамзина, не говорил так смело и благородно, не скрывая никаких своих мнений и мыслей, хотя они и не соответствовали во всём тогдашнему правительству, и слышишь невольно, что он один имел на то право. Какой урок нашему брату писателю! И как смешны после этого из нас те, которые утверждают, что в России нельзя сказать полной правды и что она у нас колет глаза!..Имей такую чистую, такую благоустроенную душу, какую имел Карамзин, и тогда возвещай свою правду: все тебя выслушает, начиная от царя до последнего нищего в государстве. И выслушает с такою любовью, с какой не выслушивается ни в какой земле ни парламентский защитник прав, ни лучший нынешний проповедник, собирающий вокруг себя верхушку модного общества, и с какой любовью может выслушать только одна чудная наша Россия, о которой идет слух, будто она вовсе не любит правды».
  Многие не любили николаевскую Россию. Они роптали на этот строй и более или менее пламенно прилагали руки к его уничтожению, но как они, так и лучшие русские поэты и романисты обязаны были этому сословному строю в значительной мере своим развитием. До 40 лет все эти люди жили в прежней, крайне неравноправной и жёсткой России, созревали на её спокойном и досужном просторе. Их психология раздваивалась: в сознании они все более или менее ненавидели этот крепостнический и деспотический строй (и напрасно, конечно), но на уровне подсознания понимали, что эпоха эта, благоприятная досужной мысли, независимое от их воли свершила своё благоприятное дело их умственного развития.
  Когда говорят, что николаевская эпоха угнетала духовную жизнь, то ошибочность этого утверждения легко доказать. Если мы посмотрим на годы жизни писателей, чьи произведения составили русскую классическую литературу, то мы увидим, что все они сформировались как личности именно в николаевскую эпоху. Грибоедов, Пушкин, Лермонтов, Кольцов, Белинский и Гоголь сознательную жизнь прожили при Николае. Лескову в год смерти императора исполнилось 24 года, Льву Толстому и Чернышевскому — по 27 лет, остальным было за тридцать.
Кто из писателей жил при Николае I
Писатель Годы жизни Сколько лет было в 1855 году, когда умер Николай I
Грибоедов 1795-1829 -
Пушкин 1799-1837 -
Лермонтов 1814-1841 -
Кольцов 1809-1842 -
Белинский 1811-1848 -
Гоголь 1809-1852 -
Лесков 1831-1895 24 года
Толстой Лев 1828-1910 27 лет
Чернышевский 1828-1889 27 лет
Островский 1823-1886 32 года
Достоевский 1821-1881 34 года
Некрасов 1821-1877 34 года
Писемский 1821-1881 34 года
Тургенев 1818-1883 37 лет
Герцен 1812-1870 43 года
Гончаров 1812-1891 43 года
Тютчев 1803-1873 52 года

  Эти люди сформировались как писатели в времена царствования Николая I, и не было больше в нашей истории другого столь плодотворного периода для русской литературы. Когда мы читаем воспоминания Гоголя, как он читал Пушкину страницы «Мёртвых душ», то можем задать вопрос: а было ли в нашей истории ещё время, когда один гений читал другому свою книгу? Вся русская классика — это девятнадцатый век. А что нам дал двадцатый век? Сопоставимых по мастерству и глубине решаемых проблем мы могли бы назвать разве что Горького, Шолохова и Солженицына, так ведь и о них до сих пор идут жаркие споры.
  Мало того, именно в николаевскую эпоху появилась российская интеллигенция. Так полагал Пётр Бернгардович Струве (1870-1944), экономист, историк, философ и общественный деятель, который писал: «Интеллигенция, как политическая категория, объявилась в русской исторической жизни лишь в эпоху реформ и окончательно обнаружила себя в революцию 1905 - 07 годов. Идейно же она была подготовлена в замечательную эпоху 40-х» («Интеллигенция и революция»).
  Николаевская эпоха - это были тридцать лет спокойной и мирной жизни, и этот покой император считал своим долгом оберегать. Его принципом было: всё ради государства, ничего кроме государства и ничего против государства. Иван Гончаров образно описал русскую жизнь в романе «Обломов» в главе «Сон Обломова»: «Тишина и невозмутимое спокойствие царствуют и в нравах людей в том краю. Ни грабежей, ни убийств, никаких страшных случайностей не бывает там; ни сильные страсти, ни отважные предприятия не волновали их. И какие бы страсти и предприятия могли волновать их? Всякий знал там самого себя. Обитатели этого края далеко жили от других людей. Ближайшие деревни и уездный город были верстах двадцати пяти и тридцати. Крестьяне в известное время возили хлеб на ближайшую пристань к Волге, которая была их Колхидой и Геркулесовыми Столпами, да раз в год ездили на ярмарку, и более никаких сношений ни с кем не имели. Интересы их более сосредоточены на них самих, не перекрещивались и не соприкасались ни с чьими.
  Они знал, что в восьмидесяти верстах от них была «губерния», то есть губернский город, но редкие ездили туда; потом знали, подальше, там, Саратов или Нижний; слыхали, что есть Москва и Питер, что за Питером живут французы или немцы, и далее уже начинался для них, как для древних, тёмный мир, неизвестные страны, населённые чудовищами, людьми о двух головах, великанами; там следовал мрак — и наконец, всё оканчивалось той рыбой, которая держит на себе землю. И как уголок их был почти непроезжий, то и неоткуда было почерпать новейших известий о том, что делается на белом свете: обозники с деревянной посудой жили только в двадцати верстах и знали не больше их. Не с чем даже было сличить им своего житья-бытья: хорошо ли они живут, нет ли; богаты ли они, бедны ли; можно ли было чего ещё пожелать, что есть у других. Счастливые люди жили, думая, что иначе и не должно и не может быть, уверенные, что и все другие живут точно так же, и что жить иначе — грех. Они бы и не поверили, если бы и сказали им, что другие как-нибудь иначе пашут, сеют, жнут, продают. Какие страсти и волнения могли быть у них? У них, как и всех людей, были и заботы, и слабости, взносы подати или оброка, лень и сон; но всё это обходилось им дёшево, без волнений крови».
  Многие люди были вполне довольны жизнью в России первой половины XIX века. Гоголь описал в своих книгах и столицу, и губернские города, и сельские помещичьи имения. И всюду он показывал пороки российской жизни, сатира его была острой и беспощадной. Но не найдёте вы строк о тоске и трагичности жизни. Вся атмосфера и «Ревизора» и «Мёртвых душ» - скорее весёлая, полная юмора. Жизнь течёт размеренно, но не скучно. Да разве заскучаешь рядом с таким совершенно разными и такими ярким типами, как Хлестаков, городничий, Ноздрёв, Собакевич, Плюшкин. Гоголь столько всяческих людских пороков описал, а нет в его книгах и мысли, что в такой стране и жить невозможно. Он писал: «Герои мои вовсе не злодеи; прибавь я только одну добрую черту любому из них, читатель помирился бы с ними всеми».
  Поэт Иннокентий Фёдорович Анненский (1855-1909) писал о России: «Нет, страна, которая родила Гоголя, никогда не будет грустной страной, хотя бы все тучи мира закрывали её небо, потому, что это великая страна» («Художественный идеализм Гоголя»).
  Обычно о николаевской эпохе отзываются, как о периоде «закручивания гаек». Но ведь были императорские решения, расширяющие права граждан. Например, учреждение генерал-аудиаториата. Прежде отдать офицера под военный суд значило, что он уже признан виновным: оставалось только подвести род и степень наказания, и дать приговору установленную форму. Теперь генерал-аудиториат рассматривал, надлежало ли его отдать под военный суд, потом вникал во все подробности, часто оправдывал, ещё чаще соображаясь с обстоятельствами, при которых сделано преступление, с молодостью лет, неумышленностью, ходатайствовал у императора об уменьшении наказания. И государь, которого часто хотят нам представить неумолимым, всегда принимал такое ходатайство с благоволением.
  Поэт и журналист Александр Фёдорович Воейков (1779-1839) рассказывал такую историю. Как-то император Николай в сопровождении французского посла, маршала Мезона, посетил Царскосельский корпус малолеток, и когда, по обыкновению, дети резвились вокруг Государя, он задал своему гостю трудную задачу: «Маршал! Между этими сиротками есть дети офицеров, убитых за Россию, и Польских, погибших в сражениях против России, потрудись указать мне тех и других» - Старый, исполненный чести полководец прослезился и, оборотясь к своей свите, громко произнёс: «И вот тот, кого называют северным деспотом!» («Записка о характере правления за первые 12 лет царствования Николая I»).
  Другой пример добросердечия Николая I – история с Александром Бестужевым (Марлинским), которого был с оружием в руках на Исакиевской площади в декабре 1825 года, и которому император не только позволил писать и печатать свои сочинения, но открыл путь заслужить вину, произвел в офицеры и за храбрость наградил орденом.
  Если посмотреть исторически, то не было в России лучшего периода для жизни, чем при Николае I, особенно в тридцатые и сороковые годы. И сравните, что творилось в России в эти же году, но в XX веке. Николаевский покой, с одной стороны, и сталинский террор и страшная война, с другой. А после смерти императора что началось? Казалось бы, кончился николаевский гнёт, начались долгожданные реформы, подуло ветром свободы. Но преобразования шли через пень-колоду, что делать — никто толком не знал. Правительство в политическом смысле шатало то влево, то вправо. Так ещё и сразу нашлись люди, которые занялись приготовлением революции, и бились в своих замыслах, пока не ввергли страну в пучину хаоса. Либеральные реформы, начатые в 60-х годах, кончились тем, что Россия стала родиной политического терроризма. И не либералы в этом виноваты, а такая особенность русского характера, склонного к анархии, а временами и к буйствам. Император Николай I это хорошо понимал, потому старался держать страну в ежовых рукавицах, для её же блага. Конечно, бюрократическая вертикаль власти была малоэффективна, инициатива подавлялась, взятки были повсеместны и достигали огромных размеров. Государь это хорошо понимал, пытался улучшить ситуацию, но одному это крайне сложно, а помощников: умных, честных и энергичных - было катастрофически мало. Император старался вести преобразования постепенно, небольшими шагами, чтобы если реформы пойдут в неправильном направлении, вовремя заметить и исправить. Может быть всё и получилось бы, да Запад не дал. Революции 1848 года, охватившие Западную и Центральную Европу сильно обеспокоили Николая. Ведь целью революционеров было разрушение государств, и он не мог допустить хаоса в России. Опасные социалистические идеи распространялись через газеты и журналы — пришлось усилить цензуру. Самой активной частью революционных мятежей в Европе были студенты — университеты были приведены под строгий контроль. Меры эти были вынужденные, но логически обоснованные. Но была и оборотная сторона — интеллектуальная жизнь стала заметно менее активной. Окончательно подорвало николаевскую систему правления Крымская война, развязанная Европой в лице Англии и Франции при содействии Италии (Сардинии) и Турции. Военные поражения и так плохо сказываются на авторитете правительства, а здесь дело усугубилось явным и крайне опасным отставанием России от Запада в военном снаряжении. Плюс к этому выявившаяся чудовищная коррупция, безобразная организация снабжения армии. Николай принял ответственность за все провалы на себя и сильно переживал. Его иммунитет оказался ослабленным, он заболел и умер.
  Кто бы и когда бы в России не правил, Запад всегда поносил и поносит этого человека. То же был и с Николаем I, который твёрдой рукой отстаивал интересы России в Европе и Азии. Воейков в статье, написанной в 1838 году отмечал, что французская пресса меры по ликвидации декабристского путча называла проявлением тирании, а «лондонские парламентские крикуны и газеты, их всегдашний отголосок, издавна уже ненавидевшие Россию за её могущественное посредничество в делах Европы, за её более и более процветающие мануфактуры, за её владычество на осьми морях и за персидское наше соседство с Ост-Индиею, провозгласили российского императора врагом свободы и человечества».
  После смерти императора начались реформы, хотя они и не были подготовлены, да и людей не было толковых, кто бы смог их провести. Но и старая система государственного управления уже не могла работать, поскольку была завязана на авторитет и личностные особенности Николая I.  

Почему не удались либеральные реформы в XIX веке


  Хотя либеральные преобразования Александра I оказались, в итоге, весьма ограниченными, они ускорили процесс осмысления дальнейшего пути развития России, и к середине XIX века либеральные взгляды стали преобладающими. Чичерин в написанной в 1861 году статье «Различные виды либерализма» отмечал: «Если мы прислушаемся к тому общественному говору, который раздаётся со всех концов России, и тайно и явно, и в клубах, и в гостиных, и в печати, то, несмотря на разнообразие речей и направлений, мы легко заметим один общий строй, который владычествует над всем. Нет сомнения, что в настоящую минуту общественное мнение в России решительно либерально. Это не случайное направление, не легкомысленное увлечение общества. Либеральное движение вытекло из жизненной необходимости; оно порождено силою вещей. Отрицание старого порядка явилось как прямое последствие его несостоятельности. Для всех стало очевидным, что без известной доли свободы в благоустроенном государстве нельзя обойтись».
  После смерти Николая I казалось, что рухнул колосс, который всё давил и никому не давал вздохнуть. С ним вместе разрушился и созданный им ненавистный многим порядок вещей. Похороны императора состоялись 21 февраля 1855 года. Чичерин писал в воспоминаниях: «Тянулись длинные ряды полков с траурными знаменами, шли пешком представители всех учреждений, государственные сановники, придворные чины; церемониймейстеры ехали верхом в раззолоченных мундирах. Наконец, явилась пышная погребальная колесница, на которой покоились останки умершего монарха, и за нею спокойно и с грустным видом шёл высокий и тогда еще стройный новый государь Александр II. Всё это тихо двигалось через Николаевский мост к Петропавловской крепости. Погребался не только русский царь, тридцать лет безгранично властвовавший над Россиею, но вместе с ним и целый порядок вещей, которого он был последним представителем».
  Интеллигенции дышать стало свободнее. Пробудились и бодрость духа и светлые надежды на лучшую жизнь. Главное, чего ждали от нового правительства императора Александра II, - это свободы умственной и гражданской. Большие надежды возлагались на расширение свободы печати, полагая, что в этом случае появились бы новые идеи и их носители. Вполне понимая невозможность перемены образа правления в настоящем, многие признавали его целью в будущем, что должно было явиться окончательным результатом требуемых преобразований. Требовались свобода совести, уничтожение крепостного права, свобода общественного мнения, свобода печати, свобода преподавания, публичность правительственных действий, наконец публичность и гласность судопроизводства. Это была как бы программа нового царствования, которая постепенно и осуществилась на деле. Время радикализма, казалось, прошло даже и для Западной Европы.
  Настали новые времена, времена реформ, которые уже давно назрели. Но проводить их, собственно, было некому. Чичерин вспоминал, что хотя освобождение крестьян было решено в принципе, но как и на каких основаниях провести эту меру, никто не знал. В высших петербургских сферах не было ни одного человека, который имел бы об этом малейшее понятие, а те, которые пользовались наибольшим влиянием, внутренне были злейшими врагами этого преобразования и готовы были затормозить его всеми средствами или свести его к нулю. Когда пришлось приступить к реформам, среди сановников не оказалось ни одного, который был бы в состоянии руководить делом. На сцену выступили второстепенные деятели, проникнутые либеральным духом и скрывавшиеся прежде в тени.
  Самая серьёзная задача, которая обсуждалась в российском обществе 60-х годов XI века — ликвидация крепостного права. Мало кто сомневался в необходимости его отмены, вопрос был в том — как. Однако надо признать, что крепостное хозяйство не обнаруживало явных признаков скорого своего краха и развала и могло просуществовать ещё неопределенно долго. Но европейский опыт убедительно доказывал, что свободный труд производительнее подневольного, а крепостное право диктовало стране крайне замедленные темпы развития. Крымская война показала растущую отсталость России, и была реальная опасность, что в ближайшее время она могла перейти в разряд третьестепенных держав — со всеми вытекающими из этого последствиями. Но, возможно, главная причина была в том, что крепостное право, слишком похожее на рабство, было безнравственно и лишало человека свободы.
  Об изменении системы управления государством никто в это время не думал. Все понимали, что при крепостном праве и при вековом принижении общества - это дело несбыточное. Главная проблема в отмене крепостного права была связана с землёй. Земля была в собственности у помещиков, которые владели ею на законных основаниях. Освобождённые крестьяне оставались без земли. Они могли арендовать землю у помещиков, тогда возникал вопрос о размере арендной платы: её могли сделать и чрезмерно высокой. Другой вариант — выкуп земельных участков, но где крестьянину взять денег?
  Император Александр II сознавал необходимость преобразований, но не знал, как приступить к ним, и плана реформ у него не было. Между тем по-прежнему царила цензура и в печати не допускалось свободного обсуждения общественных проблем. По рукам стали ходить записки, написанные на злободневные темы. Некоторые из этих произведений оказали сильное воздействие и на общественное мнение и на царя. Особое значение приобрела «Записка об освобождении крестьян», автором которой был Константин Кавелин.
  Константин Леонтьев писал в 1888 году, когда уже стали понятны последствия крестьянской реформы: «Мы все думали лет 25 - 30 тому назад, что крестьяне без нас будут хозяйничать гораздо лучше нас самих; но пришлось разочароваться в их практической мудрости» («Владимир Соловьёв против Данилевского»). Сомнения в высокой эффективности частнособственнического крестьянского труда в условиях России имели практические следствия позже, при обсуждении коллективизации.
  В 1861 г. правительство Александра II провело освобождение крепостных и превратило огромное большинство русского народа из крепостных людей, прикреплённых к земле и обязанных к принудительному труду на своих помещиков, в свободных крестьян-собственников. Эта перемена, необходимость которой была уже давно очевидна, была осуществлена таким образом, что ни прежние помещики, ни прежние крепостные не оказались при этом в выигрыше. Крестьянские общины получили земельные наделы, которые должны были впредь стать их собственностью, между тем как помещики должны были получить выкуп за землю, которую они уступили крестьянам, а отчасти также за принадлежавшее им до сих пор право на труд крестьян. Так как крестьяне явно не могли найти денег на выплату помещикам, то в дело вмешалось государство. Часть этого выкупа была покрыта путём передачи помещику части той земли, которую крестьяне обрабатывали до тех пор самостоятельно; остаток же выплачивался в форме правительственных обязательств, авансированных государством, которые крестьяне должны были вместе с процентами погашать в рассрочку ежегодными платежами. Большинство помещиков распродало эти обязательства и растратило деньги; помещики, таким образом, не только стали теперь беднее, чем были прежде, но и не могли найти работников для обработки своих имений, ибо крестьяне отказывались на них работать и оставлять невозделанными свои собственные поля.
  Что касается самих крестьян, то их земельные наделы уменьшились в размерах по сравнению с тем, что было у них раньше, причем очень часто до таких размеров, которые в русских условиях недостаточны для прокормления семьи. Кроме того, эти наделы в большинстве случаев составлялись из наихудшей в поместье земли, из болот или других непригодных участков, между тем как хорошая земля, принадлежавшая ранее крестьянам и улучшенная благодаря их труду, передавалась помещикам. При таких обстоятельствах положение крестьян стало также значительно хуже прежнего; но, кроме того, они были обязаны ежегодно выплачивать правительству проценты и часть капитала, который ссудило им государство для выкупа; помимо этого, из года в год увеличивались взимавшиеся с них подати. До освобождения крестьяне имели некоторые общинные права на помещичью землю: право выпаса для своего скота, право на порубку леса для построек и других целей и тому подобное Новый порядок лишал их этих прав; если они хотели вновь ими пользоваться, то им приходилось торговаться опять-таки с прежним своим помещиком.
  В результате реформы большинство помещиков ещё больше прежнего запуталось в долгах, крестьянство было доведено до такого положения, при котором невозможно ни жить, ни умереть.
  В 1864 году на основе «Положения о губернских и уездных земских учреждениях» началась земская реформа. В губерниях и уездах создавались выборные всесословные учреждения — земства. Они были лишены каких-либо политических функций — их деятельность ограничивалась исключительно хозяйственными вопросами местного значения. Земства сыграли большую роль в развитии просвещения и медицины, стали центрами формирования либеральной дворянской и буржуазной оппозиций. Они. Также, способствовали постепенному уменьшению того колоссального разрыва между верхним слоем общества - дворянством и основной массой народа — крестьянством. Земские учреждения, естественно, носили российское своеобразие, но всё-таки общая идея их была к нам занесена с Запада и вызвана освобождением крестьян. Это приложение западной идеи к нашей жизни сблизило просвещённое сословие с простым народом: волей-неволей, встречаясь с крестьянами в собраниях, оно должно стать более русским не только по государственному патриотизму, но и вообще по духу и по бытовым формам. До сих пор народ, удалённый от высшего сословия, нисколько не сходный с ним ни в обычаях, ни в одежде, ни в интересах, страдавший нередко от самовластия помещиков и неправосудия чиновных властей, встречался с европеизированным дворянином как соотечественником, только на поле битвы и в православной церкви.
  Носителем политического либерализма в России весь XIX век было дворянство. Указ о «вольности дворянства» освободил его от обязательной службы государству, и оно могло посвящать свои досуги литературе, искусству, науке. Его участие в этих профессиях делало свободными и сами профессии - они действительно становятся свободными, в том числе и тогда, когда пополнялись плебеями, то есть разночинцами, вышедшими преимущественно из духовного сословия. Из дворянского ядра выросла русская интеллигенция — до конца связанная с этим сословием своими добродетелями и пороками.
  Однако и в XXI веке, также, как и в XIX либерализм как политическая система не пользуется популярностью, хотя бы по чисто психологическим причинам. Либерализм — слишком широкая система взглядов, а людям сложно да и неинтересно разбираться во всех этих тонкостях. Более привлекательны и понятны конкретные системы с небольшим набором основных идей. Об этом писал ещё в конце XIX века Константин Леонтьев: «Умеренный либерализм стал выходить из моды. Умеренный либерализм для ума есть прежде всего смута, гораздо больше смута, чем анархизм или коммунизм. Анархизм и революционный коммунизм - враги открытые и знающие сами чего хотят; одни хотят только крайнего разрушения, ищут дела ясного и даже осуществимого (на время); другие имеют идеал тоже очень ясный, хотя и неосуществимый, полнейшее равенство и счастье всех. Во всяком случае и они знают чего хотят, и мы знаем это; и взаимное понимание возможно, и борьба на жизнь и смерть поэтому легче. Либерализм же умеренный и законный, лично и для себя, и для других в настоящем безопасный и покойный, для государства в будущем, иногда и очень близком, несравненно опаснее открытого анархизма и всех возможных заговоров. И он не только опасен, он умосмутителен, так сказать, по своей туманной широте, по своим противоречиям, по своей безосновности». («Владимир Соловьёв против Данилевского»)
  Социальную основу либерального направления составляли обуржуазившиеся помещики, часть буржуазии и интеллигенции. Они считали, что Россия идёт по общему с Западной Европой пути исторического развития. Западный опыт был для них основой обновления страны. Некоторая часть из них с уважением относилась и к славянофильской традиции, признавая существование русских национальных особенностей в быту, общественной жизни и сознании людей. Политический идеал либералов — конституционная монархия. Они настаивали на создании общероссийского выборного органа — Земского собора, расширение прав и функций местных органов самоуправления — земств и ликвидацию сословных привилегий. Либералы считали реформы главным методом социально-политической модернизации России. Российский либерализм имел ряд особенностей. У него была узкая социальная база, и он не был связан с крупным частным капиталом.
  Но всё же 60-е годы, сделавшие так много для раскрепощения России, нанесли политическому освободительному движению тяжёлый удар. Они направили значительную, и самую энергичную часть его — всё революционное движение, — по антилиберальному руслу. Разночинцы, которые начали широкой волной вливаться в дворянскую интеллигенцию, не находят политическую свободу достаточно привлекательным идеалом. Они желают революции, которая немедленно осуществила бы в России всеобщее равенство — хотя бы ценой уничтожения привилегированных классов. Против дворянского либерализма — даже либерального социализма Герцена — они начинают ожесточённую борьбу. Раннее народничество 60—70-х годов считает даже вредной конституцию в России как укрепляющую позиции буржуазных классов. Для таких взглядов было много причин: погоню за последним криком западной политической моды, чрезвычайный примитивизм мысли, оторванной от действительности, максимализм, свойственный русской мечтательности. Но есть один, более серьезный и роковой, мотив. Разночинцы стояли ближе к народу, чем либералы. Они знали, что народу свобода не говорит ничего; что его легче поднять против бар, чем против царя.
  От реформ 60-х годов многое ждали, и многое получили, но для страны дело ухудшилось. Свободы стало больше, порядка меньше. Реформы, дав прогресс в одних областях, вызвали проблемы в других. Крестьянская реформа была проведена достаточно неудачно, что в конце концов разорила и дворян и крестьян. За ней последовала другая реформа, которая проводилась с целью дать губерниям или уездам выборную администрацию, избираемую в условиях относительной свободы от вмешательства центрального правительства, но привела лишь к увеличению и без того невыносимых налогов. На губернии просто были возложены расходы по управлению ими, так что государство тратило теперь меньше, продолжая, однако, получать те же самые налоги; отсюда — новые налоги для покрытия губернских и местных расходов. Позже была введена также всеобщая воинская повинность, что равносильно новому налогу, более тяжелому, чем остальные, и означает создание новой, более многочисленной армии. В результате стал быстро надвигаться финансовый крах. Уже в 70-е годы страна находилась в состоянии банкротства. Таково было положение вещей, когда началась война против Турции, и так как нигде за границей займа получить не удалось, а внутренние займы не дали того, что требовалось, пришлось прибегнуть к выпуску ассигнаций; в результате бумажные деньги стали быстро обесцениваться.
  Постоянно нарастала социальная напряжённость, которая закончилась убийством императора, что был просто немыслимо в прежние времена. Правительство стало закручивать гайки, и говорить о постепенном реформировании государства стало бессмысленно. Организаторы убийства императора руководители организации «Народная воля» Желябов, Перовская и Михайлов свернули Россию на дорогу, приведшую, в итоге, к кровавым событиям. Конечно, сами по себе их действия не были причиной Октябрьского переворота, но они увеличили вероятность этого события.
  Убийство императора положило конец и умеренному либерализму 60-х годов. Чичерин с тревогой описывал политическое состояние России в 80-е годы в записке, адресованной Александру III и озаглавленной «Задачи нового царствования»: «Вместо подъёма мы видим упадок и умственный, и нравственный, и отчасти материальный. Вместо нового благотворного порядка везде ощущается разлад. Повсюду неудовольствие, повсюду недоумение. Правительство не доверяет обществу, общество не доверяет правительству. Нигде нет ни ясной мысли, ни руководящей воли. Россия представляет какой-то хаос, среди которого решимость проявляют одни разрушительные элементы, которые с неслыханной дерзостью проводят свои замыслы, угрожая гибелью не только правительству, но и всему общественному строю». Дальше он анализирует причины сложившегося состояния. «Многие приписывают печальное состояние русского общества тем реакционным стремлениям, которые в последнюю половину прошедшего царствования получили перевес в правительственных сферах и которые повели будто бы к искажению преобразований». Но он не согласен с этим, полагая, что в общем итоге нет ни одного преобразования, которое подверглось бы серьезному искажению относительно первоначального замысла. Положения манифеста 19 февраля 1961 года исполнено во всем своем объёме; земства и города действуют самостоятельно в установленных для них пределах; сохранились и несменяемость судей, и гласность судопроизводства, и суд присяжных; над печатью не восстановлена цензура. Чичерин подчёркивает, что и в прежнее время, при крепостном праве, при самой стеснительной цензуре и при всемогуществе бюрократии, русское общество могло не только дышать, но и развиваться, и тогда в нём были и идеальные цели, и силы, и таланты, и полнота жизни. Тем более всё это возможно при настоящем порядке, где всякой деятельности открыт широкий простор и существующие стеснения имеют для России не более значения, как булавочные уколы на коже кита. Правительство после убийства царя вынуждено было принять чрезвычайные меры, временно устранить гарантии личной свободы, но это было вызвано террором, исходящим не от правительства, а из недр самого общества. Чичерин считал, что мало понимает в политической жизни в стране тот, кто взваливает на происшедшую в правительстве реакцию вину общественной смуты, приписывать существующий в обществе разлад тем или иным циркулярам министров, мнимому деспотизму губернаторов, предостережениям, которые даются журналам, или даже существованию подушной подати и паспортной системы. Многие, даже некоторые историки, объясняют цареубийство строгостями правительства.
  А в чём же причины? Чичерин пишет: «Всякое общество, внезапно выброшенное из своей обычной колеи и поставленное в совершенно новые условия жизни, теряет равновесие и будет некоторое время бродить наобум». (Хотя он говорит здесь о пореформенном обществе второй половины XIX века, но ведь это очень точно характеризует состояние общества и в 1991 году после распада Советского Союза). Народ, в течение веков находившийся в крепостном состоянии и привыкший преклоняться перед всемогуществом власти, внезапно очутился среди гражданского порядка, созданного для свободы. Крепостное право исчезло; сословия уравнялись. Все отношения изменились; всякие предания исчезли; все понятия перепутались. Руководящее сословие в особенности было поставлено совершенно на новую почву и должно было отказаться от всех своих прежних привычек. Дворянству пришлось и поддерживать свое потрясённое материальное благосостояние, и приниматься за новую общественную работу, и все это без надлежащей подготовки, при том скудном образовании, которое доставляла русская жизнь. Далее Чичерин выделяет интересный факт: «К довершению беды, преобразования совершились в такую пору, когда наша учительница на пути гражданского развития, Западная Европа, вместе с великими началами, легшими в основание преобразований прошедшего царствования, принесла нам и смуту. И там происходит кризис и в умственной, и в политической области: идёт борьба между капиталом и трудом; материалистические учения обуревают умы, а дикие страсти, волнующие народные массы, стремятся к ниспровержению всех коренных основ, которыми держится человеческое общежитие. Мудрено ли, что эти смутные идеи, проникая в невежественную среду и находя восприимчивую почву в бродячих элементах, разнузданных общественным переворотом, окончательно сбивают с толку неприготовленные умы и производят те безобразные явления, которые приводят нас в ужас и негодование». Здесь примечательны сразу три элемента. Первое — это однозначная ориентация на адаптацию европейских политических обычаев, и признание российского ученичества перед Западом. Второе — признание, что европейская политическая смута находит своих последователей и в России. Третье заключается в том, что это же описание полностью подходит и для событий Октябрьского переворота. Ведь полагалась, что революция, начавшись в России затем перейдёт в Европу, где и должны произойти главные события. Согласно Марксу с Энгельсом, пролетарский переворот должен был произойти одновременно в нескольких капиталистически развитых странах, к которым, между прочим, Россия не относилась. То есть европейский пролетариат должен был помочь нашей стране. Но он этого не сделал, поскольку все свои политические битвы проиграл раз и навсегда. И Россия осталась в одиночестве, не имея даже теории, как строить социализм вообще, и в отдельно взятом государстве в частности, а в России — те более. Таким образом, согласно Чичерину, причины низкой эффективности реформ две: слишком резкие изменения и неготовность основного сословия вести реформы, а также слабая помощь Запада. Эти же причины были и в 1991 году. Советская система рухнула уж очень быстро, что делать — никто не знал, а Запад нам мало помог, поскольку праздновал победу в холодной войне и на наши проблемы ему было наплевать при условии надёжного сохранения ядерного оружия. Ничто не вечно под луной — сто лет прошло, а выводы передовых российских мыслителей не утратили своей актуальности.
  Чичерин предлагает и меры по улучшению положения. Прежде всего он пишет, что «лекарство не заключается в прославляемой ныне свободе печати». Что свобода печати, главным образом периодической, которая одна имеет политическое значение, необходима там, где есть политическая жизнь — это факт сейчас общеизвестный. Однако, продолжает Чичерин «в среде малообразованной разнузданная печать обыкновенно становится мутным потоком, куда стекаются всякие нечистоты, вместилищем непереваренных мыслей, пошлых страстей, скандалов и клеветы». Именно таким становится сейчас Интернет. Свобода слова хороша в теории, а в реальной жизни она может привести к распространению идей, призывающих ограничивать эту свободу, хотя бы для части общества. Что произошло со свободой печати в России с точки зрения Чичерина: «В России периодическая печать в огромном большинстве своих представителей явилась элементом разлагающим; она принесла русскому обществу не свет, а тьму. Она породила Чернышевских, Добролюбовых, Писаревых и многочисленных их последователей, которым имя ныне легион. И теперь, когда печать далеко не пользуется полною свободою, всякий, умеющий читать, видит сквозь либеральную маску всюду прорывающиеся социалистические стремления». Чичерин ещё тогда понимал опасность для страны социалистических идей. В своих «Воспоминаниях» он писал о социализме: «Я понял, что социализм ни что иное, как доведённый до нелепой крайности идеализм. В этом смысле он имеет историческое значение; практически же он всегда остается бредом горячих умов, не способных совладать с действительностью, а ещё чаще шарлатанством демагогов, которым не трудно увлечь за собою невежественную массу, лаская её инстинкты, представляя ей всякие небылицы и возбуждая в ней ненависть к высшим классам». И далее: «Единственный визит мой Некрасову памятен тем, что я тут в первый и последний раз видел Чернышевского, который тогда только что выступал на литературное поприще. Небольшого роста, худой, белокурый, с тихим голосом, он мало говорил, но поразил меня решительностью своих суждений. Я не подозревал, что в этом мизерном семинаристе я вижу перед собою того человека, которому суждено было помутить умы значительной части русской молодежи, сбить Россию с пути правильного, законного развития и снова вызвать в ней господство самого широкого произвола. Много лет пройдут, прежде нежели залечатся нанесённые им отечеству раны».
  Социалисты в России долгое время были у власти, и сумели создать негативный образ о русских либералах и либерализме вообще. Этот негативный налёт остался и в наши дни, так что слово либерал зачастую произносят как бранное, хотя в политической жизни либеральные идеи, иногда сами того не подозревая, разделяет большинство населения. Споры идут относительно степени либерализма в экономике, но это — вечные споры.
  Чичерин делает в своей статье крайне актуальный и для наших дней вывод о необходимости определённого ограничения свободы печати: «Если же правительство, желая задобрить журналистику, откажется от единственного, находящегося в его руках оружия - от предостережения, то социалистической пропаганде [в современном прочтении — западной пропаганде] будет открыт полный простор. Напрасно мы будем надеяться, что она встретит противодействие со стороны здоровых элементов общества. Чтобы противодействовать рассеиваемой под научным и филантропическим призраком лжи, нужны мысль, и знание, и труд; а огромное большинство читающей публики именно потому пробавляется журналами и газетами [телевидением и Интернетом], что оно само не хочет ни думать, ни работать. При таких условиях громкая фраза и беззастенчивая брань всегда будут иметь перевес. Уважающий себя писатель с омерзением отвернется от подобного турнира. Свобода необходима для научных исследований; без этого нет умственного развития; но периодическая печать требует у нас сдержки, а не простора». Конечно, те, кто сейчас присвоил себе звание либерала, скажет, что это реакционные взгляды. Но в реальности, свободу слова ограничивают в любой стране: нельзя же открыто в печати призывать к террору, расизму, убийствам, преследованиям по национальному и религиозному признакам.
  К отмене чрезвычайных мер, введённых после убийства императоры Чичерин относится отрицательно, объясняя это тем, что пока существует социалистическая партия, стремящаяся к ниспровержению всего общественного строя, до тех пор чрезвычайные меры будут необходимы.
  Своя точка зрения у Чичерина и по отношению к так называемому крестьянскому вопросу: «Газеты провозглашают, что ныне, как и двадцать лет тому назад, перед нами стоит грозный крестьянский вопрос, который нам предстоит разрешить. В действительности же этот грозный крестьянский вопрос не что иное, как миф, созданный воображением петербургских либералов не без значительного влияния социалистов». В ответ на предложения в увеличении наделов, в уменьшении тяжестей, в переселениях, в уравнении податей, Чичерин пишет, что проблема в том, что предоставленные себе крестьяне, еще менее, нежели помещики, в состоянии стоять на своих ногах. Причины бедности кроются в плохой обработке земли, в хищническом хозяйстве, преобладающем у крестьян, в непривычке их к сбережениям и в излишней привычке к пьянству, в безрассудных семейных разделах, главное же, в закрепощении крестьянина общине и круговой поруке. Не поможет этому злу увеличение наделов, ибо через некоторое время, с приращением народонаселения, наделы опять окажутся малы. Не помогут и переселения, которые в отдельных случаях могут быть полезны, но которые как широкая мера не имеют смысла при том скудном населении, которое существует в России. Настоящая задача состоит не в том, чтобы колонизировать новые земли, а в том, чтобы улучшить хозяйство на местах, а для этого единственной разумной мерой было бы довершение освобождения русского крестьянства освобождением его от общины и круговой поруки, присвоением ему в собственность той земли, на которую он имеет неотъемлемое право, ибо он покупает ее на свои трудовые деньги. Только через это у крестьян могла бы развиться та самодеятельность, без которой невозможны никакие хозяйственные успехи: это было бы настоящим завершением Положения 19 февраля. Но тут Чичерин расходится и с либералами, и с социалистами, и со славянофилами: «Но именно этот единственный разумный исход крестьянского дела возбудит вопль не только всей лжелиберальной печати, всегда готовой стоять горой за все подходящее к социализму, но и значительной части консерваторов, увлекающихся славянофильскими идеями, или пугающихся призрака пролетариата».
  Крестьянскую проблему нельзя было решить в настоящее время, поскольку непонятно, как это сделать. Чичерин считал, что у крестьянина прежде всего должно упрочиться понятие о собственности, без которого нет свободного гражданского быта и без чего всегда открыта почва для социалистических волнений.
  Острый вопрос касался политических прав, которые были несколько ограничены. Чичерин выступал против их расширения в тот конкретный момент времени. Его аргументы были следующими. Он признаёт, что после освобождения крестьян дворянство некоторое время мечтало о конституционных правах, которыми оно думало вознаградить себя за утраченные привилегии. Но в эпоху коренных преобразований, изменяющих весь общественный строй, нельзя ограничивать верховную власть. После первых лет реформ, когда умы успокоились и русское общество начало привыкать к новому порядку жизни, расширение конституционных гарантий было бы возможным. Но эта пора спокойного развития прошла. Проявившиеся со страшной энергией новые силы внесли страшную смуту в только что начинавшее приходить в сознание общество. Теперь всякое ограничение власти было бы гибелью. Чичерин прямо писал, что «вся ходячая либеральная программа, с которой носятся известного разряда русские журналисты и их поклонники, должна быть устранена. Она ведет лишь к усилению разлагающих элементов общества, а нам нужно прежде всего дать перевес элементам скрепляющим». Имя Чичерина всегда связывалось с либеральным движением, но в 80-е годы он ясно понимал, что страна движется в опасном направлении и нуждается в сильной власти. Перед лицом широкого распространения социалистических идей, имевших своей целью разрушить государство, он отошёл от либеральных и стал консерватором. Он был убеждён, что в переходные периоды нужно крепкое управление, иначе начнётся хаос и к власти придут сомнительные элементы. Эту ошибку совершили либералы дважды: в 1917 и 1991 году, когда разрушали государственную власть. Для народов России эти ошибки дорого стоили. Чичерин выступал не против самих либеральных принципов, а против их непригодности в конкретной исторической ситуации.
  Главную опасность для страны Чичерин видел в социализме. Казалось бы, при его незрелости, борьбы с ним не столь трудна: «У нас эта борьба в некотором отношении представляет менее затруднений, нежели в других странах. Социализм не распространен в массах, которые остались чуждыми этой заразе. Русское правительство имеет дело с сравнительно небольшой шайкой, которая набирается из разных слоев общества, но главным образом из умственного пролетариата, размножаемого нашими учебными заведениями и поджигаемого радикальной печатью». Однако эта социалистическая шайка вела дело разрушения с необычайной энергией, чего не хватало правительству. Чичерин полагал, что справиться с этим злом без поддержки народа власть не сможет. Полицейские и карательные меры проблему не решат. «Нужно поддержать расшатавшееся здание русского общества, - продолжал Чичерин, - поднять здоровые элементы и обуздать те, которые дают пищу разрушительным силам. Что же для этого требуется? Разумное руководство». А вот с разумным руководством-то и были проблемы.
  Чичерин отмечает, что в обществе малообразованном руководство нужнее, нежели в образованном, а в обществе, выбитом из обычной своей колеи, оно необходимее, нежели где-либо. «Но именно это-то существеннейшее требование политической жизни в России не удовлетворяется. Совершив преобразования, поставив общество на свои ноги, правительство как будто успокоилось, не заботясь о дальнейшем движении. Те же из государственных людей, которые хотели руководить, занятые более личными своими интересами, нежели искренним отношением к делу, умели только возбудить всеобщую оппозицию и заставляли самых умеренных людей, готовых всеми силами содействовать правительству, становиться в ряды его противников. С своей стороны общество, предоставленное себе, не умеет найти равновесия. Оно шатается, как шальное, не зная, за что ухватиться, и нигде не находя твёрдой точки опоры - ни в правительстве, на которое оно издавна привыкло полагаться, ни в своих собственных, ещё не сложившихся силах. При существующих условиях, действительно, руководство едва ли даже возможно». Это сказано о России 80-х годов XIX века, но в равной степени справедливо и для российского общества 90-х годов ХХ века.
  Относительно силы и эффективности государственной власти Россия конца XIX века находилась в упадке. Чичерин описывает историю этого упадка: «Было время, когда самодержавная власть, с помощью своих собственных орудий, беспрестанно руководила народом. Об этом свидетельствует вся русская история. Но это время прошло безвозвратно. Уже при Александре I совершился перелом. В царствование Николая, при внешней покорности, он сделался ещё глубже. Преобразования прошедшего царствования [имеется в виду Александра II], приняв во внимание изменившееся течение жизни, имели в виду организовать русское общество как самостоятельную и свободную силу. При таком порядке одной правительственной деятельности недостаточно. С самостоятельными силами надобно считаться; надобно призывать их к совету и совокупно с ними направлять их общественное движение.
  Самые орудия правительства износились. Таких орудий было два: высшая аристократия, окружавшая престол, и бюрократия, из среды своей поставлявшая служителей государству. Русская аристократия в прежнее время им зла огромное политическое значение. Она высоко стояла и по образованию, и по государственным способностям. И теперь ещё мы с уважением смотрим на редкие остатки образованных вельмож, воспитавшихся во времена Александра I. Но в новейшее время она, несомненно, пришла в упадок. Реакция, последовавшая за событиями 1825 г., нанесла ей решительный удар. Вместо образования и государственных способностей от нее стали требовать преданности и покорности. Русская аристократия не сумела сохранить свои предания и нравственно удержаться на высоте своего положения. В настоящее время она не способна служить руководителем общества. Для этого ей нужно было бы внутренне обновиться, проникнуться образованием, возвратиться к преданиям просвещенного вельможества прежних времен. Тогда только она могла бы сделаться твердым оплотом государственного порядка и центром общественной жизни.
  Не менее износилась и бюрократия. И последняя ещё в недавнее время, под влиянием разлитого в обществе образования и господствовавших в нем умственных интересов, способна была выставить из среды своей просвещенных деятелей. Самым крупным их представителем был Н.А. Милютин [один из главных разработчиков крестьянской реформы]. Но ныне и эта среда измельчала. На ней отразилось влияние того либерального легкомыслия, которое веет в петербургской журналистике. Или же оно погрузилось в мелкие интриги без всякой ширины взгляда, без всякого понимания истинных интересов отечества. В окружающей его бюрократической сфере правительство не найдет людей». То, что описал Чичерин, есть кризис власти, когда верхи уже не могут. Что же делать? Обратится к общественным силам? Но и здесь не на кого опереться. Уровень интеллигенции падал. Если раньше она состояла из образованного дворянства, то теперь в большой степени пополнилась выходцами из разночинцев, нравы которых боли попроще, если не грубее, да и придерживались они радикальных и упрощённых взглядов, часто сводившихся к простой идее: снести всё до основания. Образование в России выигрывало в количестве, но проигрывало в качестве. Интересно, что одной из причин этого Чичерин считал «господство журналистики, которая знание и труд заменяет задором и верхоглядством». Воодушевление, связанное с началом реформ, постепенно угасло. Жизнь вошла в обыденную колею, и всё погрузилось в преследование мелких целей, в занятие житейскими дрязгами или в погоню за материальным благосостоянием.
  Какой же выход предлагает Чичерин? Ведь ситуация сложная: и верхи не могу, и низы не могут. Он пишет, что люди, удалённые от власти, имеют перед бюрократией то преимущество, что они лучше знают свою страну и ближе к сердцу принимают его интересы, но им, кроме широкого образования, недостаёт и опытности в государственных делах, а без опытности невозможно принять на себя роль руководителя. Тем не менее обратиться к обществу необходимо. Поскольку правительство само по себе не в состоянии им руководить, если собственные его орудия износились, то это единственный исход из невыносимого положения. Но обратиться к обществу следует не с тем, чтобы почерпать из него несуществующую в нём мудрость, а с тем, чтобы воспитать его к политической жизни, создав для него такие условия, при которых возможно правильное политическое развитие. Надобно вырвать его из тесной сферы мелких практических интересов, открыть ему более широкое поприще и поднять его уровень, поставив его лицом к лицу с высшими интересами отечества. Одним словом, надобно создать орган, в котором могла бы вырабатываться общественная мысль и общественная воля. Таким образом, Чичерин предлагает власти самой воспитывать и готовить некоторых представителей общества, которые со временем, смогут достойно и с умом управлять государством. Для этого нужно создать некоторый орган. Но нет необходимости, чтобы таким органом был непременно парламент, облеченный политическими правами, поскольку цель заключается единственно в установлении живой связи между правительством и обществом для совокупного отпора разлагающим элементам и для внесения порядка в российскую землю.
  Для той конкретной ситуации Чичерин ввести выборных от дворянства и земства в Государственный совет с правом совещательного голоса. Конечно, для конституционной жизни подобное учреждение было бы недостаточно; но русский народ получит в нем именно то, что ему нужно. Здесь впервые правительство и общество будут соединены не внешним только, официальным путем, а органически. Пагубное для русской жизни разобщение прекратится; органы правительства и земли, стоя лицом к лицу и совместно обсуждая общие дела, будут знать и понимать друг друга. Правительство не будет уже чувствовать себя бессильным в своем одиночестве; собрав вокруг себя все охранительные элементы страны, оно может смело вступить в борьбу с крамолой. Здесь только и является возможность разумного руководства. В таком лишь учреждении могут вырабатываться и люди, способные отвечать современным потребностям. У всех народов, вышедших из-под бюрократической опеки, одна парламентская жизнь в состоянии дать государственных деятелей, умеющих направлять свободное общество. Здесь люди воспитываются уже не в канцелярской рутине; они приучаются иметь дело с самостоятельными силами и заменять подземные интриги явной борьбой мнений. Здесь невозможно оказывать пренебрежение к существенным интересам отечества; они тут налицо, и надобно с ними считаться. Без сомнения, парламентское большинство может часто ошибаться в понимании этих интересов. Здесь важно не столько решение вопросов тем или иным большинством, сколько создание среды, в которой могут действовать люди и которая одна в состоянии развить в них государственные способности, пригодные к порядку, основанному на свободе.
  Как человек, не любящий конфронтаций, Чичерин подчёркивал, что участие части общества в деятельности Государственного совета сможет удовлетворить разом и консерваторов, и либералов. Последним дорога форма как выражение зарождающейся политической свободы; первые же убеждены, что в эту форму земля вольет здоровое содержание. Рассеянные и разобщенные ныне охранительные силы страны найдут себе средоточие и приобретут подобающий им вес. А кто жил внутри России, тому известно, что охранительные элементы имеют в ней громадный перевес над остальными. Только господствующая у нас умственная неурядица и слабость правительства придают значение противообщественным стремлениям, в которых сбитая с пути молодежь видит выражение передовых идей и будущность человечества. В выборных от дворянства и земства эти стремления не найдут себе отголоска. Единственная опасность заключается в том, чтобы стекающиеся к центру представители не поддались веющему в столице либеральному ветру. Дело правительства принять против этого меры. Либерализму придет свой черед, когда успокоятся умы и водворится порядок.
  Таким образом, по мнению Чичерина, политическое состояние России в 80-е годы было неустойчивым, правительство слабо контролировало общественную жизнь и не могло ею управлять. Сам Чичерин конкретных мер для исправления ситуации предложить не мог. Предложенное им включение представителей общественности в работу Государственного совета позволяла готовить кадры на будущий период, но текущие проблемы решить не могло. Он видел опасность для страны в распространении социалистических идей, но не знал, как остановить этот процесс.  

Спор Энгельса и Ткачёва о сроках революции


  В начале 60-х годов XIX века на первый план стало выходить поколение шестидесятников, которое выработалась под влиянием общественных условий непосредственно предшествовавших крепостной реформе. В основном это были разночинцы, настроенные на решительные и скорые изменения, на революцию. Одним из них бы Пётр Никитич Ткачёв (1844-1886). Бердяев назвал его замечательнейшим теоретиком революции в 70-е годы и считал, что он более, чем кто-либо, должен был признан предшественником Ленина. Ткачёв полагал, что у России — особый путь, и свой, специфический характер грядущей революции, к которой нельзя применять принципы марксизма. Большевики впоследствии реализовали идеи Ткачёва. Строго говоря, марксизм-ленинизм — это нечто другое, чем марксизм, и мы таскали портреты Маркса на первомайских демонстрациях исключительно для того, чтобы доказать самим себе, что мы не одиноки и с нами весь европейский пролетариат.
  Ткачёв с юных лет жил романтической, революционной жизнью: «Я не знал другого общества, кроме общества юношей, то, увлекавшихся студенческими сходками, то, таинственно конспирирующих; то, устраивающих воскресные школы и читальни; то, заводящих артели и коммуны, то, опять хватающихся за народное образование, за идею сближения с народом, и опять и опять конспирирующих; я всегда был с ними и среди них - всегда, когда только меня не отделяли от них толстые стены каземата Петропавловской крепости» («Задачи революционной пропаганды в России». За свою деятельность он сидел в тюрьме, но не долго, после был выслан в Великие Луки, а затем эмигрировал. За границей издавал журнал «Набат» с просто поэтическим девизом: «Теперь или очень не скоро, быть может, никогда!». Ткачёв был убеждён, что революционер всегда должен считать себя в праве призывать народ к восстанию, и не ждёт, пока ход исторических событий укажет момент революции, он выбирает его сам, что он признаёт народ всегда готовым к революции. Сам Ткачёв полагал, что в России уже сложились благоприятные условия для революции, но нельзя надеяться на их слишком долгое существование, поскольку страна, хотя и медленно, двигалась по пути экономического развития. Главная надежда у Ткачёва была на крестьянскую общину, но «община уже начинает разлагаться; правительство употребляет все усилия, чтобы уничтожить и разорить её в конец; в среде крестьянства вырабатывается класс кулаков, покупщиков и съемщиков крестьянских и помещичьих земель - мужицкая аристократия. Свободный переход поземельной собственности из рук в руки, с каждым днём встречает всё меньше и меньше препятствий, расширение земельного кредита, развитие денежных операций с каждым днём становятся все значительнее. Помещики volens nolens [хочешь не хочешь] поставлены в необходимость вводить усовершенствования в системе сельского хозяйства. А прогресс сельского хозяйства идёт обыкновенно рука об руку с развитием туземной фабричной промышленности, с развитием городской жизни. Таким образом, у нас уже существуют в данный момент все условия для образования, с одной стороны, весьма сильного консервативного класса крестьян-землевладельцев и фермеров, с другой денежной, торговой, промышленной, капиталистической буржуазии. А по мере того, как классы эти будут образовываться и укрепляться, положение народа неизбежно будет ухудшаться, и шансы на успех насильственного переворота становиться все более и более проблематическими. Вот почему мы не можем ждать. Вот почему мы утверждаем, что революция в России настоятельно необходима, и необходима именно в настоящее время; мы не допускаем никаких отсрочек, никакого промедления. Теперь или очень нескоро, быть может, никогда! Теперь обстоятельства за нас, через 10, 20 лет они будут против нас» (в той же статье). Нетерпение — вот характерная черта радикальной молодёжи 70-х годов XIX, революцию они хотели делать немедленно.
  Ткачёв считал, что всякий народ, задавленный произволом, измученный эксплуататорами, скованный по рукам и по ногам железными цепями экономического рабства, в силу самых условий своей социальной среды есть революционер; он всегда может и хочет сделать революцию, он всегда готов к ней. «Теперь не до длинных сборов, - писал он, - не до вечных приготовлений. Пусть каждый наскоро соберет свои пожитки и спешит отправиться в путь. Вопрос что делать? нас не должен больше занимать. Он уже давно решён. Делать революцию. Как? Как кто может и умеет». У Ткачёва не получилось совершить революцию, но получилось у большевиков. Однако те как раз воспользовались его идеями. Помните легендарные фразы «сначала надо ввязаться в серьёзный бой, а там уже видно будет», «промедление смерти подобно». Если бы Энгельс дожил до ленинских времён, от точно так же как с Ткачёвым, спорил бы с Лениным, а тот бы объяснял, что никто не понимает российской специфики.
  Ткачёв некоторое время сотрудничал с журналом «Вперёд», который редактировал один из идеологов народничества Пётр Лаврович Лавров (1823-1900). В одной из статей, написанных Лавровым, было: «Обрадуем наших читателей и другой вестью того же рода. С нами, в наших рядах, находится и наш известный литератор Петр Никитич Ткачёв». Статья попалась на глаза Энгельсу, который критически относился к взглядам Ткачёва и высмеял в одной из своих статей и самого Ткачёва и его брошюру «Задачи революционной пропаганды в России». О самом Ткачёве Энгельс употреблял такие фразы: «характеризует его как зелёного, на редкость незрелого гимназиста», «более или менее экзальтированный юнец», «докучливо нагромождая бесконечно повторяемые бакунистские фразы» и много чего в таком же духе. К России вообще Энгельс относился без особого уважения и употребляет такие выражения: «у нас, на европейском Западе, всем этим ребячествам положили бы конец простым ответом», «но у наших русских так просто дело не делается».
  Ткачёву, как говорится, за державу было обидно и он «господину Энгельсу» написал открытое письмо. Ему показалось, что Энгельс плохо знал Россию, что он и высказал уже в первых строках: «При писании этих статей вами [то есть Энгельсом] руководило, вообще говоря, похвальное желание прежде всего выяснить... стремления русских революционеров, а затем также дать этим последним некоторые советы и практические указания, которые, по вашему мнению, больше всего отвечают их интересам. Что за прекрасная цель! Но для достижения прекрасных целей, к несчастью, недостаточно одной доброй воли, нужно обладать ещё и некоторыми познаниями. А эти немногие познания у вас отсутствуют, и потому ваши поучительные уроки должны в нас, русских, вызвать такое же чувство, какое вы сами, наверное, испытали бы, если бы какому-нибудь китайцу или японцу, который случайно изучил немецкий язык, но который при этом никогда в Германии не бывал и за литературой её не следил, пришла бы вдруг в голову оригинальная мысль поучать с высоты своего китайского или японского величия немецких революционеров о том, что им надо делать и от чего им следует отказаться. Но изречения китайца были бы только очень смешны и совершенно безвредны; совсем иначе обстоит дело с вашими. Они не только в высшей степени смешны, они могут также принести большой вред, ибо вы рисуете нас, представителей русской социал-революционной партии за границей, наши стремления и нашу литературу в самых неблагоприятных для нас красках перед германским рабочим миром, который, будучи сам в недостаточной степени с нами знаком, по необходимости должен верить словам человека, говорящего в тоне самоуверенного авторитета, тем более, что этот человек считается у них известной величиной». Не все люди считают, что мы должна учиться у Запада, и эти строки напоминают о России после 1991 года, когда у власти волею случая оказались малоопытные люди, которые во всём слушались западных учителей, в результате чего страна оказалась в глубочайшем кризисе.
  Ткачёв пишет далее, что положение России совсем исключительное, оно не имеет ничего общего с положением какой-либо страны Западной Европы. Потому русские революционеры, будучи согласны с основными социалистическими принципами европейской рабочей партии, не могут быть в то же время быть солидарными с её тактикой, как пишет Ткачёв: «По меньшей мере с той фракцией, во главе которой стоят господа Маркс и Энгельс в вопросах, касающихся исключительно практического осуществления этих принципов и революционной борьбы за них». Примечательно, что Ткачёв пишет не о немецкой или французской рабочих партиях, а о европейской. Уже в XIX веке Европа пыталась объединится хотя бы на базе социалистических идей. Рабочее движение было общеевропейским, и Россия должна была быть частью этого движения, при том, что руководство было в Европе. Ткачёв считал, что Россия страна особенная и потому идеи Маркса и Энгельса ей мало подходят. Ко времени Ленина оба основоположника уже умерли, поэтому на них можно было ссылаться, но делать по-своему.
  Для России, полагал Ткачёв, требуется совершенно особенная революционная программа, которая должна отличаться от германской, поскольку и социально-политические условия в Германии отличаются от российских. Вы не понимаете этого, пишет Энгельсу Ткачёв, вы не в состоянии воспринять русскую точку зрения и, тем не менее, вы отваживаетесь выносить нам приговоры и давать нам советы.
  Далее текст не менее дерзкий, учитывая вес Энгельса в европейском социализме: «Если бы можно было предположить, что эта смелость и невежество не предназначены для дискредитирования русской революционной эмиграции в общем или что немецкая публика будет в состоянии проверить ваши данные, то я бы не занял вашего внимания моим письмом. К сожалению, этих предположений сделать нельзя, и потому я считаю своей обязанностью прийти на помощь вашему невежеству, чтобы несколько обуздать вашу дерзость». «Невежество Энгельса» потом вспоминали многие деятели социалистического движения. Письмо Ткачёва было опубликовано в 1874 году, и он описывает в нём политическое состояние России через десять примерно лет после начала реформ. Он отмечает, что в России нет ни одного из тех революционных средств борьбы, которые имеет в своём распоряжении Европа вообще и Германия в частности. Нет городского пролетариата, нет свободы печати, нет представительных собраний, то есть того, что давало бы надежду объединить когда-либо невежественные массы трудящихся в дисциплинированный союз рабочих, которые сознавали бы вполне как своё положение, так и средства для улучшения его. Издание рабочей литературы если бы она даже и было возможно, то в этом не было бы особого проку, так как огромное большинство народа не умеет читать. Ткачёв обращается к Энгельсу: «Вы должны будете согласиться, милостивый государь, что, при наличии подобных условий, мечтать о пересадке Интернациональной рабочей ассоциации на русскую почву было бы более чем ребячеством».
  Но возможна ли победа революции в России в таких условиях? Ткачёв в этом не сомневается, поскольку имелся ряд благоприятных обстоятельств, которых не было в Европе. Какие же это обстоятельства? В России нет городского пролетариата, но нет и буржуазии: власть капитала находится ещё только в зародыше. Между угнетённым народом и давящим его деспотизмом государства нет среднего класса, и русским рабочим предстоит борьба лишь с политической властью. А бороться с властью, убеждён Ткачёв, несравненно проще, чем с буржуазией. Но почему, он Энгельсу не объясняет.
  Что касается готовности самого народа, то здесь ситуация для революции благоприятна. Хотя крестьяне невежественны, но зато они в большинстве своём (особенно в северных, центральных, северо- и юго-восточных частях России) проникнуты принципами общинного владения. Крестьянин сам по себе, считает Ткачёв, коммунист по инстинкту и по традиции. «Идея коллективной собственности так крепко срослась со всем миросозерцанием русского народа, что теперь, когда правительство начинает понимать, что идея эта несовместима с принципами «благоустроенного» общества, и во имя этих принципов хочет ввести в народное сознание и народную жизнь идею частной собственности, то оно может достигнуть этого лишь при помощи штыков и нагайки. Поэтому русский народ, несмотря на свое невежество, стоит гораздо ближе к социализму, чем народы Западной Европы, хотя последние и образованнее его».
  Итак, народ готов к социализму, но он неграмотен, и кто его поведёт? Ткачёв анализирует остальные слои общества: «Наши высшие классы (дворянство и купечество) не образуют никакой силы ни экономической (они слишком бедны для этого), ни политической (они слишком не развиты и чересчур привыкли доверять во всем мудрости полиции). Наше духовенство совсем не имеет значения ни в народе, ни вне его. Наше государство только издали производит впечатление мощи. На самом же деле его сила только кажущаяся, воображаемая. Оно не имеет никаких корней в экономической жизни народа, оно не воплощает в себе интересов какого-либо сословия. Оно одинаково давит все общественные классы, и все они одинаково ненавидят его. Они терпят государство, они, по-видимому, выносят его варварский деспотизм с полным равнодушием. Но это терпение, это равнодушие не должно вводить вас в заблуждение. Они являются лишь продуктом обмана: общество создало себе иллюзию российской государственной мощи и находится под очарованием этой иллюзии».
  Поведёт народ к революции интеллигенция. И хотя, как признаёт Ткачёв, интеллигентская революционная партия мала количественно, но зато она и не преследует других идеалов, кроме социалистических, а её враги, пожалуй, ещё более бессильна, чем она, и это их бессилие приходит на помощь её (партии) слабости. Но почему одни сильнее, другие слабее — Ткачёв не объясняет.
  Революцию можно устроить без больших усилий: «Для этого требуется очень мало: 2-3 военных поражения, одновременное восстание крестьян в нескольких губерниях, открытое восстание в столице в мирное время, и то очарование, под которым еще в некоторой степени находятся средние и высшие общественные классы, моментально исчезнет, и правительство останется в одиночестве, всеми покинутое». Военное поражение — важный, а может быть и главный пункт для революционеров. Поражение резко ослабляет правительство, доверие народа к нему падает, революционная ситуация становится благоприятнее. Ещё во время Крымской войны перед некоторой частью интеллигенции встала проблема, как относиться к поражению России. Казалось бы очевидно, что относиться надо с горечью, поскольку речь шла не о внешних победах, а о защите родного края. Положение русских людей, которые ясно видели внутреннее состояние отечества, было в то время трагическое. Русское сердце не могло не биться при рассказах о подвигах севастопольских героев. Но, с другой стороны, нельзя было не видеть, что победа могла только вести к упрочнению того порядка вещей, который не давал стране развиваться, к торжеству того бездушного деспотизма, который беспощадно давил всякую мысль и всякое просвещение, уничтожал всякие благородные стремления и всякую независимость. Находясь в таком раздвоении, Грановский писал в одном письме, что он хотел бы пойти в ополчение, не затем, чтобы желать победы России, а затем, чтобы за неё умереть. Многие понимали, что поражение в Крымской войне при всей тяжести потерь оказалось в итоге благом для страны, поскольку доказало неизбежность коренных преобразований, которые и произошли, обеспечив России быстрый прогресс в интеллектуальной и экономической жизни.
  Ткачёв полагал, что революция в России имеет больше шансов на победу, чем в Европе, где государство является реальной силой. Оно воплощает в себе вполне конкретные экономические интересы, и весь порядок буржуазного режима укрепляет его. И пока этот режим не уничтожить, государство победить невозможно. В России — другая ситуация: действующая общественная форма обязана своим существованием государству, которое держится только на полиции и армии; государству, висящему так сказать, в воздухе; государству которое не имеет ничего общего с существующим социальным строем и корни которого находятся в прошлом, а не в настоящем.
  Ткачёв отмечает, что в отличии от Европы в России проблематична открытая борьба против существующего порядка вещей, поскольку действующие законы не дают возможности вести пропаганду на легальной почве. Невозможна, также и тайная организация рабочих в одном или нескольких социально-революционных обществах, поскольку огромное большинство «наших рабочих являются землевладельцами, и, как таковые, они не пролетарии (как в Англии), а собственники. Они расчленены в небольшие общины, которые совершенно изолированы друг от друга; никакие общие интересы их друг с другом не связывают, и они привыкли разрешать интересующие их вопросы с узкой, местной точки зрения. Кроме того, в истории русских трудящихся классов не существует никаких прецедентов для образования подобных союзов». Обращаясь к Энгельсу, Ткачёв пишет: «Рабочие объединения на Западе являются продуктом исторической, а не логической необходимости. Интернационал создали не вы и не ваши друзья, а создала его история; его первые зародыши коренятся ещё в средневековье; он является неизбежным последствием всех профессиональных, кооперативных, забастовочных, кредитных и других союзов и ассоциаций, в которые давно уже объединились массы европейского пролетариата (конечно, главным образом в городах) и следы которых вы напрасно ищете в России».
  Что невозможно — это понятно, а что же возможно в России? Здесь Ткачёв описывает две системы взглядов в социалистическом движении. Одна часть революционеров, наиболее умеренная и наименее практическая, считает, что в настоящее время в России ещё нет достаточно сильных революционных элементов; что эти элементы должны быть ещё созданы, и притом путём развития в народе сознания его прав и потребностей, путем разъяснения ему его идеалов и средств к их осуществлению. Это течение полагает, что когда народ поймет, каким образом и за что он должен бороться, он сам объединится в революционные союзы наподобие западноевропейских рабочих союзов и что эти союзы образуют ту всемогущую революционную силу, перед которой рассыплется в прах старый прогнивший мир.
  О другой группе, о своих единомышленниках Ткачёв пишет следующее: «Другая фракция революционеров придерживается совершенно иной программы. Эта фракция убеждена, что умеренные революционеры поставили себе цели, которые, по вышеизложенным причинам, не являются ни практичными, ни выполнимыми, и что, пока мы будем гнаться за недостижимым, наши враги соберутся с силами, наша нарождающаяся буржуазия может тем временем в достаточной степени окрепнуть, чтобы стать непоколебимой опорой правительства. Эта группа убеждена, что настоящий исторический период является наиболее благоприятным для осуществления социальной революции и что на её пути нет в настоящее время никаких затруднений; нужно только одновременно в нескольких местностях России пробудить то накопившееся чувство горечи и недовольства, которое, всегда кипит в груди нашего народа. А раз это чувство будет одновременно вызвано сразу во многих местах, то объединение революционных сил придёт само собой, и борьба, которая возникнет между правительством и восставшим народом, должна будет кончиться благоприятно для народного дела. Но прочный и неразрушимый союз между протестующими общинами может быть создан у нас не народным сознанием, а одновременным революционным протестом. Исходя из этой точки зрения, партия последовательных революционеров, которая может с полным правом быть названа партией действия, считает, с одной стороны, своей обязанностью прямой призыв народа к восстанию против существующей власти, с другой - внесение в свои ряды той дисциплины и организации, которые могли бы служить верным залогом одновременности этого восстания, по крайней мере в некоторых губерниях. Такова программа, правда, лишь в общих чертах, самой деятельной и интеллигентной части наших революционеров».
  Не один Ткачёв был убеждён, что в России власть не имеет опоры в народе. Так считали многие, в том числе и либерал Чичерин. В России исторически сложилась странное государственное взаимодействие: есть народ, и есть царь-батюшка, который о народе заботится и которому народ верит. Между народом и царём есть необходимая прослойка, всякие бояре и чиновники, которых народ не любит, считая их ворами и причиной российских бед. Это и есть самодержавие. Если царь правит мудро, то и народу хорошо, а если царь по своим качествам не соответствует своему предназначению, то народ страдает. Эта связка была всегда: народ-царь, народ — Генеральный секретарь, народ — президент. В 1917 году после отречения императора эта связка разрушилась, и страна погрузилась в хаос. Царя уже не было, а власти - министрам и депутатам Государственной думы народ не доверял никогда: ни тогда, ни сейчас.
  Как ни странно, но Запад тоже признаёт эту связку народ-царь как постоянную российскую особенность. Поскольку политики на Западе (именно политики, не народ) спят и видят, как бы лишить Россию независимости и поставить подконтрольное правительство, то главное для них — свергнуть действующего президента - Путина, или дождаться, когда он сам уйдёт. Тогда, полагают они, будет другой руководитель, лояльный Западу. Народ в свои расчёты они не принимают, главное — убрать вождя. Но ведь в конце 80-х и в 90-х годах ХХ века Россией руководили дружественные Западу руководители, но страна жила плохо, людям это не нравилось, и в итоге на долгий срок президентом стал человек, который при всех российских проблемах народу понятен, и ему доверяют. Роль российского народа за границей не понимают, потому в отношении России делают ошибки, вследствие чего отношения между нами всегда недружелюбные.
  Возвращаясь к идеям Ткачёва следует отметить, что он говорит о наличии группы революционеров, которые возглавят восстание невежественных масс. Но Ткачёв, как впрочем и все остальные революционеры, не имел программы, что делать после революции. Ведь если старую власть свергнуть, возникает вопрос: кто же будет управлять государством? Ну, очевидно, та группа людей, которая революцию и организовала. Но ведь у них ведь никакого управленческого опыта нет. Следовательно, страна погрузится в хаос, что, как известно, и произошло после захвата власти большевиками. Однако Ткачёв считал, что не стоит придавать слишком большого значения тем вопросам, которые, не имеют прямого отношения к практической революционной деятельности в настоящем. То есть вопросам, касающихся устройства возможно наилучшего порядка вещей в будущем и практических средств применения его в жизни после того, как революция совершит свою разрушительную миссию. «Настоящее должно теперь приковывать к себе всё наше внимание: нам некогда, нам не до того чтобы вперять свои взоры в будущее...Мы знаем только, что каково бы ни было это будущее, оно не может быть хуже настоящего...Избавиться от разбойничьей руки, сжавшей нам горло, вот единственный насущный вопрос, который должен поглощать всё наше внимание. Перед этим вопросом вопросы будущего стушовываются, отходят на задний план» («Задачи революционной пропаганды в России»).
  Таким образом, для осуществления революции, согласно воззрениям Ткачёва, нужно, чтобы народ был недоволен властью, власть не имела надёжной опоры и имелась группа решительно настроенных энергичных людей. Тогда всё можно сделать, как говорится, без забот и хлопот. У самого Ткачёва ничего не вышло, но сорок лет спустя эти идеи реализовал Ленин.
  В 1874—1875 годах Энгельс написал серию статей под общим названием «Эмигрантская литература», посвященной анализу новых тенденций в европейском рабочем и демократическом движении. Статьи публиковались по мере написания. В одной из статей он раскритиковал статью Ткачёва «Задачи революционной пропаганды в России». В другой ответил на адресованное ему Ткачёвым открытое письмо. Вторая статья была написана по совету Маркса, который, ознакомившись с письмом Ткачёва изданного в виде брошюры, передал его Энгельсу, сделав на обложке следующую надпись: «Берись за дело, но в насмешливом тоне. Это так глупо, что и Бакунин мог приложить руку. Петр Ткачёв прежде всего хочет показать читателю, что ты обходишься с ним как со своим противником, и поэтому измышляет всевозможные несуществующие спорные пункты». Вся переписка представляет собой большой практический интерес, поскольку посвящена вопросу о сроках революции в России и её характере: буржуазной и социалистической. Реальные события в октябре 1917 года проходили по сценарию Ткачёва.
  Отвечая Ткачёву на его рассуждения о необходимости литературной пропаганды, Энгельс пишет: «Когда хочешь заниматься такой пропагандой, когда хочешь вербовать себе единомышленников, — тогда одних декламации мало: приходится заняться обоснованием и, стало быть, подходить к вопросу теоретически, то есть в конечном счёте научно». Маркс и Энгельс были теоретиками и пытались научно обосновать неизбежность смены одной общественной формации другой, следствием чего и явилось их утверждение, что после того, как капитализм достигнет своего развития, он сменится следующим этапом — коммунизмом. Обоснованность и научность — вот был конёк Маркса и Энгельса, Ткачёв же хотел без долгих рассуждений практически осуществить революцию. Но Маркс с Энгельсом уже пережили неудачность такого подхода в революционных событиях в ряде стран Европы в 1848 году и затем в Испании в 1873 году, где пытались сделать революцию, основываясь на идеях Бакунина (идейного противника Маркса с Энгельсом).
  Энгельсу было досадно, что его обвинили в невежестве (посмотрите на его портрет — воплощение солидности и основательности), поэтому он приводит данные о социальном положении в России, чтобы показать, что у него всё под контролем. В России примерно половина земель принадлежала крестьянам (статья писалась в 1875 году), остальная - дворянам, но дворянские земли были лучше качеством. Крестьяне со своей половины платили в год 195 миллионов рублей земельного налога, дворяне—13 миллионов. Поэтому Энгельс считал ошибочным утверждение Ткачёва о том, что у правительства нет опоры в обществе, поскольку очевидно, что русское дворянство крайне заинтересовано в существовании такого государства. Энгельс подробно описывал бедственное положение крестьян, которых все обдирают как липку, и все эти обдиратели также заинтересованы в сохранении государственной системы. Распространившееся в обществе ростовщичество и спекуляции Энгельс относит к паразитизму, но уже капиталистическому: «Крупная буржуазия Петербурга, Москвы, Одессы, развившаяся с неслыханной быстротой за последние десять лет, в особенности благодаря строительству железных дорог, и задетая последним кризисом самым живейшим образом, все эти экспортеры зерна, пеньки, льна и сала, все дела которых целиком строятся на нищете крестьян, вся русская крупная промышленность, существующая только благодаря пожалованным ей государством покровительственным пошлинам, — разве все эти влиятельные и быстро растущие элементы населения не заинтересованы в существовании русского государства? Нечего уж и говорить о бесчисленной армии чиновников, наводняющей и обворовывающей Россию и образующей там настоящее сословие. И когда после этого господин Ткачёв уверяет нас, что русское государство «не имеет никаких корней в экономической жизни народа, не воплощает в себе интересов какого-либо сословия», что оно «висит в воздухе», то нам начинает казаться, что не русское государство, а скорее сам господин Ткачёв висит в воздухе».
  Что касается революционности русского крестьянства, то этого, по мнению Энгельса, и вовсе не наблюдается: «Русский народ, этот «революционер по инстинкту», устраивал, правда, бесчисленные разрозненные крестьянские восстания против дворянства и против отдельных чиновников, но против царя — никогда». Таким образом, Энгельс убеждён, что Ткачёв переоценивает революционность крестьянства и недооценивает силу правительства.
  В чём Энгельс соглашается с Ткачёвым, так это в существовании революционной ситуации: «Россия, несомненно, находится накануне революции. Финансы расстроены до последней степени. Налоговый пресс отказывается служить... Администрация давно развращена до мозга костей; чиновники живут больше воровством, взятками и вымогательством, чем своим жалованьем. Все сельскохозяйственное производство — наиболее важное в России — приведено в полный беспорядок выкупом 1861 года; крупному землевладению не хватает рабочей силы, крестьянам не хватает земли, они придавлены налогами, обобраны ростовщиками; сельскохозяйственная продукция из года в год сокращается».
  По мнению Энгельса, движущие силы да и сам ход революции будут иными, чем думал Ткачёв и он продолжает свою оценку революционной ситуации в России: «Всё это в целом сдерживается с большим трудом и лишь внешним образом посредством такого азиатского деспотизма, о произволе которого мы на Западе даже не можем составить себе никакого представления, деспотизма, который не только с каждым днем вступает во все более вопиющее противоречие со взглядами просвещённых классов, в особенности со взглядами быстро растущей столичной буржуазии... При этом среди концентрирующихся в столице более просвещённых слоёв нации укрепляется сознание, что такое положение невыносимо, что близок переворот, но в то же время возникает и иллюзия, будто этот переворот можно направить в спокойное конституционное русло. Здесь сочетаются все условия революции; эту революцию начнут высшие классы столицы, может быть даже само правительство, но крестьяне развернут её дальше и быстро выведут за пределы первого конституционного фазиса; эта революция будет иметь величайшее значение для всей Европы хотя бы потому, что она одним ударом уничтожит последний, всё ещё нетронутый резерв всей европейской реакции».
  Дежавю — это психическое состояние, при котором человек ощущает, что он уже был когда-то в подобной ситуации. Когда читаешь, что пишет Энгельс в своей статье, кажется, что написанное уже встречалось. Примерно так пишут западные газеты о современной России, только вместо крестьян теперь говорят то о народе в целом, то о молодёжи в частности. А так — всё есть: и деспотизм, и произвол, и столичная буржуазия, ну и непременно «последний, всё ещё нетронутый резерв всей европейской реакции», то есть «путинская Россия».
  Энгельс объясняет, в чём разница идей Ткачёва и марксизма. Ткачёв хочет свергнуть самодержавие, полагая что главное, дать освобождение всем угнетённым массам. Марксизм же предполагает как цель создание бесклассового общества: «Переворот, к которому стремится современный социализм, состоит, коротко говоря, в победе пролетариата над буржуазией и в создании новой организации общества путем уничтожения всяких классовых различий. Для этого необходимо наличие не только пролетариата, который совершит этот переворот, но также и буржуазии, в руках которой общественные производительные силы достигают такого развития, когда становится возможным окончательное уничтожение классовых различий. У дикарей и у полудикарей часто тоже нет никаких классовых различий, и через такое состояние прошел каждый народ. Восстанавливать его снова нам и в голову не может прийти уже по одному тому, что из этого состояния, с развитием общественных производительных сил, необходимо возникают классовые различия. Только на известной, даже для наших современных условий очень высокой, ступени развития общественных производительных сил, становится возможным поднять производство до такого уровня, чтобы отмена классовых различий стала действительным прогрессом, чтобы она была прочной и не повлекла за собой застоя или даже упадка в общественном способе производства. Но такой степени развития производительные силы достигли лишь в руках буржуазии. Следовательно, буржуазия и с этой стороны является таким же необходимым предварительным условием социалистической революции, как и сам пролетариат. Поэтому человек, способный утверждать, что эту революцию легче провести в такой стране, где хотя нет пролетариата, но зато нет и буржуазии, доказывает лишь то, что ему нужно учиться еще азбуке социализма».
  Заканчивает свою статью о Ткачёве Энгельс весьма точным замечанием о сроках возможной революции: «Революция эта несомненно приближается. Только два события могли бы надолго отсрочить её: удачная война против Турции или Австрии, для чего нужны деньги и надежные союзники, либо же… преждевременная попытка восстания, которая снова загонит имущие классы в объятия правительства». Революция была отсрочена более, чем на сорок лет, поскольку была и удачная война против Турции, и преждевременная попытка восстания в форме убийства императора.  

Была ли революция в 1917 году неизбежна?


  Кавелин в своём очерке «Взгляд на юридический быт древней России» показал, что история России неизбежно должна была привести в той или иной форме к реформам, подобным тем, которые осуществил Пётр Великий. Столь же закономерно дело шло и к революциям XX века.
  Для революции было несколько предпосылок. Одна из них — начавшееся после петровских преобразований расслоение общества. Со этого времени Россия жила в двух культурных слоях. Резкая грань отделяла тонкий верхний слой, живущий западной культурой, от широких народных масс, оставшихся духовно и социально в Московском царстве. Но ведь народ — это не только крепостное крестьянство, но и всё торгово-промышленное население России, мещане, купцы, и, с некоторыми оговорками, духовенство. Фактически в России начиная с XVIII века сосуществовали две разные культуры. Одна представляла московский дух с сильным византийским влиянием, другая — ученическое усвоение Европы. Для народных масс, оставшихся чуждыми европейской культуре, московский дух затянулся до самого освобождения в 1861 году. Причём, купечество и духовенство жили и в XIX веке этим московским духом. С другой стороны, в эпоху своего весьма бурного существования Московское царство выработало необычайное единство культуры, отсутствовавшее в Киевской Руси. От царского дворца до последней избы Московская Русь жила одним и тем же культурным содержанием, одними идеалами. Та же вера и те же предрассудки, тот же Домострой, те же апокрифы, те же нравы, обычаи, речь и жесты. Нет не только границы между христианством и язычеством, как в Киевской Руси или между западной и византийской традициями, как после Петра, но даже между просвещённой и грубой верой. Вот это единство культуры и сообщает московскому типу его необычайную устойчивость. Для многих он кажется даже сутью русского человека. Во всяком случае, московский тип пережил не только эпоху Петра, но и расцвет русского европеизма. В глубине народных масс он сохранился до самой революции и перешёл в Советский период.
  Ещё одна предпосылка революций - в XIX веке помимо классовой розни между дворянством и крестьянством появилась ещё и стена непонимания между возникшей и развивающейся интеллигенцией и народом. Это происходило не от одной разницы в политических прав и не от одного преобладания сильных над слабыми. Купец первой гильдии и миллионер, конечно, имели больше, по крайней мере, фактических прав сравнительно со своим рабочим, чем какой-нибудь бедный чиновник или учитель-дворянин. Однако народ на купца, который не носил фрака, соблюдал посты и строил церкви, смотрел более как на своего человека, чем на такого чиновника или учителя, какие бы добрые и честные и бедные люди они ни были. Здесь не было, как, скажем в буржуазной Франции, антагонизма между бедностью и богатством, здесь был антагонизм между европеизмом и народностью.
  Если не брать в расчёт переходные оттенки, а одни резкие крайности, то вообще можно было разделить русское общество на две половины: одну народную, которая ничего кроме своего русского не знала, и другую космополитическую, которая своего русского почти вовсе не знала. Удивительно, но и в наше время существует такое разделение, причём, не только в России, но и в других странах. Это появляется и при голосовании. Например, в 2016 году в Великобритании прошёл референдум о выходе из Европейского союза. Голоса распределились примерно поровну, но большинство высказалось за выход. Интеллигенция, предприниматели, жители крупных городов не хотели покидать Евросоюз, поскольку они уже чувствовали себя жителями Европы. За выход проголосовали жители небольших городов и сельской местности, которые себя ощущали жителями Британии. Аналогично распределились голоса на выборах президента в Чехии в 2017 году. За кандидата, стремящегося ещё больше растворить Чехию в Европе, голосовали опять-таки интеллигенция, предприниматели и жители крупных городов. У народа всегда есть недоверие к космополитичной элите, поскольку та всегда может уехать из страны и сделать себе карьеру где-нибудь в другом месте.
  Реформы 1861 года, на все лады расхваленные либеральной прессой Европы, создали предпосылки будущей революции. Правительство, со своей стороны, делало все возможное для ускорения этой революции. Взяточничество, которое проникает во все официальные круги и которое парализует всякие добрые намерения, какие можно было бы предполагать, — это традиционное взяточничество сохранялось в таком же, как всегда, отвратительном виде, а когда разразилась турецкая война, оно распустилось пышным цветом в каждом общественном учреждении. Финансы империи, пришедшие в полное расстройство к концу Крымской войны, приходили во все более плачевное состояние. За одним займом заключали другой, так что не оставалось никаких других средств оплатить проценты по старым долгам, кроме заключения новых займов. В течение первых лет царствования Александра старый императорский деспотизм был несколько смягчен; печати было предоставлено больше свободы, был введен суд присяжных, а представительным учреждениям, избираемым соответственно дворянством, городскими буржуа и крестьянами, было позволено принимать некоторое участие в местном и провинциальном управлении. Однако общественное мнение ошиблось насчет благих намерений правительства. Печать стала слишком откровенной. Присяжные стали и в самом деле оправдывать политических заключенных, осуждения которых правительство ожидало даже без всяких улик. Местные и провинциальные собрания, то есть уездные и губернские земские собрания, единодушно заявляли, что правительство своим освободительным актом разорило деревню и что дальше так продолжаться не может. Стали даже поговаривать о созыве национального собрания, как единственном способе покончить с беспорядками, ставшими почти непереносимыми. Тогда правительство снова повернуло назад. Жестокие репрессии вновь стали в порядок дня. Печати заткнули рот; политические заключенные были переданы особым судам, состоящим из подобранных для этой цели судей; с местными и провинциальными собраниями перестали считаться.
  Но было уже поздно. Правительство, проявив однажды признаки испуга, потеряло свой престиж. Вера в его прочность и в его способность решительно сокрушить всякое внутреннее сопротивление исчезла. Появились зародыши будущего общественного мнения. Эти силы уже не могут быть снова сведены к прежнему слепому повиновению указке правительства. Обсуждение общественных вопросов, хотя бы в частном кругу, вошло в привычку в среде образованных классов. Наконец, и правительство, при всем своем стремлении возвратиться к необузданному деспотизму царствования Николая, все же пыталось сохранять, перед лицом Европы, видимость либерализма, введенного Александром. Следствием этого явилась система колебаний и нерешительности: сегодня делают уступки, завтра берут их обратно, потом снова, попеременно, наполовину допускают, наполовину берут обратно, — политика, меняющаяся с часу на час, делающая очевидной для каждого внутреннюю слабость, недостаток проницательности и воли со стороны этого правительства, которое становилось ничем, если оно не обладало волей и средствами для ее осуществления. Что же могло быть естественнее растущего с каждым днем презрения к правительству, о котором уже давно знали, что оно ни к чему хорошему не способно и что ему повинуются только из страха, — правительству, которое теперь показало, что оно само сомневается в своей способности поддержать собственное существование, что оно испытывает по меньшей мере такой же страх перед народом, какой народ испытывает перед ним?
  Хотя в годы проведения крестьянской реформы при Александре II марксизма в России ещё не было, но почва для него готовилась. Как известно, для проведения социалистической революции нужен пролетариат, которого в России тогда не было. При ликвидации крепостного ига встал вопрос о земле. Был вариант предоставление земли в личную собственность крестьян, другие же были убеждены, что земля должна быть предоставлена в собственность крестьянских общин. Чернышевский в своих статьях исследовал вопрос — должна ли Россия, как того хотят её либеральные экономисты, начать с разрушения сельской общины, чтобы перейти к капиталистическому строю, или же, наоборот, она может, не испытав мук этого строя, завладеть всеми его плодами, развивая свои собственные исторические данные. Он высказывается в смысле этого последнего решения.
  Поскольку при реформе земля была передана крестьянской общине, то возник вопрос, может ли община послужить основой для социализма в России. Социалистка Вера Засулич написала письмо Марксу с просьбой объяснить, верно ли, что согласно идеям, изложенным в «Капитале» сельская община является архаической формой, которую история обрекают на гибель. Она просила Маркса изложить его точку зрения на возможные судьбы сельской общины в России и на теорию о том, что, в силу исторической неизбежности, все страны мира должны пройти все фазы капиталистического производства. Маркс ответил на письмо (1881 год). Он объяснил, что написанное в «Капитале» относительно экспроприация земледельцев касалось только стран Западной Европы, где частная собственность, основанная на личном труде вытесняется капиталистической частной собственностью, основанной на эксплуатации чужого труда, на труде наёмном. Но в России общественное развитие может пойти и другим путём, и Маркс поясняет: «В этом, совершающемся на Западе процессе дело идёт, таким образом, о превращении одной формы частной собственности в другую форму частной собственности. У русских же крестьян пришлось бы, наоборот, превратить их общую собственность в частную собственность. Анализ, представленный в «Капитале», не даёт, следовательно, доводов ни за, ни против жизнеспособности русской общины. Но специальные изыскания, которые я произвел на основании материалов, почерпнутых мной из первоисточников, убедили меня, что эта община является точкой опоры социального возрождения России, однако для того чтобы она могла функционировать как таковая, нужно было бы прежде всего устранить тлетворные влияния, которым она подвергается со всех сторон, а затем обеспечить ей нормальные условия свободного развития». Но ещё раньше о возможности миновать капиталистическую фазу Маркс писал в своём письме в редакцию журнала «Отечественные записки» (1877 год): «Если Россия будет продолжать идти по тому пути, по которому она следовала с 1861 г., то она упустит наилучший случай, который история когда-либо предоставляла какому-либо народу, и испытает все роковые злоключения капиталистического строя...Если Россия имеет тенденцию стать капиталистической нацией по образцу наций Западной Европы, — а за последние годы она немало потрудилась в этом направлении, — она не достигнет этого, не превратив предварительно значительной части своих крестьян в пролетариев; а после этого, уже очутившись в лоне капиталистического строя, она будет подчинена его неумолимым законам, как и прочие нечестивые народы». Таким образом, ещё в конце 70-х годов Россия имела возможность избежать капиталистической фазы развития, а поскольку в стране существовала революционная ситуация, то речь шла о возможной социалистической революции без участия пролетариата. Но если революция не произойдёт в ближайшее время, то Россия пойдёт по капиталистическому пути, и для неё станут справедливы все положения марксизма.
  Энгельс очень торопил революцию в России любым способом. Он даже призывал к политическому террору против российского правительства, о чём писал в статье в итальянской газете «La Plebe» № 12 от 30 марта 1879 года: «Уже несколько лет я обращаю внимание европейских социалистов на положение в России, где назревают события решающего значения. Борьба между правительством и тайными обществами приняла там настолько острый характер, что долго это продолжаться не может. Движение, кажется, вот-вот вспыхнет. Агенты правительства творят там невероятные жестокости. Против таких кровожадных зверей нужно защищаться как только возможно, с помощью пороха и пуль. Политическое убийство в России единственное средство, которым располагают умные, смелые и уважающие себя люди для защиты против агентов неслыханно деспотического режима. Обширный заговор в армии и даже в придворных кругах; национальное общественное мнение, оскорбленное дипломатическими поражениями, последовавшими за войной; пустая казна; расстроенный кредит; банкиры, которые отказываются предоставлять займы, если они не будут гарантированы национальным собранием; наконец, нищета. Таков итог, к которому пришла Россия». 1 марта 1881 группа террористов забросали бомбами карету Александра II. Царь был смертельно ранен и вскоре скончался.
  Убийство императора не оправдало ожиданий народников, всеобщего восстания не произошло. Общество осудило террористов. Убийство Александра II привело к свёртыванию намечавшихся реформ.
  В 1883 году была создана марксисткая группа «Освобождение труда», которая ставила своей целью достижения социализма путём пролетарской революции. Члены группы полностью разорвал отношения с народничеством и народнической идеологией. А народники считали, что будущее страны — в общинном социализме, и преобразования общества должны осуществляться насильственным методом силами крестьянства, руководимого организацией революционеров. Марксисты верили в капиталистический путь развития. Важнейшим условием социального прогресса в России они видели буржуазно-демократическую революцию, движущей силой которой станут городская буржуазия и пролетариат. Крестьянство они считали реакционным, в отличие от рабочего класса, не способным к революционной борьбе.
  В 1895 году марксисткие кружки Петербурга объединились в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», созданный Лениным и Ю.О. Цедербаумом (Мартовым). В программе стояло ликвидация самодержавия; всеобщее равное и прямое избирательное право и прочие демократические свободы, вкус которых все ощутили после 1918 года. В России быстрыми темпами формировался рабочий класс, соответственно, и рабочее движение. Одновременно развивалась и укреплялась буржуазия, которая для защиты своих классовых интересов создала в 1905 году партию кадетов (сокращение от конституционные демократы). Целью этой партии была конституционная монархия и демократические свободы. В стране вновь стало развиваться либеральное движение, которое опиралось, как и во второй половине XIX века, на земства и городские думы.
  Народническое движение со временем видоизменялось и в 1902 году из объединения разных кружков сложилась партия социалистов-революционеров, которых сокращённо стали называть эсеры. Их лидером стал Чернов. В программе партии предусматривалось свержение самодержавия, экспроприация (отнятие) капиталистической собственности и реорганизация общества на социалистических (общественных) началах. Само собой: введение всеобщего избирательного права и демократических свобод. Этого требовали все, кроме крестьян, которые не знали, что это такое. Хотя своей социальной опорой эсеры, как бывшие народники считали крестьян, но состав партии был преимущественно интеллигентский.
  Либеральные взгляды разделяли, в основном, представители буржуазии и интеллигенции. Поскольку конституционная монархия является противоположностью самодержавию, то либеральное движение неизбежно было настроено на изменение государственного строя. Но в отличие от революционеров, оно хотело делать это плавно, посредством реформ. Таким образом, самодержавный способ государственного правления мало кого удовлетворял в России, и речь шла лишь о том, каким способом от него избавиться.
  Николай Бердяев в работе «Судьба человека в современном мире» приводит такую последовательность перехода от либерализма к диктатуре: «Формальный либерализм в мысли привел к свободомыслию и скептицизму. Скептицизм привел к распаду и разложению. Распад и разложение приводят к требованиям диктатуры и диктатора, не только к диктатуре политической и хозяйственной, но и к диктатуре миросозерцания». Неизбежность появления диктатуры отмечал и Марк в «К критике Готской программы» «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата».
  Разные политики XX века, борясь с самодержавием, фактически разрушали Российскую империю, полагая построить новое государство с республиканским строем. Но в России было уже довольно развито социал-демократическое движение. Социалисты также, как и либералы, хотели разрушить российское государство. Но ничего нового они строить не собирались, руководствуясь в своей революционной деятельности идеями Маркса и Энгельса. Последние считали, что социализм может победить только в Европе, но на пути европейской социальной революции стоит Российская империя, которая должна быть, поэтому любыми средствами уничтожена. Её необходимо низвергнуть, разрушить, какие бы силы это ни сделали. В одной из статей сборника «Эмигрантская литература» Энгельс писал: «Официальная Россия и поныне остается оплотом и прикрытием всей европейской реакции, русская армия — резервом всех остальных армий, занятых подавлением рабочего класса в Европе. Натиск этой огромной резервной армии угнетения прежде всего угрожает именно немецким рабочим, и притом и в так называемой Германской империи, и в Австрии. Пока за буржуазией и правительствами Австрии и Германии стоит Россия, до тех пор у всего немецкого рабочего движения связаны руки. Стало быть, мы больше других заинтересованы в том, чтобы избавиться от русской реакции и русской армии». Далее Энгельс пишет, что в этом деле есть только один, но зато надёжный при всяких обстоятельствах, союзник: польский народ, поскольку, как он считает, при существующем уровне развития России не подлежит сомнению, что в тот день, когда Россия потеряет Польшу, в самой России движение окрепнет настолько, что опрокинет существующий порядок вещей. «Но независимость Польши и революция в России, — а при беспредельной общественной, политической и финансовой разрухе и при разъедающей всю официальную Россию продажности эта революция гораздо ближе, чем кажется на первый взгляд, — означают для немецких рабочих, что буржуазия и правительства Германии, короче говоря, германская реакция, будут предоставлены своим собственным силам, с которыми мы уж со временем справимся сами». В другой статье «Европейские рабочие в 1877 году», написанной в 1878 году, Энгельс пишет, что после русско-турецкой войны «завоевание русскими большей части Европейской Турции само является только прелюдией общеевропейской войны. Либо на предстоящей европейской конференции (если эта конференция вообще соберется) России придется отступить от ныне завоёванных позиций настолько, что несоответствие между громадными жертвами и ничтожными результатами должно будет довести народное недовольство до неистового революционного взрыва, либо же Россия должна будет отстаивать свои новозавоёванные позиции в европейской войне. Страна, истощившая более половины своих сил, не даст правительству возможности вести такую войну, — каков бы ни был её конечный результат, — без существенных уступок народу. А такие уступки при вышеописанной ситуации означают начало революции. Избежать этой революции русское правительство не в состоянии, если даже ему и удастся задержать её взрыв на год или два. Но русская революция означает нечто большее, чем простую смену правительства в самой России. Она означает исчезновение огромной, хотя и неуклюжей военной державы, которая со времен французской революции являлась становым хребтом объединенного европейского деспотизма. Она означает освобождение Германии от Пруссии, ибо Пруссия всегда была креатурой России и существовала, только опираясь на нее. Она означает освобождение Польши. Она означает пробуждение малых славянских народностей Восточной Европы от грез панславизма, взлелеянных среди них нынешним русским правительством. И она означает начало активной национальной жизни самого русского народа, а вместе с тем возникновение настоящего рабочего движения в России. Словом, она означает такое изменение во всем положении Европы, которое рабочие всех стран должны с радостью приветствовать как гигантский шаг по пути к их общей цели — всеобщему освобождению труда». А в другой статье, написанной в том же году «Рабочее движение в Германии, Франции, Соединённых штатах и России» Энгельс с нетерпением ожидает крестьянской революции в России уже в самые ближайшие годы: «В общем, мы имеем налицо все элементы русского 1789 года, за которым неизбежно последует 1793 год. Каков бы ни был исход войны, русская революция уже назрела и вспыхнет скоро, — может быть, в этом году; она начнется, вопреки предсказаниям Бакунина, сверху, — во дворце, в среде обедневшего и frondeuse [фрондирующего] дворянства. Но раз начавшись, она увлечёт за собой крестьян, и тогда вы увидите такие сцены, перед которыми побледнеют сцены 93-го года. А раз уж дело дойдет до революции в России — изменится лицо всей Европы. Старая Россия была до сих пор огромной резервной армией европейской реакции; она действовала в качестве таковой в 1798, 1805, 1815, 1830, 1848 годах. А когда эта резервная армия будет уничтожена — вот тогда посмотрим, как обернётся дело».
  Таким образом, по мнению Энгельса, последовательность должна быть следующей: разрушение Российской империи, а затем пролетарская революция в Европе. Поэтому большевики в точности следовали доктринам марксизма, когда без всякой жалости сносили всю российскую государственность до основания. Зачем было жалеть Российскую империю, когда впереди победа пролетариата над буржуазией во всей Европе. Какие бедствия разрушение всего уклада жизни принесёт народам России — ни классиков марксизма, ни большевиков не интересовало. Маркс с Энгельсом не любили ни Россию, ни русских людей. Вообще-то говоря, они никого не любили. Те люди, которые затевали революцию в 1917 году были настоящими марксистами. Они боролись за победу некоего абстрактного пролетариата против столь же абстрактной буржуазии. Им не было дела до судьбы отдельного человека. Вместо слова народ они употребляли термин «массы». Сколько людей погибнет в ходе революции — их не интересовало, так же, как им было наплевать на горе и поломанные судьбы. Марксизм-ленинизм — идеология, пренебрежительно относящаяся к человеку.
  Как известно, во время Первой мировой войны большевики в соответствии с идеями Маркса и Энгельса ставили задачу поражения Российской империи, которая, по их убеждениям, мешала началу революции в Европе.  

Запад есть Запад, Восток есть Восток, и нам не сойтись никогда


  Вопрос о геополитической ориентации России обсуждается уже не одно столетие. Россия — это Восток или Запад? Здесь деление простое: если Россия не Запад, а точнее — не Европа, то, следовательно, она - Восток. Даже если говорят, что Россия — нечто особенное, то всё равно — Восток. Потому, что не Запад. Вот если спрашивают: Россия — это Европа или Азия, то тогда мы говорим, что мы не Европа, то есть не Германия, Франция, Чехия и так далее; но мы и не Азия, то есть не Китай, Япония, Индия и так далее. Мы рядом с Европой и рядом с Азией, и потому — Евразия. А что такое Восток? Восток, который имеют в виду, когда его противополагают Западу, есть преемственность переднеазиатских культур, идущих непрерывно от шумерской древности до современного ислама. Древние греки боролись с ним, как с Персией, побеждали его, но и отступали перед ним духовно, пока, в эпоху Византии, не подчинились ему. Западное средневековье сражалось с Востоком и училось у него в лице арабов. Русь создавалась на окраинах двух культурных миров: Востока и Запада. Русь знала Восток в двух видах: языческом и православном. Если она утверждала своё своеобразие, то чаще подразумевая под ним своё православно-византийское наследие; но последнее тоже было сложным. Византийское православие было, конечно, восточным христианством, но прежде всего оно было христианством; кроме того, с этим христианством связана изрядная доля греко-римской традиции. И религия, и эта традиция роднили Русь с христианским Западом даже тогда, когда она не хотела и слышать об этом родстве, что в прежние, что в нынешние времена.
  Отношение к Западу в чисто человеческом отношении, то есть к живущим там людям, является предметом бесконечных споров. Здесь, конечно, преобладает эмоциональная сторона. Подавляющее большинство жителей России никак не контактирует с иностранцами. Отношение к другим странам и народам у нас, как впрочем и в других странах, формируется из книг, фильмов, газет, телевидения, радио, Интернета, рассказов очевидцев, сплетен и устойчивых стереотипов. Поскольку с рядовыми заграничными гражданами мы не встречаемся, отношение других стран к нашей, зачастую определяется политиками, которые принимают решения, ведущие к хорошим или плохим отношениям с Запада с Россией.
  Если смотреть ретроспективно, отношение к России со стороны Запада, и прежде всего Европы, было большей частью негативным. В религиозном смысле православное русского государство представлялось европейским католикам еретическим, исповедующим неправильную веру. Иностранцы, приезжавшие в Россию в допетровское время, видели более низкий уровень бытовой культуры, отсутствие науки, живописи, музыки, театра, которые в ту пору быстро развивались в Европе. Поэтому о русских складывалось впечатление как о менее цивилизованном, полуварварском народе. После реформ Петра европейское просвещение и культура если и проникли в Россию, то только в Петербург и в ограниченной мере в некоторые губернские города. После событий в России в 1917 году Европа опасалась России, поскольку та имела намерение перенести социалистические преобразования на Запад, что неизбежно привело бы к изменению государственного строя в европейских государствах. После Второй мировой войны эти страхи усилились из-за огромной советской военной мощи. После распада Советского Союза к России некоторое время относились без особого внимания, но когда она восстановилась после экономического упадка и вернула должную боеспособность своей армии, на Запад вернулись все страхи и предубеждения, которые были в отношении России все последние столетия. Нет оснований сомневаться в том, что взаимоотношения России и Запада всегда будут настороженными, с постоянными периодами улучшения и ухудшения, и никогда не будут дружественными.
  Вот характерное описание отношения России и Запада: «В Европе стали много говорить и писать о России. Оно и неудивительно: у нас так много говорят и пишут о Европе, что европейцам хоть из вежливости следовало заняться Россией.... И сколько во всём этом вздора, сколько невежества! Какая путаница в понятиях и даже в словах, какая бесстыдная ложь, какая наглая злоба! Поневоле родится чувство досады, поневоле спрашиваешь: на чём основана такая злость, чем мы её заслужили? Вспомнишь, как того-то мы спасли от неизбежной гибели; как другого, порабощённого, мы подняли, укрепили; как третьего, победив, мы спасли от мщения и так далее. Досада нам позволительна; но досада скоро сменяется другим, лучшим чувством – грустью истинной и сердечной. В нас живёт желание человеческого сочувствия; в нас беспрестанно говорит тёплое участие к судьбе нашей иноземной братии, к её страданьям, так же как к её успехам; к её надеждам, так же как к её славе. И на это сочувствие, и на это дружеское стремление мы никогда не находим ответа: ни разу слова любви и братства, почти ни разу слова правды и беспристрастия. Всегда один отзыв – насмешка и ругательство; всегда одно чувство – смешение страха с презрением. Не того желал бы человек от человека. Трудно объяснить эти враждебные чувства в западных народах, которые развили у себя столько семян добра и подвинули так далёко человечество по путям разумного просвещения... Странно, что Россия одна имеет как будто бы привилегию пробуждать худшие чувства европейского сердца. Кажется, у нас и кровь индоевропейская, как и у наших западных соседей, и кожа индоевропейская (а кожа, как известно, дело великой важности, совершенно изменяющее все нравственные отношения людей друг с другом), и язык индоевропейский, да еще какой! самый чистейший и чуть-чуть не индийский; а всё-таки мы своим соседям не братья. Недоброжелательство к нам других народов, очевидно, основывается на двух причинах: на глубоком сознании различия во всех началах духовного и общественного развития России и Западной Европы и на невольной досаде перед этой самостоятельной силой, которая потребовала и взяла все права равенства в обществе европейских народов. Отказать нам в наших правах они не могут: мы для этого слишком сильны; но и признать наши права заслуженными они также не могут». Эти слова совершенно точно описывают современное отношение Европы к нашей стране, а ведь это цитата из статьи философа, историка и писателя Алексея Степановича Хомякова (1804-1860) «Мнение иностранцев о России», написанной ещё в 1845 году. Более 170 лет прошло, а ничего не изменилось в отношении к нам со стороны европейцев. И нет никаких причин надеяться, что оно когда-нибудь изменится.
  В XXI столетии ведущую роль в возбуждении одних народов против других стали играть средства массовой информации. Журналисты часто выходят за рамки простого освещения событий и предоставления проверенной информации. Они стремятся формировать общественное мнение, получая за это деньги от правительств или от своих хозяев. Эта проблема довольно старая. О ней, в частности, писал ещё Чичерин в 1881 году в записке «Задачи нового царствования»: «В настоящее время руководителем общественного мнения становится всякий фельетонист, владеющий несколько бойким пером и умеющий посредством скандалов и задора привлечь к себе внимание публики. Тут не нужны ни знание, ни ум, ни даже талант: достаточно бесстыдства, которое в газетной полемике всегда возьмет верх среди общества, не привыкшего к тонкому анализу и оценке мысли». Он считал, что свобода периодической печати составляет необходимую принадлежность представительных учреждений; без них она становится разлагающим элементом общественного организма».
  В настоящее время основным источником информации о российской жизни являются заграничные журналисты. Но вот откуда они черпают свои сведения? Они пребывают, главным образом, в обеих российских столицах и в крупных городах. Встречаются, в основном, с небольшой частью общества, которая числит себя за интеллигенцию и оппозицию. Эти люди относятся с неприязнью к российскому правительству, к российской жизни. Такой выбор иностранных журналистов понятен. На Западе считают, что в России нет свободы слова, оппозиционерам трудно высказать своё мнение, и долг западных газет и телевидения дать таким людям возможность высказать свои взгляды. Западные журналисты полагают, также, что большинство населения не любит особенно размышлять о справедливости российской жизни и доверяют государственным средствам массовой информации, которые, по убеждению Запада, говорят не всю правду. Предполагается, что только образованная и критически мыслящая часть интеллигенции имеет своё мнение, вот это мнение и нужно донести западному обывателю. Поэтому иностранные журналисты общаются, преимущественно, с оппозиционерами, настроенными на западные ценности, пребывая в иллюзии, что в России много недовольных политическим режимом, который, вследствие этого, не сегодня-завтра рухнет. Такой оппозиционный человек беседует с иностранцем и говорит: «Да, я знаю, что я человек порядочный, я вполне верю вашим словам; но знали бы вы какого стоило мне труда сделаться таким, каким вы меня видите, из какой глубины я вырос, из какого народа я вышел!». Современный российский оппозиционер-западник есть человек, презрительно относящийся к началам и элементам русской народной жизни, видящий в русском народе только грубую и косную массу, которую нужно цивилизовать при помощи средств, целиком заимствованных из Европы или США, и вылепить из него, как из послушной глины, нечто, напоминающее или англичанина, или немца или американца.
  Таким образом, заранее настроенные негативно по отношению к нашей стране журналисты, приехав в Россию, ищут подтверждения своим предубеждениям, находят их и тем самым подтверждают своё первоначальное мнение. Представьте себе: вы рассказываете какую-то небылицу. Она кажется другим интересной, её передают ещё кому-то, те — далее, и в итоге вы слышите, как все говорят об этом, а раз все говорят, то и вы сами начинаете в это верить.
  Некоторые из особенно недовольных своей жизнью покидают отечество, и находясь за его пределами, плетут всякие небылицы о российской политической жизни и мечтают, что когда-нибудь Россия сама по себе превратится в подобие Запада. О таких людях, которые были во все времена, Хомяков писал ещё почти два столетия назад: «Часто видим людей русских и, разумеется, принадлежащих к высшему образованию, которые без всякой необходимости оставляют Россию и делаются постоянными жителями чужих краев. Правда, таких выходцев осуждают, и осуждают даже очень строго. Мне кажется, они заслуживают более сожаления, чем осуждения: отечества человек не бросит без необходимости и не изменит ему без сильной страсти; но никакая страсть не движет нашими равнодушными выходцами. Можно сказать, что они не бросают отечества или, лучше, что у них никогда отечества не было. Ведь отечество находится не в географии. Это не та земля, на которой мы живём и родились и которая в географических картах обводится зелёной или жёлтой краской. Отечество также не условная вещь. Это не та земля, к которой я приписан, даже не та, которою я пользуюсь и которая мне давала с детства такие-то или такие-то права и такие-то или такие-то привилегии. Это та страна и тот народ, создавший страну, с которыми срослась вся моя жизнь, всё мое духовное существование, вся целость моей человеческой деятельности. Это тот народ, с которым я связан всеми жилами сердца и от которого оторваться не могу, чтобы сердце не изошло кровью и не высохло» («Мнение русских об иностранцах»).
  Хомяков отмечал в той же статье: «Точно так же должно признаться, что англичане, часто весьма образованные, выказывают неожиданное невежество на счёт многих вещей в чужих землях и в жизни других народов; это особенно заметно, когда дело доходит до России». Они и сейчас выказывают такое же невежество. Чтобы убедиться в этом, достаточно почитать британские газеты.
  Значительную часть своего времени иностранные журналисты проводят в своей профессиональной среде, обмениваясь добытыми сведениями. Вот ещё один отрывок из той же статьи Хомякова: «Нередко нас посещают путешественники, снабжающие Европу сведениями о России. Кто побудет месяц, кто три, кто (хотя это очень редко) почти год, и всякий, возвратясь, спешит нас оценить и словесно, и печатно. Иной пожил, может быть, более года, даже и несколько годов, и, разумеется, слова такого оценщика уже внушают бесконечное уважение и доверенность. А где же пробыл он во всё это время? По всей вероятности, в каком-нибудь тесном кружке таких же иностранцев, как он сам. Что видел? Вероятно, один какой-нибудь приморский город, а произносит он свой приговор, как будто бы ему известна вдоль и поперек вся наша бесконечная, вся наша разнообразная Русь. К этому надобно еще прибавить, что почти ни один из этих европейских писателей не знал даже русского языка, не только народного, но и литературного, и, следовательно, не имел никакой возможности оценить смысл явлений современных так, как они представляются в глазах самого народа; и тогда можно будет судить, как жалки, как ничтожны бы были данные, на которых основываются все эти приговоры, если бы действительно они не основывались на другой данной, извиняющей отчасти опрометчивость иностранных писателей, — именно на собственных наших показаниях о себе». Всё сказанное вполне соответствует нашей действительности. Многим журналистам в России даже и не нужно знать русский язык, поскольку прозападно настроенные лица, с которыми они общаются, владеют английским языком. Некоторые люди убеждены, что человек, который говорит по-английски, образованнее того, кто говорит только по-русски. Запад во многом создаёт представление о России, основываясь, как писал Хомяков, «на собственных наших показаниях о себе». Но собеседники иностранных работников диктофона и клавиатуры отражают мнение лишь нескольких процентов населения страны. Потому взгляды и мнения большинства россиян проходят мимо западных журналистов, и, следовательно, их информация не является полностью достоверной.
  Наше же представление о Западе и людях, его населяющих, также может быть сильно искажённым. Здесь мы часто наблюдаем две крайности: восторженная и неприязненная. Многие люди, побывав в Европе, считают тамошних жителей исключительно доброжелательными и хорошо к нам относящимся. Но надо отметить, что туристы имеют дело, в основном, с обслуживающим персоналом, приветливость для которых являются частью профессии. Если наш соотечественник, спросив кое-как на улице как пройти к такому-то месту у случайного прохожего, получит с вежливой улыбкой указание рукой нужного направления, так он уже и умиляется приветливостью местных жителей. Как правило, человек, попав в другую страну, не понимает, да и не может понять её жизни. Он смотрит на неё, но живет сам по себе, сам для себя; он проходит по чужому обществу, но он не член того общества; он двигается между народами, но не принадлежит ни к одному. К тому же надобно прибавить ещё другое замечание: нравственное достоинство человека проявляется только в обществе, а общество есть не то собрание людей, которое нас случайно окружает, а то, с которым мы живём заодно. Конечно, в благоустройстве и удобстве жизни западные соседи превосходят нас, поэтому благоговение, с которым русский ходит и ездит по Европе, очень понятно.
  Но есть у нас люди и с другим отношение к иностранцам с Запада. Зная из телевидения о кознях западных политиков против отечества, они испытывают неприязнь ко всем, кто живёт западнее Украины и Белоруссии. Поскольку нас на Западе без устали ругают, то и мы занимаемся тем же в ответ. Наше телевидение ежедневно показывает ожесточённые беседы политиков, политических экспертов, а также тех, кто так себя называет, на единственную тему: как плох Запад вообще и отдельные страны в частности. В этой негативной атмосфере трудно остаться объективным. Но по ту сторону, надо признать, занимаются тем же самым. Это взаимное охаивание было вчера, есть сегодня и будет завтра. Нет никаких оснований полагать, что ситуация когда-нибудь изменится.
  Как же нам относится к европейцам? Русскому человеку обидно встречать вражду там, где хотелось бы встретить чувство братской любви. Но чего нет, того нет и не будет. Полной любви и братства мы ожидать от них не можем, но вправе могли бы рассчитывать на уважение. Приходится признать, что наши взгляды на мир заметно отличаются, и так будет, возможно, очень долгое время, а возможно и всегда. Мы — разные люди. Запад есть Запад, Восток есть Восток, и нам не сойтись никогда. Но независимо от их отношения к нам, неразумно бы было не ценить того множества полезных знаний, которые мы уже взяли и ещё возьмём из неутомимых трудов западного мира, а пользоваться этими знаниями и говорить о них с неблагодарным пренебрежением было бы не только неразумно, но и нечестно.
  Если посмотреть на историю наших отношений с Европой, всегда ли они были напряжёнными? Конечно, нет. Начнём с того, что было время, когда мы с западными народами почти не соприкасались, так что и поводов для вражды не было. В XVII веке восточная граница европейского мира проходила на востоке Польши. В течение нескольких веков Русь жила общей жизнью, хотя несколько и разделённой религиозно, с восточной окраиной католического мира. Польша, Венгрия, Чехия, Германия, скандинавские страны далеко не всегда были врагами, но часто - союзниками, а то и родичами русских князей — особенно в Галиче и Новгороде.
  Но для запада Европы Россия была краем света. Георг Тектандер фон дер Ябель, которого император Рудольф II в 1602 году отправил с посольством в Персию, позже составил отчёт, который был опубликован под названием: «Путешествие в Персию через Московию». Читать отчёт крайне интересно, особенно если сравнить, как пишет современная западная печать. Отношение к России, как к дикой стране нисколько не изменилось. Вот Георг пересёк границу Европы: «И так, мы отправились отсюда [из Вильно] на Москву и прибыли в город, выстроенный весь из дерева, называемый Минском, принадлежащий также полякам, и коего жители народ до того злодейский, преступный и необузданный, что нельзя и выразить. Тамошний начальник или староста велел нас расспросить, откуда мы и куда направляемся; получив в ответ от моего господина, что он Посол от Римского Императора к Великому Князю Московскому, он стал смеяться и издеваться над нами, говоря: неужели же Римский Император не может иметь другом, какого либо иного, более значительного властелина, чем московита». Таким образом, сам по себе народ, русский, — злодейский и необузданный, а староста, естественно — поляк, с презрением отзывается о российском государе. Да и сейчас такое же отношение и к народу и к правительству России.
  Из Орши Георг направился в первый русский город — пограничный Смоленск: «Утром рано, когда мы захотели двинуться дальше, пошел такой дождь и вместе с ним снег, как редко бывает. И не смотря на такую ненастную погоду нам пришлось ехать далее, хотя, впрочем, начиная с сего места и вплоть до Москвы, путешествие крайне затруднительно, даже и в хорошую погоду, по причине плохого состояния дорог и гатей, которых насчитывается более шестисот, длиною, в иных местах, более мили, и весьма расстроенных. За сим, 19 октября, мы прибыли в Смоленск...представляющий собою большой, широко раскинувшийся город, выстроенный из дерева. Он лишь шесть лет, как окружен каменною стеною, весьма богат жителями и лежит на реке Днепре, которая делит город на две части. Он некогда принадлежал короне польской [Смоленск — старинный русский город], и уступлен московитам во времена польского короля Стефана Батория, дабы упрочить мир между поляками и московитами». Встречавших его русских Георг описывает довольно скупо: «сей народ от природы склонен ко лжи, обману и всякого рода порокам». А больше о них и сказать нечего. Однако Георг, как все европейцы, справедлив, и хо